Внимание и забота

Первая ночь на суше оказалась дольше, чем три года в глубине. Ёнми почти не спала, её тело, привыкшее к вечной колыбели океана, протестовало против непривычной статики. Каждое движение отзывалось непривычной тяжестью — будто каждый мускул, десятилетиями работавший против течений, теперь боролся с ничтожным сопротивлением воздуха. Простыни казались слишком сухими, и кожа просила влаги, воздух — слишком лёгким, почти невесомым, и Ёнми инстинктивно глотала его, словно боялась, что он закончится, а тишина — такой странной, лишённой фонового шума вечного движения вод, без шёпота течений и далёкого гула глубины. Хёнджин не отходил от неё. Он сидел рядом, подобно тени, сотканной из заботы, пока она дремала, чутко укутывая её в одеяло, когда её начинало знобить, словно хрупкий коралл, занесённый на чужой берег. Каждое мгновение его взгляд возвращался к серебристой трещине на её коже — отметине другого мира, её раны и ключа одновременно. Ёнми проснулась и первым делом провела рукой по ноге. Трещина стала ярче. Она знала: это часы. Каждый миг на суше сжигал её магию. «Сколько осталось?» — спросила она себя, глядя в окно на море. «Два дня? Полтора?» Она не знала точно. Никто из её рода никогда не возвращался, чтобы рассказать. — Ты смотришь на неё так, будто она сейчас исчезнет от твоего взгляда, — тихо сказала Ёнми, увидев Хёнджина, её голос был едва различим в ночной тишине. — Я смотрю так, будто хочу забрать её себе, чтобы ты не мучилась, — ответил он, его голос звучал низко и проникновенно. — Чтобы эта боль больше не терзала тебя. Она медленно повернулась к нему, и в её глазах, отражающих лунный свет, мелькнула тень усталости. — Нельзя забрать магию другого мира. Она — часть меня, неотделима, как соль от воды. — Тогда я буду рядом, когда она будет болеть. Я буду твоим якорем, когда тебя начнёт уносить. Он не лёг в другой комнате, не позвал служанок, у которых могла бы найтись помощь или просто тёплое человеческое участие. Он просто остался. Она спала так, как родилась, совершенно обнажённая, и Хёнджин не смел нарушить её покой, лишь оберегал. Когда она замёрзла под утро, настолько, что её тело стало дрожать, он лёг рядом — поверх одеяла, осторожно, будто боялся причинить ей вред, будто сам был хрупкой раковиной, которую мог случайно раздавить. Она замерла на секунду, ощущая его присутствие — не вторжение, но защиту. Напряжение, сковывающее её, стало ослабевать. Потом, повинуясь неведомому импульсу, она придвинулась ближе. Его тепло оказалось неожиданно спокойным. Не как обжигающий огонь, несущий опасность. Как якорь, вбитый в дно, обещающий неподвижность и безопасность. — Ты не боишься? — прошептала она, её голос был полон хрупкости. — Не боишься меня… или того, что я принесла с собой? — Боюсь, — честно ответил он, голос дрогнул от искренности. — Боюсь за тебя. Но не тебя. Этой ночью они спали в одной кровати. Без страсти, без желания, которое могло бы сжечь их обоих. Только с переплетёнными пальцами, молчаливым обещанием поддержки и едва уловимым ароматом его кожи, смешанным с запахом моря, который всё ещё витал вокруг неё. Утром её разбудил запах. Незнакомый, тёплый, совершенно чуждый Она посмотрела на себя, внезапно осознав свою наготу. Ощущение прошлого дня, когда Хёнджин заботливо накрыл её одеялом, всплыло в памяти. Но сейчас они были одни, в этой утренней тишине, только два существа, встретившиеся на пороге мира. Она не чувствовала себя потерянной или уязвимой. Напротив, в его присутствии, спокойном и оберегающем, она чувствовала себя в безопасности. — Ты не против, что я так… выгляжу, — она не закончила, но он понял. — Я понимаю, — просто ответил он, предлагая ей салфетку. У тебя пока ещё нет здесь одежды. — А это… что? — она села, нахмурившись, пытаясь понять природу этого нового ощущения. — Завтрак, — он улыбнулся, и его улыбка осветила комнату, словно первый луч солнца. Он принёс поднос: румяный хлеб, янтарный мёд, сочные фрукты, мягкий сыр и травяной настой, источающий тонкий аромат. Она осторожно взяла кусочек хлеба. Понюхала, словно ожидая уловить запах жизни, волн, подводных растений. — Он не живой. — К счастью, — усмехнулся он, понимая её чужеродность. — Это даст тебе силы. Она откусила. Замерла. Медленно прожевала, её лицо выражало смесь удивления и чего-то похожего на обиду. — Он сухой. Твёрдый. — Это лучший хлеб во дворце, — настаивал он, наблюдая за её реакцией с интересом. — Дары моря были мне ближе, чем этот сухой хлеб, — пробормотала она, и в её голосе проскользнула нотка тоски. Он рассмеялся впервые за несколько дней – искренне, от всего сердца. Но потом она попробовала мёд. И её глаза расширились, наполненные детским восторгом. — Это… сладкая соль? — Почти. Она лизнула каплю с пальца — и невольно улыбнулась. — Это опасно. — Почему? — Я могу привыкнуть. Привыкнуть к этой сладости, к этому новому миру. Он наблюдал, как она пробует фрукты — осторожно, будто они могли укусить её в ответ. С каждым новым вкусом в её лице появлялось что-то детское, удивлённое, словно она открывала для себя целую вселенную. И он понимал: она действительно пришла в его мир. Позже он принёс одежду. Не роскошные платья, не наряды для балов, которые могли бы ослепить её своей чужеродностью. Простое светлое платье из мягкой ткани, словно сотканное из солнечного света. — Это… для меня? — она провела пальцами по ткани, ощущая её гладкость и тепло. — Люди не ходят голыми или в плащах по дворцу, — мягко сказал он. — Это поможет тебе слиться с этим миром. Она смотрела на платье так же, как ночью на свои ноги — с опаской и недоверием. — А если оно меня задушит? Если ткань окажется чужой, как этот воздух? — Я помогу. Я буду рядом. Он отвернулся, давая ей пространство, уважая её хрупкую независимость. Но всё равно чувствовал каждое её движение, напряжение, которое пробегало по её телу, когда она пыталась облачиться в незнакомую одежду. Ткань шуршала тихо, словно робко. — Оно странное, — сказала она, её голос звучал приглушённо. Он повернулся. И замер. Платье спадало мягкими линиями, подчёркивая её хрупкость, но в то же время придавая ей новую грацию. Она выглядела… не как русалка, потерявшая свой дом, и не как человек, ещё не освоившийся в нём. Она выглядела как нечто между, как мифическое существо, сошедшее со страниц древних мифов. — Ты слишком внимательно смотришь, — тихо заметила она, почувствовав его взгляд. — Я проверяю, не душит ли, — ответил он, не отводя взгляда. В его глазах читалось восхищение и лёгкое беспокойство. Она сделала шаг. Почти уверенно, словно проверяя прочность ткани под ногами. Он тут же оказался рядом, подхватив её руку. — Медленно. Не торопись. — Я не разобьюсь, — упрямо сказала она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Я всё равно буду тебя держать. Я не дам упасть. Вечером боль усилилась. Трещина снова засветилась серебром, отзываясь пульсирующей болью, которая пронзала её насквозь. Она зажмурилась, сжимая зубы, пытаясь заглушить крик. — Ёнми. Он опустился перед ней, осторожно касаясь её рук, словно пытаясь прогнать боль прикосновением. — Посмотри на меня. Она открыла глаза. В них было всё море — его безбрежность, его мощь, его неукротимость. И страх, холодный, пронизывающий. — Оно всё равно чувствует нас, — прошептала она, слова срывались с её губ. — Чудовище. Оно не забыло. Он сжал её ладони крепче, его пальцы переплелись с её. — Тогда пусть знает. Пусть чувствует. Пусть знает, что я не отпущу тебя. Я буду защищать тебя, как защищал бы свой самый драгоценный клад. Тишина повисла между ними, густая, наполненная невысказанными словами и чувствами, которые невозможно было удерживать бесконечно. Слишком близко. Слишком много тепла, слишком много страха, слишком много надежды. Она первой приблизилась. Медленно, словно ступая по тонкому льду, её пальцы коснулись его лица, ощущая тепло его кожи. — На суше… люди так выражают привязанность? Или это прощание? Он не ответил словами. Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось её губ. И их губы встретились. Не жадно, не резко, не требующе. Тепло. Мягко. Как прикосновение к воде на рассвете, когда она лишь начинает пробуждаться. Ёнми замерла на секунду, ощущая новую волну незнакомых ощущений. А потом её дыхание изменилось. Она ответила. И в этот момент, когда их губы сомкнулись, трещина на её коже не засветилась. Не вспыхнула. Не причинила боли. Вместо этого по коже разлилось едва заметное тепло, словно море, отступая, оставило на берегу лишь ласковый след. Морское дно не ревело, ветер не ломал окна. Мир… будто позволил им. Когда они отстранились, она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными удивления и вновь обретённого чуда. — Это… приятно. Он тихо усмехнулся, его взгляд был полон нежности. — Обычно да. Она коснулась своих губ, словно проверяя, настоящие ли ощущения, или это всего лишь сон. — Тогда чудовище ошибается. Оно не должно было так думать. Он осторожно коснулся её лба своим, их лбы соприкоснулись. — Или оно чего-то ждёт. Или чего-то боится. За окнами действительно стало слишком тихо. Но в эту ночь они снова легли в одну кровать. Ближе, чем раньше, их тела соприкасались, словно два магнита. И если глубина наблюдала — она впервые не вмешалась. Пока.