Глава 4. Часть 3. Я же обещал

[Заметка терапевта, октябрь 1999 г.]

{Ты доказываешь любовь, вместо того чтобы просить её, потому что просить казалось невозможно, а быть сильным — необходимо.}

Драко показалось, что он оглох. В ушах плескалась кровь, а внешний мир вдруг отодвинулся куда-то за толстое французское заклятье, став глухим, далёким и инородным. Он вышел из читальни, тщательно контролируя каждый шаг и едва помня себя. За дверью его перехватила гувернантка, засыпав вопросами: что случилось, удалось ли выяснить хоть что-нибудь и почему он такой бледный. Когда Малфой проигнорировал уже пятый вопрос, наставница осторожно положила ладонь ему на плечо. Юноша резко стряхнул её руку, напрочь забыв про желание извиниться, и бросился прочь. Не помнил Драко, как оказался в своей комнате. Понятия не имел, когда и как успел выставить Топси. Не смог бы воспроизвести, что творилось в собственной спальне, прежде чем он уставился невидящим взглядом в шестой дневник рода. Зато точно знал, что наложил Коллопортус, едва услышал шаги в коридоре. Кто настойчиво стучался — мисс Д’Гьяр, Топси, мама или, что хуже всего, сам отец, — юный волшебник так и не проверил. Любой разговор мог стать последней каплей, после которой достоинство Малфоев торжественно утонет в истерике. А истерить — нельзя. Люциусу в любом из вариантов нужен был сильный сын. Или преемник. Мысли кружили в голове не один час, будто стая пикси, радующихся чужому горю. Почему отец всё-таки передал ему дневники? Если Драко действительно его уговорил, то выходит, Люциус просто сдался под напором бушующего сына? Это даже на псевдо-правду теперь плохо походило. А если решение с самого начала принял Лорд Малфой и всё это время лишь подыгрывал самодовольному мальчишке, то… тогда зачем? Что вообще это должно было значить? Люциус готовил наследника? Будущего Лорда? В двенадцать лет?! Почему? Что произошло? Отец болен? Ему что-то угрожает? Проблемы в Министерстве? Он что-то узнал? Что-то нашёл? Что теперь скрывал? И заслужит ли Драко наконец правдивый ответ, если доберётся до последнего дневника? Голова гудела от вопросов и страшных догадок. Всепоглощающую тревогу смог поглотить сон. Как всегда — с Грейнджер. Они, ненамного старше реальности, прогуливались по заснеженному двору чужого поместья, кидались снежками и играли с собакой. Бред. Но Драко был благодарен этим бредовым картинкам за передышку в нервном круговороте мыслей о благополучии родителя и собственной судьбе. Проснулся Малфой уже с твёрдым намерением изучить историю рода лучше любого своего предшественника. Чтобы задавать только верные вопросы и давать исключительно верные ответы. Чтобы заслужить правду. Чтобы быть полезным отцу. Благодаря заданию мисс Д’Гьяр следующие два дня превратились для Драко в бесконечную карусель ностальгирующих лекторов. С куда большим энтузиазмом — продиктованным в значительной мере страхом, нежели жаждой знаний, — юноша вернулся к дневникам, урокам с гувернанткой и разговорам с портретами. Все вокруг непрерывно говорили, спорили, поучали, вспоминали, проверяли и непременно считали своим долгом вставить последнюю реплику. Словно весь Малфой-мэнор решил устроить двухдневный марафон: кто произведёт больше шума. С каждым новым собеседником Драко всё сильнее чувствовал себя сумасшедшим, помешанным и психопатом. Потому что за этой тысячей фактов, уроков и воспоминаний никто так и не отвечал на главный вопрос: что с Люциусом? На завтраке глаза то и дело косились к отцу. Люциус выглядел уставшим, задумчивым и… старым. Мальчик впервые заметил тонкие морщинки в уголках глаз родителей. Они ведь были всегда? Или появились только сейчас? Почему раньше мальчик никогда не видел, что родители — тоже вообще-то люди, которые могли уставать, недосыпать и переживать? — У тебя всё хорошо, солнце? — спросила мама, поймав его пристальный взгляд. — Да, — выдавил юноша, поспешно пряча глаза в тарелку. — А у вас? Родители переглянулись, удивлённые внезапным интересом. — Да, разумеется. — Нарцисса мягко улыбнулась, но мгновением позже, точно вспомнив что-то, бросила укоризненный взгляд на мужа. — Гринграссы были крайне расстроены, что вы оба не смогли польстить им своим приездом. — Ты же знаешь, дорогая, — не отрываясь от газеты, Люциус задумчиво перебирал пальцы супруги, — я слишком занят в последние дни. Ты сама прибавила мне забот. — Он перевернул страницу «Ежедневного пророка», отпил чай и устало хмыкнул. — Едва ли я успел бы вернуться. Да и не люблю эти бессмысленные сплетни за чаем. — Конечно. Знаю, — кивнула Нарцисса, с нежностью рассматривая лицо мужа. — Главное, чтобы успели… Незаконченную мысль мама оставила подвешенной. Никто не стал переспрашивать. От вишневого пудинга Драко отказался. Сердце билось тихо, словно даже ему приходилось делать перерывы между словами родителей. Чем так занят отец? Какие именно заботы прибавила ему мама? Куда глава рода постоянно уходит? Юноша почти спросил: набрал воздух в грудь, поднял глаза и даже заставил перестать трястись подбородок. Но вместо слов зажевал брускет. И сам бы не назвал причину молчания. Наверное, боялся не ответа, а успокаивающей лжи отца. Едва мысли об уходе родителя вновь просачивались в голову, мальчик сбега́л в уборную. Там переводил дыхание, умываясь ледяной водой и вдавливая глазные яблоки с непрошенным жжением в череп. Тем не менее упорно возвращался к лекторам — к тем, у кого предполагал выторговать ответы. Однако и покойники участвовать в уроке не спешили: отвечали уклончиво, перебрасывали вопросы друг другу и с поразительным единодушием делали вид, что именно сосед по портретной галерее знает куда больше. Драко вынужден был бегать по поместью, подобно эльфам, и наизусть выучить свою тираду про право наследника знать историю собственного рода. Сильвестр после получаса препирательств всё-таки рассказал о ловушках на границах поместья. Но стоило юноше спросить про потайные комнаты, как предок тут же важно перенаправил его к собственному отцу — строителю мэнора. Квинт долго уверял, что за восемь веков всё забыл, пока под напором мальчика не выдал несколько тайных проходов, связь каминов и пару скрытых полок в библиотеке. После чего с достоинством оговорился, что остальное «узнает только Глава Рода». Наследник не стал сообщать, что именно эта перспектива в последнее время нравилась ему меньше всего. На вопрос о магглах предок лишь хрипло заметил, что за всё время ни один из них не пришёл в Малфой-мэнор добровольно. Драко кивнул без единой эмоции и отправился дальше. Фаустин оказался не менее бесполезен: вместо восточной магии он, со знакомым упоением, рассказывал о собственной несравненности, сетовал на утраченные знания, которые добывал с таким трудом, а потомки с таким же усердием проигнорировали. Кольцо Тита он и вовсе назвал безделушкой, которую когда-то обменял на бутылку арака. Мальчик с размаху врезал себе ладонью по лбу: именно этим напитком Фаустина и отравили. О собственной смерти, как и о делах мэнора того времени, Фаустин, разумеется, ничего не знал. И с готовностью отправил Драко к сыну. Криспиан, как помнил мальчик по дневникам, считался мастером чар памяти — единственного искусства, которое Малфои действительно переняли у восточных магов. А его портрет висел в кабинете главы рода. Мысль навестить родителя вне отведённого времени показалась оправданной. Юноша быстрым шагом направился к кабинету, распахнул дверь, едва стих стук, и решительно переступил порог, уверенный, что получит похвалу за инициативность. — Отец, я… В горло ударил запах гари, запечатывая слова и мысли. Люциус стоял у камина, стряхивая с мантии золу. Чуть прищурился, бросил взгляд на часы и настороженно спросил: — Что случилось? Драко пробежался взглядом по предкам на стенах, также с опаской осматривающих вошедшего. За спиной отца громоздились стопки пергаментов и коробки с тщательно упакованными предметами. Мальчик прикрыл глаза и вдохнул глубже, отчётливо ощущая въедливый и горький запах недавнего горения. В простенке между окнами потухал чёрный мраморный камин — единственный источник тепла, который Люциус признавал достойным своего кабинета. Над решёткой темнел фамильный герб, вырезанный из цельной яшмы. Когда-то, лет в шесть, Драко бросил в огонь этого камина письмо Теодора, спасая его от материнского любопытства. В итоге едва не подпалил ковёр. Отец тогда не стал допрашивать и даже не повысил голос, только сказал: «Учись скрывать следы». С тех пор мальчик не раз видел, как Люциус выходит из зелёного пламени именно этой арки, и давно понял: ценили здесь камин вовсе не за тепло. Запах гари шёл от камина. Или от того, что в нём только что исчезло. — Я… — вновь начал Драко, возвращая взгляд на отца. Слова соперничали, толкались, мешая друг другу выбраться наружу. — Ты… Могу я… Люциус вопросительно вскинул брови, вздохнул и, сунув руки в карманы, чуть склонил голову. — Драко, нельзя врываться ко мне в кабинет, если не произошло чего-то действительно из ряда вон выходящего. Тебе пять лет, что ли? Развернувшись на каблуках, он быстрым шагом пересёк кабинет. Подол парадной мантии был испачкан грязью, тогда как туфли, вопреки здравому смыслу, сверкали чистотой. Будто Лорд Малфой очень старательно заметал следы, но в какой-то момент банально перестал успевать. — Я спешу, — хрипло бросил он, один за другим уменьшая предметы из коробки и раскладывая их по внутренним карманам мантии. — Вернусь к твоему отчёту, тогда и поговорим. Следы были. Но не те. — Но я… Куда ты? — выдохнул Драко, уже забыв, зачем вообще пришёл. Что происходит? Почему отец такой грязный? Почему суетливый? Где был? Куда идёт? Зачем? Люциус глянул через плечо, покосился на портреты и бросил короткое: — Выйди. — Я могу помочь! Драко шагнул ближе, но почти так же быстро отскочил назад, когда родитель, вновь всколыхнув мантией, призвал к себе трость и указал ею на дверь. — Я сказал тебе покинуть мой кабинет, — прогремел он, в полшага заслоняя собой стол и то, что прятал в карманы. Поджав губы, мальчик выскочил быстрее, чем успел заметить хоть что-нибудь ещё. Остановился только спустя несколько поворотов. Грудь ходила ходуном, горло першило, пальцы дрожали. Две книги. Осталось всего две книги, и отец расскажет всё. Надо потерпеть. Надо знать своё место, не путаться под ногами и стать полезным. Заслужить ответы. Потому что просто быть сыном, очевидно, уже недостаточно. Значит, следует быть наследником. До урока мисс Д’Гьяр оставался всего час, и мальчик вновь нырнул в семнадцатый век, которым был заполнен шестой дневник. Спор с Люциусом I быстро скатился к привычному оправданию гордыни: несостоявшийся брак с маггловской королевой тот называл политическим триумфом. Клавдий не упустил случая посмеяться над отцом, а закончилось всё очередной семейной перебранкой. Совет Тита наконец начал приносить плоды. Вместо бессмысленных разговоров Драко исписал несколько пергаментов вопросами, заставляя предков отвечать по существу, а всякую попытку свернуть в многовековые обиды безжалостно обрывал коротким: — Силенцио. Сначала предки пытались возмущаться, но как ни странно, это сработало.        Чем больше фактов юноша собирал, тем отчётливее понимал: секреты Малфоев никогда не прятали. Их попросту хоронили под слоями тщеславия, взаимных недовольств и бесконечной болтовни. Любая семейная тайна рано или поздно всплывала, если хватало терпения дослушать три поколения до конца. Дело было в другом: они умели отвлекать от них внимание. Как бы не хотелось, совсем уйти от истории не удалось. Мисс Д’Гьяр первым делом коснулась Ланкастерского и Салемского процессов над ведьмами, Тридцатилетней войны магглов в Германии и политических изменений, которые всё это вызвало уже в волшебном мире. — Волшебное сообщество на Международной Конфедерации Магов 1694-го года приняло «Статут о магической секретности». Думаю, вы уже знаете, что это значит, не так ли? — Международный закон, запрещающий волшебникам взаимодействовать с магглами, — кивнул Драко, отбивая пером по пергаменту неровный ритм. — До этого мы жили среди них открыто. Потом решили, что удобнее жить порознь. И появился отдельный мир. — Появился не просто отдельный мир, — уложив сцепленные пальцы на столе, поправила гувернантка. — Появилась собственная политика. До этого магическим обществом управлял Совет Волшебников. Пока волшебники жили среди магглов, они подчинялись маггловским законам, пусть и с оговорками. А после образовалось самостоятельные Министерства Магии в каждой стране.        Драко кивнул, вспоминая прочитанный шестой том, в котором Малфои описывали эти события, не как победу здравого смысла, а как финансовую катастрофу. Шесть столетий они торговали с магглами, влияли на их знать, заключали сделки, выстраивали связи. А потом Статут одним росчерком пера объявил привычный мир вне закона. До Октавиана мальчик так и не добрался. Тот, судя по дневникам, искал лазейки, чтобы сохранить старые торговые схемы и политическое влияние семьи. Не поговорил юноша и с Августом — одним из участников МКМ. Оба предка были сочтены более весомыми политическими лицами, которые могут поддержать диалог с гостями, не растрепав лишнего, а потому украшали стены гостиных в западном и южном крыле. Зато Лукреций, вступивший в управление родом уже после реформ, рассказывал как упрямство деда и отца стоило ему глаза. В результате пришлось ломать семейные привычки, перестраивать торговлю и заново учить Малфоев зарабатывать уже внутри волшебного мира. — Но ведь Статут поддержали не все, — заметил Драко. — Разумеется. — В глазах мисс Д’Гьяр мелькнул знакомый интерес. — У одних среди магглов оставались друзья, родственники, деловые партнёры. Другие просто слишком многое теряли: деньги, влияние, привычную власть. Любые перемены опасны для тех, кто уже успел занять удобное место. Драко едва заметно усмехнулся. Мисс Д’Гьяр умело выводила любой вопрос подопечного на заданную тематику урока. Но порой юноше казалось, что гувернантка вместо того, чтобы ускорить обучение, специально его растягивала, делая акцент на совсем не нужных деталях. — Первым министром магии стал Улик Гамп. Когда выяснилось, что одного Статута недостаточно, а соблюдать его необходимо, именно он в 1707 году разделил Министерство на департаменты. Назовёте их? — Отдел международного магического сотрудничества, — загибал пальцы мальчик. — Волшебная транспортировка, Отдел магических игр и спорта, Отдел регулирования и контроля за магическими существами, Отдел магических аварий и катастроф, Отдел магического правопорядка, Отдел тайн, Отдел магического образования и Отдел по делам магглов. Гувернантка сцепила руки за спиной и неспешно зашагала по кабинету, скользя взглядом по книжным полкам, словно ожидала, что без её ведома на них мог вырасти новый том. — После правления Гампа ещё четверть века Министерство придерживалось откровенно антимаггловского курса. Когда обнаружили Азкабан, второй министр магии, Дамокл Роули, избранный именно благодаря своей жёсткой позиции по отношению к магглам, распорядился отправлять туда всех преступников. По воспоминаниям современников, человеком он был… крайне неприятным: диктатором и садистом. Это вызвало осуждение со стороны МКМ, и Роули пришлось уйти в отставку. — Она посмотрела на Драко и слегка наклонила голову. — Ходили слухи, что он был дружен с Малфоями. — Ложь, — фыркнул Драко прежде, чем успел подумать. — Лукреций лишился глаза из-за западни, которую устроил министр, надеясь поймать фею покрупнее. Очень сомневаюсь, что после такого они распивали вино на одной веранде. Уголок губ мисс Д’Гьяр едва заметно дрогнул. Она неторопливо обошла ученика. — Возможно. Тогда… Персей Паркинсон? — лениво протянула ведьма. — Он пытался провести закон, запрещающий браки с магглами. Однако общество уже устало от антимаггловской риторики его предшественника, поэтому поддержки законопроект не получил и на следующий срок Паркинсона не переизбрали. Драко нахмурился, внимательно следя за передвижениями гувернантки. Во-первых, он не подозревал, что в роду подруги были столь яркие личности. Во-вторых… Насторожиться заставил тон гувернантки — слишком заинтересованный в Малфоях и их связях с министрами. Да, Лукреций действительно обмолвился, что после истории с Роули предпочитал делать следующих министров либо союзниками, либо должниками. И, да, противостояние магглам в духе Малфоев. Но из того, что мальчик успел узнать — в духе последних поколений. Почему ведьма так методично подводила разговор именно к этому? — Мисс Д’Гьяр… — протянул Драко, уронив голову набок. — Вас отец подослал? — Excusez moi? — наставница распрямила плечи и взметнула брови так высоко, что ими, казалось, можно было подпирать потолок. — Мистер Малфой, мы кажется уже обсуждали, что моим работодателем явля… — Да-да, — устало махнул рукой юноша, если честно, всё ещё с обидой вспоминавший то откровение. — Я уже сказал ему, что семейные тайны и белые пятна истории разглашать не собираюсь. Можете не стараться. Мисс Д’Гьяр вдруг издала короткий, неуместный смешок. Будто сама удивляясь этому звуку, сразу же кашлянула, возвращая лицу привычное выражение преподавательской невозмутимости. — Ah bon? C'est louable. — Она задержала на ученике взгляд, словно пыталась понять, где заканчивается мальчишеская бравада и начинается настоящая осторожность. После чего захлопнула книгу. — В таком случае перейдём к французскому. Женщина уже копошилась в сумке, вытаскивая новые учебники, но Драко не шевельнулся. Продолжал смотреть на наставницу, гадая, сколько она могла знать от Люциуса и о Люциусе. — Мисс Д’Гьяр… — позвал он неожиданно громко, отчего сам едва не вздрогнул. Прочистил горло и понизил тон: — Вы… знаете, во сколько лет становились министрами? Брови гувернантки удивлённо поползли вверх. Она перестала перелистывать страницы и вперила взгляд в собеседника. — По-разному. Фаджу сейчас, кажется, за шестьдесят. Спавин просидел в кресле министра почти сорок лет. Но в среднем… — наставница повела подбородком, собирая мысли воедино, — всем было от тридцати пяти. — А… — мальчик облизал губы, не зная, зачем ему вообще эта информация. — А сколько было самому молодому политическому деятелю? Брови наставницы снова взметнулись, да ещё выше. Мисс Д’Гьяр пару секунд молчала, и по лицу было видно, что она перебирает даты и имена. — Хороший вопрос. — Ведьма кончиком пальцев перебирала уголок страниц, медленно поднимая взгляд на подопечного. — Возможно, Конкер. Он вступил в младшие советники Визенгамота довольно рано, в двадцать семь лет. Но мне нужно уточнить в библиотеке, если это принципиальный вопрос. — Нет, — быстро качнул головой мальчик. — Тогда зачем вы спрашиваете? — в её голосе проявилась улыбка, и от этого Драко только отчётливее прочувствовал камень в груди. — Большие политические амбиции, мистер Малфой? Будь это любой другой день, юноша непременно отпустил бы что-нибудь самодовольное: про кресло министра, Визенгамот и печальную судьбу конкурентов. Но сейчас слова будто застряли между сердцем и горлом. Он теребил край пергамента, кусал губу и сам не понимал, какого ответа ждёт от такого уровня намёков. Вероятно, чаепития с Нарциссой не прошли даром. — Мисс Д’Гьяр… мне двенадцать. — Я знаю, — осторожно подтолкнула его ведьма, когда продолжения не последовало. — И… как вы знаете, отец доверил мне историю рода. Уже. — Драко поднял глаза, желая прочесть мысли наставницы. Та, похоже, занималась тем же. — Как думаете… почему? Мисс Д’Гьяр набрала побольше воздуха в грудь, словно подбирая слова, которые не напугают ребёнка. — Вам не стоит искать скрытый смысл там, где его может не быть. Лорд Малфой просто увидел, что его сын повзрослел за учебный год, и решил постепенно посвящать вас в семейные дела. Это вполне естественно. Драко смотрел на наставницу, и колоколом в голове звенело горькое осознание: она не знала. Не знала, что его заставили выучить тысячу лет личных записей за неделю; что он сам не единожды выпрашивал эту посвящённость; что Люциус имел секреты, к которым не допускал ни жену, ни сына; что оба родителя не желали втягивать ребёнка в своё прошлое. Это всё Драко собирал по кусочкам. А гувернантка только выполняла свою часть работы — заполнить пробелы, наставить, научить. Семейные тайны Малфоев в её обязанности не входили. Он молча кивнул, проглатывая вместе с несогласием последнюю надежду получить ответ обходным путём. После уроков Драко вновь пришёл в кабинет главы рода — отчитываться за шестой дневник. И кажется, впервые не разрывал зрительного контакта с родителем на протяжении всего часа. Люциус уже сменил мантию, коробки исчезли, будто их никогда и не было, а кабинет вновь выглядел безупречно. Даже запах гари растворился, словно его выдумало слишком впечатлительное воображение. Юноша хотел бы надеяться на свою фантазию, но каждый раз зловоние возвращалось в ноздри осколком воспоминания. Отец внимательно выслушал выводы по дневнику, задал несколько уточняющих вопросов, а под конец как бы между прочим поинтересовался: — Так зачем ты приходил утром? Мальчик вновь проглотил странный ком жжения в горле и рассказал правду — её часть: про затею гувернантки с предками, про бесконечные допросы портретов и про желание вытащить подробности у Арманда, Криспиана и Септимуса. Люциус довольно фыркнул, но к портретам в кабинете так и не подпустил. Вместо этого разрешил взять седьмой дневник и с едва заметной усмешкой велел: — Продолжай терроризировать предков. Не позволяй им расслабляться. — Драко даже улыбнулся краешком губ. Пожалуй, впервые за последние сутки. Но ненадолго. — И будь внимателен с тем, что и кому говоришь, — уже серьёзнее добавил Люциус, внимательно вглядываясь в лицо сына. — Учись смотреть на историю как на систему интересов. Я не могу передать дела наследнику, который не замечает мотивов других. Это опасно. Для тебя и для рода. Сердце Драко вновь заглохло. А потом вдруг застучало под рёбрами быстро-быстро, отдаваясь эхом в висках. «Передать дела наследнику»? Это ли не прямое подтверждение всех опасений?! Мальчик замотал головой, стараясь, чтобы голос прозвучал легко: — Как же хорошо… что дела ещё не нужно передавать. — Поднял глаза на отца, сжимая в руках том и растягивая губы в кривоватой улыбке. — Да? Люциус нахмурился. — Это не шутки, Драко. — Родитель поднялся с кресла так резко, что викторианская эпоха заскрипела сквозь века и чуть не превратилась в мусор. — Пока я жив, ответственность лежит на мне. А я намерен обеспечить Малфоям достойное продолжение. «Пока я жив»… «Достойное продолжение»… Слова обычные — мысль страшная. Драко похлопал глазами, облизал губы, уже чувствуя на них трещину. Потоптался на месте, отчаянно выискивая хоть малюсенький предлог задержаться ещё на пару минут. Не нашёл. У Люциуса начинались очередные «важные переговоры». Куда он уходил, с кем встречался и почему в последнее время этих переговоров стало так много, отец, разумеется, объяснять не собирался. Оставалось только ждать. Ждать следующего отчёта, следующего дневника, следующего разговора. Будто правда сидела за очередной страницей и терпеливо дожидалась, когда Драко наконец заслужит право её услышать. К вечеру Малфой уже ненавидел ожидание. Гувернантка, словно прочитав нервозность подопечного, не стала тянуть дракона за хвост и встретила ученика дотошными лекциями. — Первой страной, в которой было отменено наказание за колдовство, стала Великобритания в 1735 году. — Слишком поздно, — вяло отозвался Драко, без особого успеха пытаясь удержать внимание на уроке. — Волшебное сообщество уже никогда не станет воспринимать магглов как равных. — Вы правы, — согласилась мисс Д’Гьяр, задумчиво наблюдая за закатом. — В МКМ сказали так же. Многие выступали против равных прав, потому что перестали бы быть исключительными. Они были против сотрудничества с магглами, потому что это могло разрушить монополию на власть. Пока наставница любовалась пейзажем, Драко позволил себе украдкой закатить глаза, не желая вновь пускаться в полемику, кому и почему это важно. Власть цепляется за власть — новость невелика. Мисс Д’Гьяр тихо вздохнула, будто тоже понимала, насколько мало интересует ученика сегодняшняя тема, но всё равно продолжила: — Однако и в волшебном мире далеко не всё складывалось гладко. В 1770-х были разоблачены чистокровные группировки, планировавшие нападения на магглов. Почти тогда же вспыхнули восстания гоблинов, которые удалось подавить лишь третьему министру с начала конфликта — Гефестусу Гору. — И что? — скучающе поинтересовался Драко, когда наставница взяла паузу. — У всех обществ есть разногласия, взлёты и падения. — Да. Потому что страх редко исчезает сам по себе. Обычно он просто находит новое оправдание. — Ведьма неспешно прошлась по кабинету, сцепив руки за спиной. — Но разве постоянные распри естественны для процветающего и амбициозного сообщества, которое меньше столетия назад объединилось перед общей угрозой? Вспомните, мистер Малфой, ведь совсем недавно именно вы осуждали магглов за то, что они бесконечно воюют друг с другом. Любое общество, пережившее страх, ещё долго принимает решения не из здравого смысла, а из памяти о пережитом. Малфой откинулся на спинку стула и с демонстративной сосредоточенностью принялся расправлять манжеты рубашки. Не ответил, потому что это была слишком явная провокация. А по заветам самой мисс Д’Гьяр в таком случае показательное молчание — лучший ход. Наставница покачала головой, словно и не ожидала иной реакции. — Поймите, мистер Малфой, государства переживают кризисы. Как и семьи. Вопрос лишь в том, кто потом собирает последствия. — Она опустила взгляд в свои записи, поморщившись. — Самые опасные времена наступают тогда, когда старое поколение уже не справляется, а новое ещё не готово. Я надеялась, что портреты наглядно покажут вам именно это. По оголённой коже рук пробежали мурашки. Драко медленно перевёл взгляд на лежащие перед собой пергаменты. Если мисс Д’Гьяр ничего не знала, то филигранно умела попадать в душу булыжником. — Это другое, — глухо пробормотал мальчик. Гувернантка не стала спорить. Лишь спокойно вернулась к восстаниям гоблинов. Точно не заметила, что весь предыдущий разговор ученик вёл вовсе не с ней. Проходясь тем вечером от портрета к портрету с дневником в руках, Драко надеялся наконец услышать хоть что-то новое. Но предки раз за разом рассказывали одну и ту же историю, меняя лишь виноватых и героев. Корвин с воодушевлением вспоминал, как в обществе великих Лордов и именитых волшебников инициировал создание списка чистокровных семей. Его сын Юлиус только закатывал глаза и жаловался, сколько должников в ДМП ему пришлось простить, чтобы скрыть участие рода в этой затее. Цицерон важно вещал, сколько пользы Малфоям принесло его кресло в Визенгамоте, а тот же Юлиус, с громким чмоканьем губ, признавался, что сам подарил это место сыну, потому что ни на что, кроме судейства, отпрыск всё равно оказался не способен. Сигизмунда и вовсе удалось разговорить лишь затем, чтобы через несколько минут услышать: — Уже поздно. Возвращайся утром. С неудовлетворённостью и тяжестью в груди Драко медленно побрёл прочь. За эти дни он успел заметить любопытную закономерность: стоило спросить любого Малфоя о прошлом, и тот рассказывал вовсе не историю, а собственное оправдание. Не покидала казусная, неудобная мысль: единой версии истории не существовало. Не существовало даже единого мнения Малфоев о самих Малфоях. История рода — это, как оказалось, не одна история, а буквально тридцать пять версий от людей, которые всю жизнь спорили друг с другом. Ни один Малфой, похоже, не понимал предыдущего так хорошо, как ему казалось. Так, знает ли Драко своего отца? А Люциус своего сына? На самом деле, каждый предок рассказывал прошлое так, будто оно принадлежало только ему. И с каждым фактом всё страшнее становилось ждать разговора с единственным живым Малфоем, чьё мнение интересовало Драко по-настоящему.

«Пока ребёнок верит в твоё всемогущество, ты обязан соответствовать.»

— Записано в семейных хрониках Малфоев между правилами поведения за столом и напоминанием держать лицо.

Дочитывая утром седьмой том, Драко не сразу осознал, что всё подошло к завершению: проверка, бессонные ночи, бесконечный текст и Малфои. Особенно было странно, что Малфои закончились на Сигизмунде. Словно семейное древо внезапно решило, что после него история наскучила и можно расходиться по домам. Вот только не сходилось. Не хватало ещё, как минимум, четырёх — Корвина, Септимуса, Абраксаса и… Люциуса. Ничего хорошего подобные арифметические ошибки, разумеется, никогда не предвещали. — Да, есть ещё восьмой дневник, — спокойно подтвердил отец, захлопывая седьмой том после выслушанного отчёта. Он восседал за столом, возведя перед лицом башенку из сцепленных пальцев, и лишь кончики указательных касались подбородка, словно удерживая тяжесть мыслей, норовивших рассыпаться раньше времени. Драко даже не удивился. Только тяжело выдохнул, не позволяя лицу выдать ни раздражения, ни облегчения. Вместе с тем голова качнулась в сторону. С одной стороны, это походило на послабление отца — лазейку, которую не ожидаешь до самого конца. С другой… Да кого он пытался обмануть? Это очередной бессмысленный секрет. — Отец, ты действительно рассчитывал, что за семь дней я успею впихнуть в себя ещё и этот внеплановый фолиант? — усмехнулся Драко. — Скажи сразу, ещё припрятал дополнительные материалы для самых строптивых? — Натянутое веселье прожило недолго. Последние несколько дней старательно отучали улыбаться без последствий. — И когда ты собирался мне об этом сказать? — Сейчас. Люциус смотрел так пристально, что, казалось, забыл о существовании такой полезной привычки, как моргание. И всё же в чуть изогнутых бровях пряталось нечто непривычное. Неуверенность? Колебание? — Я не рассчитываю вовсе давать тебе последний том. Пока. Он ещё не закончен. Мальчик дёрнул плечом, сбитый с толку. — Что это должно значить? — прошипел Драко. Грудь разрывалась от частых вздохов, спровоцированных не то утешением, не то злостью. Если Глава Рода готовил преемника, то не мог скрывать что-либо дальше. Тогда это выходило хорошей новостью — никаких Лордов в двенадцать лет и похорон в ближайшее время не предвидится! Но если, как все твердили, отец просто увидел, что сын вырос, то сейчас он опять шёл на попятную?! Трусил, не доводя наследника до финиша. Кощунственная мысль отказывалась покидать голову, и Драко сжимал челюсти, остерегаясь старой ошибки — бросить нелестные обвинения родителю. Люциус неспешно поднялся на ноги, прошёлся взглядом по портретам-советчикам и вернул взгляд сыну. — Садись, — указал он рукой на диван, с которого всё и начиналось. — Я всё расскажу. Драко недоверчиво покосился на приёмную зону, ожидая уже, что и диван вот-вот окажется очередной проверкой характера, и недоверчиво повернулся к отцу. — Расскажешь? Всё? — Ты мне не веришь? — усмехнулся Люциус, складывая руки за спиной. Юноша чуть замялся, переступил с ноги на ногу. — Будет ошибкой, если я отвечу «нет»? Отец потёр подбородок. Уголок губ едва заметно дрогнул. — Это будет единственно правильным ответом. Мальчик фыркнул и не сдвинулся с места. Разглядывал черты родителя, бросал взгляды на портреты, как будто пытался вычислить, кто из них выдаст правду первым. Мотнул головой, упираясь взором в потёртый этой неделей край ковра. Драко добивался истинной истории, честного разговора с родителями так долго… Так чертовски долго! Но теперь, когда до ответа оставалось буквально два шага, радости почему-то не было. Только скребущее чувство, будто он стоит перед дверью, которую мечтал открыть и вдруг совершенно не уверен, что хочет знать, что находится по ту сторону. Отец не торопил. Так же молча изучал сына, словно и сам пытался подобрать редкостно верные слова. Сколько недосказанности скрывала эта тишина? Сколько желания наконец высказаться? И сколько препятствий создаёт ответственность их ролей? Вечные проверки, дисциплины, лекции и нотации; ловушки с дневниками, взбалмошные портреты, бесконечные поиски истины в библиотеке; «ты уже взрослый» вперемешку с неизменным «ты ещё ребёнок»; этот проклятый край ковра, который Драко, кажется, изучил лучше собственной спальни; гарь, въевшаяся в горло; тайны-тайны-тайны, выбивающие опору под ногами намёки… Точно Малфои решили, что честный разговор — древнее тёмное искусство. И всё это колпаком покрывала одна сплошная ответственность! Она свалилась на плечи раньше, чем начали ломаться отроческие кости, и продолжала каждый день давить, расплющивая органы. Чётко сидело предчувствие — ещё одна недомолвка, тайна, сомнение, и мальчик не выдержит. Не сможет. — Почему? — зашептал Драко. Глянул исподлобья на родителя, у которого и своя маска трещала по швам. Люциус дёрнул бровью, сжал губы. Мальчик отступил назад, опустил глаза на фамильный перстень и машинально провернул его на пальце. Внятный, но чуть трясущийся голос обрёл вместе с болью под рёбрами. — Поч-чему ты вообще дал мне дневники? Почему опять что-то недоговариваешь? Почему мама ничего не знает? Я… я уже не понимаю, чего ты от меня хочешь. — Он спрятал дрожащие пальцы в кулак другой руки и поднял глаза. Люциус уже отвернулся к портретам, по-прежнему сцепив руки за спиной. Отец сжал их так крепко, что на секунду показалось раздробит себе кости в щепки. Голос Драко сорвался на скрип: — Почему сейчас? Люциус с полминуты держал молчание. Всё это время предки с высоты своих рам наблюдали за ним так, словно присутствовали не при семейном разговоре, а на суде. Арманд слабо пожал плечами и горько улыбнулся мальчику. Криспиан со вздохом отвернулся, будто заранее не желал слышать ответ. Один лишь Септимус с каждой секундой хмурился всё сильнее, пока наконец не дёрнул подбородком в своём привычном презрении. Только после этого Люциус обернулся через плечо, внимательно осматривая сына с головы до ног. — Я дал обещание твоей матери, когда ты родился. — Голос мужчины звучал жутко устало, словно каждое слово приходилось вытаскивать из-под груды прожитых лет. — «Жизнь нашего сына не столкнется с нашими проблемами». Клятву, что твоё детство не повторит наше. — Он опустил взгляд, недовольно поморщившись, верно, сердился прежде всего на самого себя. — Но мне придётся нарушить этот договор. Потому что мир меняется быстрее, чем мне хотелось бы. Потому что я слишком долго пытался оставить тебя ребёнком. — Лорд Малфой поднял глаза на сына, медленно повёл челюстью, словно проглатывал собственное признание. — И однажды понял: защищать тебя дальше — значит сделать беззащитным. Лицо Драко онемело. Он разомкнул потрескавшиеся губы, желая сказать что-нибудь, вот только язык точно прирос к нёбу, отказываясь шевелиться. Пару мгновений они с отцом медленно скользили по лицам друг друга, будто видели впервые. Без привычной маски. Первым очнулся Люциус. Со вздохом он призвал бутылку огневиски, откупорил её с негромким хлопком и на секунду задержался, словно всерьёз раздумывал, не налить ли второй стакан. Впрочем, здравый смысл победил — янтарная жидкость плеснулась лишь в один бокал. — Ты вырос, Драко. — Уголки губ родителя нервно дрогнули, так и не превратившись в полноценную улыбку. Он отпил из стакана, словно тоже боролся с онемением языка. — В моих глазах точно. И ты сам это не раз доказывал. Так что я… перестану воспринимать тебя, как легкомысленного ребёнка. Люциус снова указал на диван, но теперь первым пересёк комнату и опустился в кресло напротив. Когда отпрыск так и не последовал за ним, сделал ещё один большой глоток и в конце концов призвал на кофейный столик всю бутылку. Драко увернулся от левитирующего предмета, во все глаза уставившись на отца. Из его откровения не было понятно ничего, кроме того, что это ещё не конец разговора. Жизненно важного разговора. — Значит… — Драко сделал осторожный шаг к приемной зоне. — Абраксас прав: ты готовишь меня к роли преемника? Глава Рода чуть свёл брови, коротко фыркнул и бесхитростно бросил: — А к какой роли, по-твоему, я готовил тебя все двенадцать лет? Он откинулся в кресле, закинув локоть на спинку. — Но… — запнулся Драко. Щемящее чувство под рёбрами никуда не исчезло. Глаза нервно забегали по полкам стеллажа в конце кабинета: — дневники… — Думаешь, был бы толк, если бы я выдал их тебе в четыре года? — усмехнулся отец. — Ты бы в тот же день побежал хвастаться перед Пэнси, Теодором или кем-нибудь ещё. А о дневниках знают только Главы рода. — Люциус дёрнул бровями и махнул ладонью в сторону сына: — И их наследники. Драко подошёл ближе и вцепился пальцами в подлокотник дивана так, что ногти побелели. — То есть… я правда просто доказал, что больше не ребёнок? — Да. — И… с тобой всё в порядке? Стакан так и замер в нескольких дюймах от губ Люциуса. Он медленно вдохнул, будто вместе с воздухом собирал остатки прежнего спокойствия, и крепко сжал челюсть. — Я не собираюсь умирать, Драко. Волна тёплых мурашек пробежалась по плечам юноши. Он попытался не показывать своего облегчения, впрочем плечи расслабились мгновенно. Пальцы разжались, отпуская несчастный подлокотник. В конце концов, кто-то произнёс это вслух. И самое главное, что прозвучала фраза, точно обещание. Но Люциус продолжал щуриться: — И уж тем более делать тебя Лордом, ответственным за весь род, в двенадцать лет. Прости, но ты всё ещё… наследник. И только учишься. Драко закивал так активно, что волосы упали на лоб. Был уверен, что в этот раз не стал бы возражать против привычного «ты ещё ребёнок». Он опустился на диван, выдыхая, и только тогда заметил, насколько затекла спина — словно все последние дни незаметно для самого себя ходил, ожидая удара. В памяти один за другим всплывали последние разговоры. Каждое уклончивое «потом», каждый недосказанный ответ, каждый тяжёлый взгляд родителя. Весь предыдущий день мальчик был уверен, что Люциус готовит сына к собственной смерти, что его обманывают, что намеренно держат в неведении. И вдруг выяснилось, что отец всё это время пытался сделать ровно противоположное — выиграть для него ещё немного детства. Закралась догадка, что Драко, всё это время лицезрел человека, который, возможно, каждый день говорил себе: «Сегодня скажу». А потом отец видел перед собой двенадцатилетнего сына и отступал: «Нет. Ещё один день. Пусть ещё один день побудет ребёнком». Не трусил. Люциус никогда не был трусом. Он ежедневно брал на себя всё бо́льшую ответственность и мужество решать проблемы семьи в одиночку. Но на самом деле именно в этот момент отложенного разговора Драко впервые поймал себя на мысли: отец не вечный. И именно после этого Люциус начал готовить наследника быстрее. Они оба одновременно начали бояться одного и того же: Драко боялся потерять отца, а Люциус боялся не успеть подготовить сына. И они оба молчали. — Мерлин… — юноша невольно усмехнулся себе под нос. — Получается, дед просто ошибся. Или решил надо мной пошутить, да? — Нет, — спокойно ответил Люциус, постукивая пальцами по подлокотнику. — Он просто судил по себе. Отец довольно долго не посвящал меня в дела рода. А когда я сам всё узнал… Мир уже изменился к тому времени. Первые годы в роли Лорда дались мне нелегко именно потому, что Абраксас всеми силами держал меня подальше от семейных дел, лишая возможности получать опыт и ошибаться заранее. Считал меня посредственным слишком долго. А я… — он коротко усмехнулся без тени веселья, — в силу юношеского максимализма и откровенного идиотизма, делал всё возможное, чтобы доказать обратное. Показать свою значимость. — Люциус отпил из стакана, затуманенно глядя на жидкость. — Я не жалею ни о чём. Но хочу сделать иначе для тебя. Мир снова меняется, Драко. И ты должен быть готов, потому что теперь нам угрожает не только смерть на костре. Драко медленно подался вперёд и сцепил руки в замок. Отец действительно нуждался в сильном наследнике. Но не для замены себя, а для помощи. А значит теперь все ставки взлетали. — О чём ты? Возведя глаза к портретам, Люциус тяжело вздохнул, сел ровнее и перехватил стакан обеими руками. — Ты прочёл уже семь дневников и знаешь всю историю волшебников и магглов. Долгое время разговоры о чистоте крови считали блажью старых родов, чем-то, что можно снисходительно выслушать и забыть. Но Малфои знали всё с самого начала. Знали подлую, самовлюблённую, наглую сущность магглов! — выплюнул он, и ноготь затрещал по граням стакана. — А потом весь волшебный мир наконец увидел то, о чём мы предупреждали столетиями: магглы начали охоту на ведьм. Нас уничтожали сотнями и тысячами! Люциус замолчал, провёл ладонью по волосам, словно приглаживая собственные мысли, и заговорил уже ровнее, хотя под спокойствием всё ещё слышалось натянутое до предела раздражение. — Спустя пять веков гонений волшебное сообщество наконец признало очевидное: с магглами нам не по пути. Мы создали собственный мир. Но даже тогда были вынуждены скрываться. — Он усмехнулся, и улыбка вышла жестокой, несвойственной отцу обычно. — Будто не могли стереть их с лица земли за несколько дней. Более того, и после разделения находились особо одарённые магглолюбы, готовые сотрудничать с ними, восхищаться ими и даже вступать в браки. А их дети — полукровки и магглорождённые — приходили в наш мир, учились с нашими детьми, занимали рабочие места, будто не было этих пяти веков ожесточённой борьбы за жизнь! — Люциус качнул стаканом, наблюдая, как огневиски лениво ударяется о стекло. — Магглы должны были ответить за содеянное. За массовое истребление. Понимаешь? Хоть раз оказаться по другую сторону страха — прятаться, прислуживать, зависеть от тех, кого пытались уничтожить. Но вместо этого волшебники решили, что хрупкий мир стоит дороже справедливости. Что нам выгоднее забыть и отпустить те времена. Драко наблюдал, как по стенке отцовского стакана струйкой стекала капля конденсата. Она сорвалась вниз, а между лопаток мальчика скользнул такой же холодок, напрягая каждую мышцу спины. Раньше он уже видел Люциуса в подобном заведённом состоянии — на охоте, за закрытыми дверями гостиной после пары бокалов вина или во время особенно жарких споров на приёмах. Тогда эти слова летели мимо, предназначенные таким же взрослым волшебникам. Теперь же они были обращены к нему одному. — И что в итоге? — Люциус вновь поднял взгляд. — К началу двадцатого века магглы почти забыли о нашем существовании. Те, кто ещё помнил магию, давно умерли, а новое поколение считало нас сказками. Разумеется, благодаря нашим доблестным аврорам и министрам, — он небрежно махнул рукой, а на губах появилась фальшивая улыбка. — Всё стало почти идеально. И именно тогда магглы снова напомнили, кем являются на самом деле. Догадываешься как? — Войны, — негромко ответил Драко, прикусив щёку и машинально похрустывая суставами. — Да. — Люциус кивнул и поднял взгляд к Септимусу. — Они начали заменять магию, строить ужасающие, гундящие, бездушные машины, которые могли быстро переправлять их и по земле, и по морю, и даже по воздуху. Всё, что когда-то для них делали волшебники, они упрямо пытались повторить сами. — Он коротко усмехнулся, заметив удивление сына. — Нечего и говорить, все их попытки даже близко не стоят с величием волшебников. Но приблизились они достаточно, чтобы начать бояться уже не нас, а друг друга: оружия, идеологии, политики. — Мисс Д’Гьяр рассказывала, что одна из их войн длилась почти тридцать лет, — кивнул Драко, слегка морщась в презрении. — И именно тогда погибло больше всего магов. Люциус помолчал, перекатывая челюсти, словно пробуя слова на вкус и решая, какие из них стоит произнести вслух. Не выдержав паузы, Драко скользнул взглядом к книжным стеллажам. Стояли ли среди этих томов книги, в которых рассказывалось, что в ту же войну образовались массовые сопротивления охоте на ведьм? Или это тоже одна из тех красивых маггловских сказок, которыми они предпочитали прикрывать собственные безжалостные костры? — Магглам всегда нужно кого-нибудь бояться, — со вздохом продолжил отец, медленно вращая стакан на подлокотнике. — Они вечно тянутся к силе, которая им не принадлежит. Думают, что смогут удержать её, подчинить, использовать. Все они одинаково слепы в своём тщеславии. — Он прищурился, и вдруг замолчал, будто закончились красивые эпитеты к определению «плохой маггл». — Они всегда тянулись к крови, словно вампиры, высасывая соседнюю страну, культуру, веру, чтобы впустить лишь яд. Случилось то, чего никто из волшебников не ожидал. Благодаря своим машинам магглы стали не только самодостаточны, но и по-настоящему опасны. Тугой узел сковал горло, мешая Драко дышать. Он неосознанно потёр шею, и отдёрнул руку, когда за спиной внезапно раздался сиплый голос Септимуса. Видимо, отец наконец снял с него Силенцио. — Позволишь всё-таки говорить? — поинтересовался старик. — Только сейчас. — Глава Рода даже не повернулся. — И только по делу. От тебя, как современника, эта история прозвучит убедительнее. Септимус недовольно причмокнул, глубоко затянулся трубкой и нарочито медленно выпустил густое облако дыма. Драко невольно втянул воздух и даже задумался, мог ли тогда чувствовать запах гари от портрета? Или воображение окончательно объявило ему войну? — Магглы никогда не уставали развязывать войны. — Насладившись собственной важностью, прадед наконец заговорил размеренно и лениво: — Здесь, там… где угодно, — хриплый голос звучал так, словно старик курил без перерыва до самой смерти. В его случае, похоже, даже после неё. — В 1914 они начали бойню, которую позже назвали Первой мировой. Шесть лет крови, грязи и бессмысленной мясорубки. В библиотеке сохранились газеты того времени. Почитай, наследник, если захочешь узнать подробности. К концу войны насчитали около пятнадцати миллионов погибших. Прадед прищурился, внимательно наблюдая за лицом правнука и испуская очередное облако дыма. — Думаешь, эти цифры касались только магглов? — Мальчик ошарашенно глянул на отца, но быстрее, чем успел выдать догадку, старик с явным наслаждением ответил сам: — Нет! Хотя официально, волшебникам запрещалось вмешиваться в маггловские конфликты, многие магглолюбы пострадали, живя в маггловском мире. Другие пошли на поле боя, чтобы показать себя. А третьих маггловская война настигла даже в волшебном мире. Их железные птицы уже тогда летали над городами и сбрасывали пылающие камни, что они назвали бомбами. — Он презрительно скривил губы и перевёл взгляд на Люциуса. — Ещё что-нибудь вспомнить? Или этого хватит? Отец смерил оценивающим взглядом Драко, потом другие портреты и кинул в деда Силенцио ещё до того, как ответил: — Этого достаточно. — Он повернулся к сыну, снова откинулся на спинку кресла и отпил огневиски. — Понимаешь теперь, Драко? Маггловские технологии — опасны и для самих магглов, и для волшебников. После Первой мировой это стало очевидно каждому в волшебном сообществе. Потому что магия больше не могла контролировать магглов. Юноша задумчиво кивнул, сведя брови. — Не знал, что прадед умеет разговаривать, — буркнул он, косясь на вновь умолкшего предка. Шутка повисла в воздухе и тихо умерла собственной смертью. Люциус даже не улыбнулся. — К чему ты ведёшь? Махнув рукой, будто действительно мог развернуть перед сыном очередную страницу учебника, Люциус произнёс удивительно звонко: — И это было не самым страшным. В конце XIX века волшебники вели собственную войну с великанами. Такие же агрессивные существа, как магглы, только вместо гундящих машин у них были дубины размером с обеденный стол. Нас, волшебников, стало значительно меньше. — Он стремительно подался вперёд. Стекло стакана тихо звякнуло о столик, а голос опустился до озабоченного шёпота: — Министерство пыталось что-то предпринять, но… Я видел, как после реформ твой дед каждую неделю возвращался домой убеждённый, что мы теряем страну. Именно тогда сохранение чистоты крови перестало быть вопросом гордости. Для многих оно стало последним способом сохранить сам волшебный мир. Драко не мог оторвать взгляда от стали в родных глазах. — Фабий… — догадался мальчик, выдыхая уже знакомое имя. — Точно. — Люциус кивнул и вновь откинулся в кресле. — Твой предок Фабий задолго до этого объединился с единомышленниками, чтобы выделить семьи, сумевшие сохранить род без примеси маггловской крови. Так появился список Священных Двадцати Восьми. Разве удивительно, что именно они выжили? Кровь — наша первая и главная защита. — Он легко взмахнул тростью, призывая подготовленный пергамент с рабочего стола. Пожелтевший свиток аккуратно опустился между ними. — Ты ведь уже знаешь его? И, полагаю, успел поговорить с Фабием? — Да, — поморщился мальчик, вспоминая напыщенного предка. Осторожно провёл пальцами по краю пергамента, ощущая подушечками едва заметную шероховатость и плотную магию сохранения. — Это оригинал? Люциус кивнул, не замечая или намеренно игнорируя неприязнь сына. — Для одних оказаться в этом перечне было честью. Другие же, вроде предателей Уизли, громко объявили список абсурдом, отрицали само существование превосходства чистой крови и требовали вычеркнуть свою фамилию. Разумеется, этого им никто не позволил. Сама по себе эта перепись никого ни к чему не обязывала, но копии быстро распространились. — Мужчина едва закатил глаза, поигрывая с янтарной жидкостью в стакане. — Досадно. Я бы с удовольствием уступил этим нищебродам Уизли в данном вопросе. Ведь большинство семей в списке — аристократия. — И как этот список помог? — не удержался от вопроса Драко. Он постарался изобразить свистящую манеру речи предка: — Фабий сказал лишь «Я внёс первый кирпичик для потомков. Остальная часть — не моя забота». — Знакомые слова, — хмыкнул отец, поглядывая на портреты. Усмешку, однако, быстро потерял. — Он нас нашёл, собрал вместе и напомнил, что между нами куда больше общего, чем различий. Волшебники никогда не вели бессмысленных войн друг с другом, Драко. Не было места бессмысленной жестокости. Мы ведь не магглы. Но за столетия преследования, использования и истребления, за годы существования в тени, будто мы загнанные зайцы, истинные волшебники наполнились жаждой отмщения. Постепенно желание просто выжить сменилось другим — вернуть утраченное. И тогда появились те, кто стали обещать желаемое. Юноша застыл, замечая, что прежде нервно постукивал каблуком. Пальцы вдруг прострелил холод — не мурашки, а точно разряд тока. Отец же продолжал говорить почти без пауз, будто не рассказывал историю, а заново проживал её вместе с каждым поколением Малфоев. — Первым стал Геллерт Грин-де-Вальд. Жёсткий реформатор, убеждённый, что достаточно покорить маггловский мир чтобы управлять обоими мирами. Он считал, что магглы давно доказали собственную неспособность самостоятельного руководства. Их войны охватили почти весь земной шар, затягивая в эту мясорубку даже тех волшебников, которые предпочли бы оставаться в стороне. Грин-де-Вальд обещал порядок, силу, новый и, как он выражался, справедливый мир. — Люциус коротко фыркнул, отпивая огневиски. — Типичные сказки политиков. Во время маггловской Второй мировой войны он создал по всему миру тайные политические ячейки, постепенно собрав международную сеть сторонников. — Их было много? — Драко незаметно придвинулся ближе, жадно ловя каждую интонацию. Как предсказуемо, что несмотря на десятки Малфоев, с которыми юноша говорил, самым интересным и информативным собеседником оставался отец. — Больше, чем в списке? — Сотни тысяч, — спокойно ответил Люциус, кивнув на портрет своего деда. — В Великобритании одной из таких ячеек руководил Септимус. Грин-де-Вальд мечтал войти в историю великим волшебником. Но великие не управляют, Драко, — они преклоняют. А Геллерт… проиграл выборы Главы Международной конфедерации магов, а затем и свою последнюю дуэль Дамблдору в сорок пятом. — Он покачал головой, точно по привычке сглаживал нелестные слова в присутствии сына, и взмахом руки отправил свёрнутый пергамент Священных 28-ми себе на стол. — После его проигрыша либеральные волшебники возомнили себя госпо́дами всего магического мира. Сначала появился магглорождённый министр Нобби Лич, которого твоему деду, к счастью, удалось устранить с политической сцены. Затем начались нелепые марши за права сквибов, словно отсутствие магии перестало иметь хоть какое-то значение. — Отец устало потёр переносицу, раздражённо шипя: — Позор. Сплошной позор. Абраксасу приходилось одну за другой исправлять последствия этих реформ. Это была открытая угроза нашему укладу жизни, понимаешь? Ни один уважающий себя чистокровный волшебник не поддерживал подобные идеи, конечно! Именно поэтому Абраксас Малфой стал одним из тех, кто защищал интересы древних родов в Визенгамоте. Юноша уставился в стену за спиной отца, представляя, что там бы мог висеть портрет деда, гордо задирающего подбородок на каждой реплике сына. И всё же Абраксаса здесь не было. Почему отец не взял его в кабинет в качестве советника, если с таким восхищением отзывался о нём? — Но реформы продолжали сыпаться одна за другой, — Люциус медленно качал головой, с такой силой сжимая стакан, что стекло тихо скрипело под пальцами. — Будто люди у власти попросту не слышали ни наших протестов, ни предупреждений. Абраксас не хотел становиться новым Грин-де-Вальдом и постепенно терял влияние. Я был слишком молод. А обществу требовался сильный правитель, который бы выстоял наши интересы. — Мужчина запнулся, поведя подбородком, словно запланированные слова должны были бы причинить физическую боль. — И тогда на сцену вышел новый лидер — Лорд Волан-де-Морт. Его истинное имя знали лишь единицы из ближнего круга, куда, конечно же, входили Малфои: твой дед… и я. Драко почувствовал, как сердце сжалось под рёбрами. Вот она — история родителя, которую он жаждал услышать. Не очередной Малфой с портрета и не пожелтевшие дневники, а история собственного отца. — Как… его звали? — едва размыкая сухие губы, подтолкнул юноша. Отец закусил губу, заглядывая Драко в глаза. Одним глотком допил содержимое и, не теряя времени, налил себе вторую порцию. Стекло звякнуло о горлышко бутылки. — Его имя… — Но вместо имени прозвучал лишь хрип. — Я не произносил его очень давно. — Он уставился на жидкость, будто там была подмешана сыворотка правды. Сжал бутылку крепче, оглядел предков и сказал строже, чем всю предыдущую историю: — Некоторые имена оставляют навсегда в прошлом потому, что они перестают иметь значение. Тебе его имя знать пока ни к чему. Тогда для нас он был Лордом Волан-де-Мортом. И этого достаточно, чтобы понять остальное. Плечи мальчика опустились. Он упёрся взглядом в свои ладони, чувствуя покалывание. Спорить не стал. Ещё будет шанс. А сейчас главное — история отца. Тот с грохотом поставил бутылку и, прочистив горло, продолжил: — Он был уверен в себе, хитёр, исключительно силён и харизматичен — обладал всеми задатками лидера и отдавал себе в этом отчёт. Люди шли за ним. Без сомнения, великий волшебник! — Каждое дальнейшее слово звучало всё неторопливее и весомее. Словно тень могущества Волан-де-Морта всё ещё висела над Люциусом. — Тёмный Лорд не только разделил наши чистокровные ценности, но и возложил на себя миссию по отстаиванию нашего мнения. В 1970-х он создал Пожирателей смерти. Абраксас… Отец был против моего участия, но с таким воодушевлением отзывался о Лорде, что я вступил в их ряды, едва закончив школу. Взгляд отца ненадолго уплыл, а лицо вытянулось от непроизвольных воспоминаний. Он свёл брови и вернулся к рассказу, вскинув подбородок. — Группировка начала ликвидацию тех, кто вставал на пути к власти чистокровных. А магглы наконец получили своё — месть от волшебников. Понимаешь, нашим чистокровным идеалам нужна была власть, чтобы закрепить свои корни на этой почве. Но постепенно… — Люциус медленно провёл большим пальцем по верхушке стакана. — Всё изменилось. Очень быстро стало неважно, кто перед тобой. В расход пошли все: магглы, магглорождённые, полукровки, противники чистокровным идеалам, домовики, русалки, кентавры… Драко не отрывал взгляда от отца. Он отчётливо слышал каждое слово, но с каждой новой фразой всё отчаяннее пытался разделить человека, сидящего напротив, от человека, о котором шёл рассказ. Получалось плохо. Люциус отвернулся к портретам. На несколько секунд кабинет погрузился в тишину, будто воспоминания, до этого покорно следовавшие друг за другом, рассыпались и теперь их приходилось собирать заново. — Потому что почва власти оказалась слишком рыхлой — в ней не мог удержаться никто: ни сами либералы, продвигающие свои реформы, ни консерваторы, желавшие оставаться при своих местах и взглядах. — Мужчина помотал головой, и во взгляде читалась усталость того времени. Переживания, которые уже ничто не могло затмить. — Никто не чувствовал себя в безопасности. Даже сторонники Тёмного Лорда, недовольного затянувшейся войной. Вокруг царил только страх и паника на протяжении одиннадцати лет. Ты едва прожил столько, а я помню те года, как вчера. Уизли плодились, как будто боялись иссякнуть, браки заключали едва ли не вчерашние выпускники. Тогда люди цеплялись друг за друга не от счастья. Просто никому уже не верилось, что будущее наступит. Когда нет уверенности в завтрашнем дне, хочется хотя бы прожить сегодняшний. Тяжесть рассказа навалилась на Драко болью в затылке. Он был уверен, что готов услышать всё до мельчайших подробностей. Но представляя теперь картинки того, в чём участвовал отец, хотелось замотать головой и прервать рассказ на очередной бессмысленный спор, на разговор о школе, на дискуссию о друзьях — что угодно, лишь бы не ощущать холод в каждой клетке тела. — Власти уже не могли противостоять этой угрозе, — безэмоционально вещал Люциус, плавно постукивая носком туфли. — Министерский механизм, построенный в попытке укрыться от обезумевших магглов, оказался слишком медленным. Эта бюрократическая система прекрасно работала сотни лет в мирное время, но при первом настоящем кризисе превратилась в цепь, которая сама же и сковывала себе руки. И Пожиратели Смерти пользовались этим, не давая возможности на передышки и перестройки. Пока чиновники обсуждали бумаги, люди пропадали и погибали. Один уголок губ Люциуса взлетел вверх, так же быстро опускаясь. Он откинулся на спинку и вновь почесал левое предплечье. — И вот однажды на пост главы Департамента магического правопорядка назначили Барти Крауча-старшего. Он ненавидел Пожирателей, радикалов и всех, кто осмеливался говорить власти «нет». — Пальцы сильнее сжали стакан. — Мы перестали спать дома. Начались массовые аресты, ускоренные суды, где главным судьёй становился сам Крауч. Людей отправляли в Азкабан без разбирательств. За три месяца мы перестали получать письма от половины знакомых. Я впервые увидел, как Абраксас начал держать палочку рядом даже за завтраком. А авроры… — Люциус ненадолго замолчал. — Авроры начали применять непростительные заклинания. Такого не было ни раньше, ни после. Каждый вечер кто-то не возвращался домой. Отец сделал глоток, медленно опуская стакан, верно, отдавая дань тем, чьи имена давно остались только в памяти. — Но даже эти отчаянные попытки министерства сыграли против них. Они только укрепили позиции Тёмного Лорда, прибавили ему уверенности и сторонников: и великаны, и вампиры, и все недовольные политикой министерства. Юноша рефлекторно сцепил пальцы вокруг собственного предплечья. Кожа под ладонью была тёллой и живой. Без метки. Без шрама того мира, о котором говорил отец. — Тебя?.. — Нет. — Люциус перебил вопрос раньше, чем он успел прозвучать полностью. — Ранили, конечно, пытались поймать. Но заключили меня не тогда. Прошло ещё несколько лет, прежде чем… Он запрокинул голову, глядя в потолок, и шумно выдохнул. — Всё закончилось до ужаса нелепо для реформаторов и до чёртиков жестоко для чистокровных. Появилось пророчество. Снейп услышал его и передал Лорду. Мол, один из новорождённых мальчишек станет погибелью для самого Тёмного Лорда. — Люциус усмехнулся, отводя взгляд к своему столу. — Никто не воспринял его всерьёз. Помню, как Волан-де-Морт рассмеялся в лицо Северусу, услышав впервые. Я боялся, что он прикончит нашего мальца на месте. Но когда прошёл ещё год, а на фронте ничего серьёзно не изменилось… Лорд начал нервничать. Мурашки прошлись волной, заставляя подняться дыбом даже волосы на затылке. Драко напоролся на взгляд отца, не представляя удалось ли сдержать эмоции. — Тёмный Лорд собрал круг из двенадцати ближайших сторонников, чтобы найти решение, — продолжил Люциус. Мужчина допил остатки огневиски, поставил пустой стакан и резко поднялся. Теперь он не сидел перед сыном как отец, а маршировал из одного конца кабинета в другой. Руки его то резко взмывали в воздух, то покорно складывались за спиной. — Твой дед настаивал, что пророчества часто становятся самосбывающимися именно потому, что люди пытаются их избежать. Но Лорд отдал приказ: разыскать всех новорождённых в конце июля 1981 и убить. Отец остановился у портрета Арманда, оказываясь спиной к Драко. Мальчик вцепился пальцами в колени, сдерживая себя от тремора. — Тебе был год, но твоя мать… — голос Люциуса едва заметно дрогнул. — Твоя мать билась в истерике, думая, как бы тебя спрятать, если Лорд вздумает заодно истребить всех рождённых в то лето. Пальцы тогда дрожали у всех недавних родителей. — Он прочистил горло и поправил воротник рубашки. — Мы сумели отговорить его от массового убийства. Антиох вызвал преждевременные роды у своей жены, чтобы Теодор не попал под подозрение. Кое-кто пытался сбежать. Не знаю, на что рассчитывали… Их нашли и убили. В итоге осталось два возможных кандидата: Невилл Долгопупс и Гарри Поттер. Родители обоих состояли в Ордене Феникса, что, вероятно, и стало главным критерием выбора. Драко почувствовал, как в животе неприятно свело. — Твоя тётка, Беллатриса, как самая покладистая овчарка, бегала за Тёмным Лордом, виляя кудрями и выпрашивая возможность убить мальчиков. Она буквально ждала возможности доказать свою верность. Когда он выбрал Поттеров, она, разумеется, не собиралась сидеть сложа руки. Долгопупсов отыскать оказалось проще, и Беллатриса решила, что они могут знать, что произошло с Тёмным Лордом, — размеренно выдал отец не без нотки омерзения в голосе. Юношу прошибло жаром. Драко уже слышал, что Невилл мог стать Избранным, но теперь знакомые имена однокурсников всплывали под веками чёткими лицами и воспоминаниями из школы. У Люциуса даже голос не пошатнулся: — Невилла не оказалось в доме, и Лестрейндж оторвалась на его родителях, уверенная, что они что-то знают о господине. Она заигралась и не успела наведаться к его бабушке, у которой, скорее всего, и пребывал тогда ребёнок. Драко застыл, вспоминая неуклюжего мальчишку с вечно потерянным взглядом. И его фразу в больничном крыле: «…Вновь давишь на больное, словно не знаешь собственную семью». Малфой, получается, действительно не знал. Понятия не имел, что тётка, которую он никогда в жизни не видел вживую, причастна к трагедии однокурсника. Не знал, насколько близко война подошла к людям, которых он встречал каждый день. Как тесен мир… — Не успела? — выдавил мальчик, вскидывая голову. — Да, — кивнул Люциус, проводя ладонью по левому предплечью. Тон стал тише, почти неверящим. — Метка на её руке ослабла, координирующего лидера больше не было. Их поймали. Мы все это почувствовали: словно цепь, которая сковывала нас годами в одном направлении, вдруг лопнула. — Почему?.. — прохрипел Драко и невольно прокашлялся. Люциус обернулся через плечо, задержал глаза на сыне и перевёл взгляд за окно. Слова зазвучали небрежно, точно речь шла о погоде. — По каким-то причинам Волан-де-Морт выбрал Поттеров, которых мы не могли отыскать несколько месяцев. Он лично отправился к ним… в гости. — Мужчина повёл плечом, вернулся к столу и тяжело опустился в кресло. — Я понятия не имею, как он нашёл их, но на то Тёмный Лорд и велик. Как оказалось, даже великие могут пасть в результате несчастного случая. Он замолчал, словно снова увидел перед собой ту ночь. — 31-го октября 1981-го Волан-де-Морт исчез в Годриковой впадине, оставив трупы молодых супругов Поттеров и лишь один маленький шрам на беззащитном ребёнке. Отец медленно поднёс ладонь к лицу, потёр переносицу и вдруг раздражённо отбросил руку. — Как? — почти с досадой бросил он. — Я задаюсь этим вопросом уже много лет. Перерыл сотни фолиантов по древней защитной магии, изучил десятки артефактов, легенд, забытых ритуалов… И не нашёл ни одного способа, который бы мог противостоять прямому убивающему. Драко тоже поднялся, незаметно вытирая влажные ладони о брюки. — Поттер и весной противостоял Тому-Кого-Нельзя-Называть. Не так ли? — Так говорит Северус. Такова и официальная версия Дамблдора, — кивнул Люциус. — Но у нас нет ни единой зацепки, чтобы понять, каким образом. Была надежда, что ты сблизишься с мальчиком-который-выжил и хоть что-нибудь выяснишь. Увы, не вышло. Лицо мальчика вытянулось. Ни Северус, ни родители не давали ему таких указаний в прошлом году, но подсознательно он пытался сделать именно это — переманить аномального союзника к Малфоям. Другой вопрос, что поганый Уизли обогнал его, и Гарри уже не был так дружелюбен, как предполагал Драко. — Я должен выяснить это? — юноша спрятал сжатые кулаки в карманы. Отец внимательно осмотрел его, скрипнул челюстями и мотнул головой: — Ещё весной я бы сказал «да». Сейчас это уже не главное. Юноша сдвинул брови, обходя взглядом кабинет. Если Поттер — больше не важен, значит он выскользнул из плана Люциуса. Или планы вообще изменились. Глава Рода постоянно куда-то уходил. Раньше Драко был уверен, что дело в торговых соглашениях или заседаниях Визенгамота. Теперь эта мысль осыпалась, как старая штукатурка. Возможно, Люциус искал вовсе не сделки, а союзников. — Главное, что Он жив? — чувствуя сухость во рту, произнёс Драко ключевой вопрос, преследовавший его с мая. — Если бы это было так, мы бы уже знали, — наклонил голову Люциус, наблюдая за мыслительными потугами сына. — Уж поверь мне. — Но Он пытался воскреснуть, — шагнул мальчик ближе на ослабших ногах. — Будет ещё пытаться? Драко помнил, как ещё в школе, в ночь после сражения гриффиндорцев с Тёмным Лордом, Тео выдвинул эту теорию. С тех пор, мысль крутилась в голове с завидным постоянством, не переставая напоминать о себе по крайней мере раз в несколько дней. А последнюю неделю, всё больше погружаясь в историю, мальчик почти физически ощущал её скрежет в черепной коробке. Уставившись в никуда, Люциус немного помолчал и выдал просто: — Не знаю. — Голос оказался хриплым, вымученным. Голова Драко закружилась от запаха алкоголя и бесконечного потока информации, он пошатнулся. Родитель вернул взгляд на мальчика, сжимая пальцы в кулак. — Но если это случится… ты должен понимать одну вещь. Не ту, которую сейчас рассказывают в Министерстве, и даже не ту, которую помнят мои современники. А ту, которую рассказывали мне задолго до появления Тёмного Лорда. Отец бросил взгляд на Арманда, получил кивок от Септимуса и только после продолжил: — Когда Международный Статут Секретности только вступил в силу, многие волшебники были уверены, что это временно. Пройдёт десять лет, двадцать, люди успокоятся, и мы снова выйдем из тени. Но прошло сто лет, потом двести, а мы так и не вышли. Из груди мальчика вырывались короткие рваные вдохи. Он не посмел бы прервать отца, но чувствовал, что ещё немного и упадёт обратно на диван. Люциус разжимал и сжимал кулак, словно стимулировал приток крови к лицу, чтобы продолжать говорить. — Каждый новый министр обещал сделать наше общество безопаснее. Каждый новый закон понемногу отрезал что-то от старого мира. Мы потеряли право открыто владеть землями среди магглов. Потеряли возможность влиять на их правительства. Потеряли большую часть древних артефактов. Потеряли право самостоятельно решать многие вопросы внутри рода. И с каждым десятилетием кто-нибудь говорил одну и ту же фразу. У юноши не хватило сил, чтобы голос зазвучал в кабинете, и произнёс он одними губами: — Какую?        — «Когда-нибудь наследник Слизерина вернёт всё назад», — Люциус взял паузу, оценивая реакцию сына. — Ты знаешь легенду?        Драко перебрал в воспоминаниях десятки страшилок и легенд, рассказанных друзьями, услышанных в коридорах или прочтённых в сказках. Ни в одной не было про наследника Слизерина. Он покачал головой, всё-таки опускаясь обратно на диван. Хотелось бы снова закутаться в плед с созвездиями и устроиться на коленях отца, чтобы не чувствовать мурашки по спине. Но мальчик распрямил спину и начал слушать рассказ.        — Легенда жила столетиями, — начал посвящать Люциус. — Её рассказывали детям, над ней смеялись, её вспоминали в тяжёлые времена. Иногда верили, иногда — забывали. Но полностью она никогда не исчезала. Салазар Слизерин был убеждён, что в Хогвартсе должны обучаться только волшебники из чистокровных семей. Когда он не смог убедить в этом других основателей, он покинул школу. Но перед уходом, согласно легенде, он создал в замке Тайную комнату, где спрятал чудовище. Это существо должно прислуживать чистокровным, избавляя мир от маггловской крови.        Драко почти усмехнулся серьёзности отца при рассказе детской сказки. Он покосился на Арманда, ожидая заметить снисходительную улыбку человека, лично знавшего Салазара. Но тот лишь тяжело вздохнул и отвёл взгляд. Улыбка так и не появилась. После Философского камня, который оказался вовсе не сказкой, смеяться над древними легендами стало куда сложнее.        — Как? — только и спросил мальчик.        — Не знаю. — Люциус пожал плечами. — Считается, что открыть комнату способен лишь истинный наследник Слизерина.        — И кто это?        Люциус помолчал, задумчиво прикусив губу.        — Его прямой потомок. Тот, кто унаследовал дар говорить со змеями — парселтанг. Только такой волшебник сможет подчинить себе чудовище.        Драко сложил локти на колени и помассировал запястьями виски, пытаясь переварить услышанное.        — У тебя есть предполагаемый наследник Слизерина? — хлопнув ладонями, спросил он.        — Нет, — протянул Люциус.        — Тогда к чему эта легенда, отец? — сотрясая воздух руками поинтересовался юноша, уже уставший от этого разговора. Из всего услышанного, именно эта сказка интересовала его меньше всего.        Родитель покачал головой и достал из ящика стола плотный конверт с алой печатью Министерства Магии.        — Легенды рождаются тогда, когда люди перестают понимать, что делать дальше. Во времена чумы, инквизиции, реформ и войн — всегда. Когда общество теряет будущее, оно начинает ждать спасителя. Наследник Слизерина — такая же надежда. — Он продвинул конверт по столешнице, призывая Драко разглядеть его содержимое. — Потому что магглы снова становятся важнее волшебников.        Юноша вскочил с дивана, в несколько шагов пересекая кабинет. В белоснежном конверте лежало два пергамента. Драко пробежался по наименьшему:

«Уважаемый мистер Малфой!

Уведомляем вас о вступлении в силу с 1 сентября 1992 года «Акта о защите магглов и предотвращении дискриминации по крови». Закон принят в целях устранения неравенства по происхождению и пресечения хранения опасных для магглов артефактов.

В связи с этим в течение 92-х дней вы обязаны:

Предоставить в Отдел по контролю за артефактами заверенную копию вашей родословной книги для проверки на предмет присутствия магглорождённых, полукровок или магглов.

Допустить инспекторов в поместье для осмотра личных хранилищ и библиотек на наличие заклинаний или предметов, дискриминирующих нечистокровных.

Учитывать, что юридический статус «чистокровный» отныне упразднён — все волшебники равны перед законом.

Нарушение любого пункта влечёт штраф, конфискацию имущества и, в тяжёлых случаях, заключение в Азкабан.

Полный текст Акта прилагается отдельным пергаментом.

С уважением, Амелия Боунс, глава Департамента магического правопорядка»

       Второй пергамент был объёмнее и содержал десятки статей и пунктов, что вызывало лишь ошарашенный вздох.        С каждым прочитанным словом Драко ощущал, как от лица отливает кровь. Это было прямое, наглое и совершенно безумное нарушение частной жизни! Можно только представить, какую реакцию это письмо вызвало у Люциуса. Однако когда юноша поднял глаза на отца, тот сидел с абсолютно монолитным лицом, чуть отстукивая пальцем незнакомый ритм. Заметив взгляд отпрыска, он чуть раздул ноздри.        — Теперь понимаешь? — Люциус забрал письмо, получив кивок в ответ, и поднялся с кресла. Неспешно прошёлся вдоль предков, опираясь на трость, и развернулся на каблуках у стеллажа, где скрывалась Тайная комната. — Ты уже знаешь, что привело нас к позорному уходу из мира магглов — скотский страх за свою жизнь. Вместо того, чтобы дать отпор, мы решили лелеять надежду на мир. И вот опять: Артур Уизли продвигает закон о защите магглов ценой очередного ограничения волшебников.        Драко запнулся в мыслях, которые круговоротом неслись в голове, как стая испуганных птиц.        — Но. Чт… Почему мы должны защищать магглов в нашем мире? Это они здесь гости. Они должны соблюдать наши правила!        — Я задаюсь тем же вопросом, — скривился Люциус, взмахнув тростью. — Они претендуют на получение сокровенных исторических информаций и заклинаний, и мы делимся с ними тайнами своей силы! Но им и этого мало. То, что магглы могут наткнуться на тёмные артефакты — это полностью их ответственность. Но месяц назад мне — Малфою! — пришло сообщение об обыске на предмет хранения тёмных артефактов. И эти обыски будут проводиться среди всех элит. Нотт заявил, что откроет атаку на любого, кто ступит на порог его дома. Гринграссы плюются при каждом упоминании инспекции, отказываются классифицировать свои запасы и уверяют, что Мунго только обаготит свою библиотеку болезней и контрзаклинаний из-за ненасытных магглов. От Паркинсона я так и не получил ответа, но подозреваю ему нет дела до проблем поместья. А Гойлы покорно разводят руками, мол, а что мы можем?        Отец стукнул тростью, открыл потайной проход и уверенно шагнул внутрь. Юноша ринулся следом.        Комната оказалась почти пустой. Тот же стол, тот же стеллаж. Драко был здесь ещё вчера, но теперь в комнате поубавилось вещей как минимум вдвое.        — Корнелиус Фадж — глупец, играющий на правилах Дамблдора, — шагнул ближе Люциус, и мальчик почти подпрыгнул на месте от неожиданности. — Он пытается угодить всем этим магглолюбам, которые посадили недовольных чистокровных в клетки. Как ты знаешь, мне, Абраксасу и Северусу удавалось с блеском обыгрывать этих напыщенных индюков. Но наших голосов по-прежнему не слышат, сколько бы денег я ни предлагал, скольких бы союзников ни находил. Эти реформаторы в министерстве совершают сейчас ту же ошибку, что и после падения Гриндевальда, — считают, будто разгневанная аристократия просто смирится.        Люциус медленно прошёлся вдоль опустевших полок, скользнув пальцами по одной из них.        — Как ты думаешь, к кому обращаются все эти недовольные элиты?        — Разумеется, к Малфоям, — растянулся в улыбке Драко.        Отец сам объяснял систему интересов: если человек не может добиться своего, он ищет того, кто способен изменить правила игры.        — Ко мне, — кивнул Люциус, обходя комнату. Его руки взмыли вверх, указывая на всё вокруг. — К той семье, что испокон веков влияла на министерство. Вот только… сейчас у меня на пути стоят слишком многие «навозники» и предатели крови.        — Уизли, — процедил юноша.        Он оглядел помещение, вспоминая запакованные вещи, которые Люциус прятал по карманам. Куда он их относил? Вёл ли реестр? Будут ли так же поступать остальные? Расскажет ли отец, где искать эти реликвии, или их ждёт та же судьба, что и кольцо Тита? Знали ли остальные главы родов, что им придётся делать то же самое? Или каждая семья сейчас спасала своё наследие в одиночку?        — Что ты собираешься делать? — прищурился Драко. — У тебя ведь уже есть план. И я тебе в нём зачем-то нужен.        Люциус довольно кивнул.        — Я рассказал тебе всё это не только потому, что ты можешь пригодиться моему плану. Причина куда проще и одновременно важнее. Ты растёшь, а мир меняется. И если уж перемены неизбежны, ты должен встретить их подготовленным. Со всеми последствиями.        — Что я должен делать?        — Учиться, Драко, — Люциус стукнул тростью и из стены выплыл комод с различными предметами: шляпа, кувшин, ваза, перо, книга, картина, сапог и другие. — С этого вечера я буду учить тебя определять и классифицировать артефакты.        — Зачем? — глупо спросил мальчик, разглядывая предметы и ощущая странную прохладу на шее.        — Затем, что если мы не хотим разориться, — хмыкнул отец, — или оказаться на скамье подсудимых Визенгамота, нам придётся сплавлять это всё. И желательно оставить руки чистыми.        Мальчик махнул на пространство.        — Артефактов было ещё больше до того, как ты открыл мне Тайную комнату?        Люциус вздёрнул брови, но мягко усмехнулся.        — Верно. Я уже убрал самые опасные.        Он прошёл к стеллажу с книгами и поставил седьмой том, принесённый мальчиком, на место. Драко с замешательством отметил, что тома с характерной VIII рядом не было. Люциус обернувшись, проигнорировал взгляд сына и указал на выход из комнаты. Когда потайной проход закрылся за их спинами, отец положил ладонь наследнику на плечо.        — Мне предстоит бороться не только с политическими, но и с общественными противниками. Уизли и Дамблдор — первостепенные цели моей работы. Помнишь, перед твоим поступлением в Хогвартс я вступил в совет директоров школы? С тех пор я постоянно работал с массами через прессу: интервью, собрания, анонсы, комментарии. Прошедшей зимой осветил маггловское чтиво в волшебной школе, и получил десятки писем от встревоженных родителей. После происшествия в Хогвартсе помог направить страх этих же родителей в нужную сторону — к Дамблдору. Скандал, Драко, — самое дешёвое и при этом самое разрушительное оружие массового поражения. Общество начинает давить на власти, и тогда Министерство вынуждено искать виноватых, а мы лишь вовремя подсказываем, куда смотреть. Малфои столетиями оставались лучшими кудесниками в создании проблем своим противникам чужими руками. Но и на меня давление становится всё сильнее.        Юноша с восхищением смотрел на отца. Он, конечно, понимал, что Глава Рода ежедневно дробит себя на сотни задач. Но когда все осколки складывают вместе — размер витража поражает.        — От меня что требуется? — приложив руку к груди, искренне предложил Драко свою помощь, точно был готов дать присягу отцу.        Люциус тихо усмехнулся.        — Пока ничего. Но в школе тебе нужно будет самому замечать то, чем сможешь быть полезным. Сейчас ты уже хорошо постарался, Драко. И твой труд, как и договаривались, будет вознаграждён.        Драко не мог представить, что его похвалят, расскажут историю, а теперь ещё и обещают награду? Даже покосился на календарь за столом родителя, но его день рождения давно прошёл.        — Завтра приедут Нотты, — с улыбкой сказал отец, и юноша вцепился в его руку, не веря своим ушам.        — Тебе удалось?..        — Разумеется, — кивнул Люциус. — Я же обещал. Теодор останется у нас на пару дней. А после мы займёмся артефактами.        Драко почти подпрыгнул на месте от радости.        — Спасибо, отец! Спасибо! — мальчик обнял родителя за талию и шмыгнул носом. Ладонь отца после короткой заминки легла ему на плечо. В груди впервые за последние несколько дней стало легче. Пообещал, уже утыкаясь в одежды родителя, но был уверен, что тот расслышал: — Я всё сделаю! Обещаю, я буду полезным роду!