The Eleventh Chapter: Paranoid.

В комнате непривычно тихо. Астея сидит на краю кровати, подперев щеку ладонью, и уже который раз прокручивает в голове один и тот же разговор. Вокс. Его голос. То, как уверенно он говорит о вещах, которых не должен знать. Астея медленно проводит пальцами по краю покрывала, задумавшись. Она привыкла к тому, что Вокс знает слишком много. Это почти часть его природы. У него есть камеры, связи, подчиненные, информация о чужих делах, привычках, слабостях и секретах. Он способен найти человека, который еще вчера никому не был известен, а сегодня уже знать о нем больше, чем тот сам хотел бы. Но это ведь другое. Он говорил о ее прошлом. Причем не общими фразами и не расплывчатыми догадками, которые можно было бы списать на удачное предположение. Он говорил конкретно: упоминал события, детали, обстоятельства. Называл то, что не должно было существовать ни в одной базе данных, ни в одном отчете и ни в одной папке. То, что существовало только в ее собственной памяти. Именно это не дает ей покоя. Астея опускает взгляд на свои руки. — Кто?.. Вопрос возникает сам собой. Кто мог рассказать ему? Она начинает перебирать варианты. Вокс мог следить за ней раньше — это вполне в его духе. Мог отправить кого-нибудь копать под нее задолго до того, как она сама поняла, что представляет для него интерес. Мог прослушивать разговоры, проверять ее связи, искать старые записи. Мог даже найти кого-то из тех, кто когда-то видел ее в Круге Похоти. Мог. Но тогда почему именно сейчас? Почему он начал говорить об этом только теперь? Почему до сих пор довольствовался обычными проверками, а сегодня вдруг решил забраться туда, куда никто не должен был заглядывать? Астея поднимает голову и несколько секунд смотрит в пустоту перед собой. Нет. Не сходится. Следующий вариант — кто-то из Круга Похоти. Она мысленно перебирает лица, но их слишком мало. Большинство тех, кто мог бы знать хоть что-нибудь, либо мертвы, либо давно потеряли всякое значение. А те, кто действительно мог помнить подробности, вряд ли стали бы просто так разговаривать с Воксом. Если только... Астея резко замирает. Если только Вокс не нашел их раньше. В груди неприятно холодеет. Она медленно откидывается назад, упираясь ладонями в матрас. А если он начал искать давно? Если вся эта история с ее работой, контрактами и бесконечными поручениями была для него не единственной причиной держать ее рядом? Если все это время он не просто использовал ее, а изучал? Мысль кажется настолько неприятной, что Астея практически сразу пытается ее отбросить. Нет. Она бы заметила. Наверное. Она ведь всегда замечает, когда за ней следят. Именно поэтому последнее слово заставляет ее нахмуриться. «Наверное». Слишком много неопределенности для человека, который привык доверять собственному чутью. Астея поднимается с кровати и подходит к зеркалу. Несколько секунд она просто смотрит на свое отражение. Вроде бы знакомое лицо, знакомые глаза, знакомые уши, чуть опущенные в задумчивости. Она выглядит совершенно спокойно. Даже слишком спокойно для того, что происходит у нее в голове. — С чего ты взял? — уверенным тоном с усмешкой спрашивает она, будто перед ней стоит Вокс. Отражение, разумеется, молчит. Астея прищуривается. Можно предположить несколько вариантов, но ни один не дает ей полноценного ответа. А что, если источник был не один? Если информация собиралась по частям? Один демон рассказал одно, другой — другое. Кто-то вспомнил имя, кто-то — место. Кто-то видел ее раньше, кто-то слышал разговор, а кто-то заметил странную деталь. Вокс мог просто собрать все вместе, превратив разрозненные сведения в единую картину. От этой мысли становится только хуже. Потому что тогда он может знать гораздо больше, чем показал. Астея медленно скрещивает руки на груди и смотрит на себя внимательнее. Если действительно задаться целью, сколько информации о ней вообще можно собрать? Имя, возраст, связи, контракты, работа, место проживания, привычки, люди, с которыми она общается, те, кому доверяет, те, кому врет. Даже то, кого любит и кого ненавидит. Мысль о последнем заставляет ее слегка напрячься. А знает ли Вокс, кого она боится? А знает ли он почему? Пальцы Астеи незаметно сжимаются. Она не хочет заканчивать эту мысль и потому возвращается к событиям сегодняшнего дня. Вокс внезапно знает о ее прошлом. Аластор внезапно начинает выяснять, откуда она вообще появилась. Между этими двумя событиями слишком много общего, чтобы полностью списать их на случайность, но доказательств все еще нет. Только ощущения. Астея ненавидит ощущения. Они не дают ничего, кроме тревоги, которую невозможно разложить по полочкам и уничтожить одним точным фактом. Она привыкла к фактам, как бы ни смеялась над Воксом из-за этого. Факты можно проверить, сопоставить, использовать. А ощущение, что за тобой наблюдают, нельзя поймать за руку. Оно просто остается где-то внутри, неприятным напряжением под кожей. Астея снова смотрит в зеркало и вдруг замечает, что уже несколько минут изучает собственные глаза, словно наивно надеется найти ответ прямо там. За кем они все вообще наблюдают? Вопрос появляется неожиданно, и Астея едва заметно усмехается. Конечно, она знает, кто она. Она — Астея. Почти дочь Асмодея. Демонесса. Оверледи. Чья-то союзница, чья-то противница, чья-то любимая, чья-то проблема. Чужие определения всплывают одно за другим, и улыбка постепенно исчезает. Стоит убрать всех остальных — и их становится подозрительно мало. С Воксом она расчетливее, хотя и позволяет себе кокетничать. С ним нельзя лишний раз расслабляться: он привык считать людей ресурсами, поэтому Астея научилась разговаривать с ним так, чтобы самой не превратиться в один из его ресурсов. С Вельветт все иначе. Рядом с ней Астея позволяет себе гораздо больше. Может раздражаться, смеяться, капризничать, говорить первое, что приходит в голову, и не следить за каждым словом. С Чарли она мягче, чем привыкла быть с большинством. С Асмодеем... Астея задерживает взгляд на собственном отражении. Дочь. Всего лишь дочь? Точно? Она сама не знает, почему этот вопрос возникает сейчас. Рядом с отцом ей не приходится играть — по крайней мере, ей хочется в это верить. Она может смеяться над самой глупой шуткой, злиться без толковой причины, капризничать, словно маленький нетерпеливый ребенок, или позволить себе слабость, если захочется. И все равно остается его дочерью. Но что, если даже это тоже только одна из ее сторон? Астея медленно касается пальцами холодного стекла. А если вас всех убрать? Отражение повторяет ее движение. Что останется? Она смотрит прямо себе в глаза и впервые не может быстро придумать ответ. Это раздражает. Нет — пугает. Астея всегда знает, что сказать, даже когда врет. Пф, какой там — особенно когда врет. Она умеет подобрать выражение лица, интонацию, нужную паузу. Умеет заставить собеседника поверить, что перед ним именно та Астея, которую он хочет видеть. Но сейчас перед ней никого нет. Только зеркало. И почему-то перед ним все ее привычные уловки кажутся бессмысленными. Астея отводит взгляд. Она вдруг понимает, что все эти версии не обязательно являются ложью. Она не притворяется с Вельветт, когда раздражается. Не притворяется с Асмодеем, когда веселится. Не притворяется даже тогда, когда ведет очередную игру с Воксом. Каждая из них настоящая. Просто каждая показывает другую часть ее самой. Возможно, именно поэтому их так много. Слишком много людей знают разные кусочки, слишком много ситуаций требуют от нее разных лиц, и со временем границы между этими сторонами начинают казаться тоньше, чем ей хотелось бы. Астея резко отступает от зеркала. — Нет. — она сама не замечает, что произносит это вслух, но мысль уже запущена. Она вспоминает разговор с Воксом. Его чертов взгляд. То, как он следил за ней, пока говорил все это. И вдруг одна деталь цепляется за память. Он ведь не просто рассказывал. Он наблюдал за реакцией. Каждую новую деталь Вокс словно бросал перед ней и ждал, что она сделает. Иногда задерживал взгляд чуть дольше обычного, иногда замолкал именно в тот момент, когда ее лицо успевало измениться. Он проверял ее. Астея медленно садится обратно на кровать. Значит, Вокс тоже не знает всего. Он не просто рассказывал ей то, что уже успел выяснить. Он проверял, насколько полученная информация соответствует действительности: что она подтвердит, на что отреагирует, что попытается скрыть, а что выдаст молчанием. Эта мысль должна успокоить. Почему-то не успокаивает. Если Вокс действительно получил сведения от кого-то другого, значит, у него может быть только часть картины, а остальное он собирает сам — по ее реакциям, собственным наблюдениям, обрывкам чужих слов и случайным деталям. И тогда возникает следующий вопрос. Кто дал ему первый обрывок? Астея закрывает глаза. Ответа нет. Только пустота, которую она слишком хорошо знает. Она пытается представить человека, который мог бы знать достаточно, и одно лицо за другим возникает в памяти, но почти сразу исчезает. Нет. Не он. Не она. Этот не мог. Эта не знала. А этот... Астея открывает глаза. Нет. Даже не стоит об этом думать. Она слишком хорошо понимает, к чему приводит попытка вытянуть из памяти то, что сама годами старалась не трогать. Но память уже просыпается, и перед ней снова возникает детство — не целиком, а отдельными резкими слепящими вспышками, которые невозможно удержать. Запах, который она не может назвать. Голоса, лишенные лиц. Чужие руки. Холод. Слишком яркий свет. Она пытается всмотреться в лица, но те распадаются раньше, чем успевают обрести черты. Идеально выведенный цвет фуксия, смешанная с радиоактивным зеленым, — постепенно распространяется вокруг ее глаз, заполняя собой все пространство. Дым стелется по помещению густой переливающейся пеленой, цепляясь за волосы и одежду, а яркие оттенки неприятно режут глаза. Воздух перед ней становится плотнее, приобретая ядовитый оттенок, а очертания помещения начинают расплываться, словно кто-то намеренно стирает их прямо у нее перед глазами. Астея заранее набирает в легкие воздух, чтобы как можно дольше не вдыхать эту дрянь, и начинает мотать головой из стороны в сторону, пытаясь хоть как-то избежать дымового опьянения. От резкого движения пространство вокруг нее окончательно теряет устойчивость. Ей кажется, будто стены медленно покачиваются, а пол под ногами становится мягким и ненадежным. Кончики пальцев начинают дрожать. Сначала едва заметно для нее самой, но спустя несколько секунд дрожь становится сильнее. Колени подкашиваются, и Астея вынуждена ухватиться за ближайшую поверхность, чтобы не рухнуть. Она пытается сделать шаг назад, но ноги слушаются с опозданием. В голове становится тяжело, мысли начинают путаться, а звуки вокруг будто доносятся через толстый слой воды. Где-то рядом слышатся голоса, но разобрать слова уже невозможно. Астея зажмуривается, стараясь не смотреть на этот мерцающий дым, однако от этого становится только хуже. Даже с закрытыми глазами оттенки продолжают вспыхивать перед внутренним взглядом, превращаясь в бесконечные цветные пятна. Начиная задыхаться, она пытается вдохнуть как можно осторожнее, но воздух все равно проникает в легкие. Астея резко кашляет и сгибается, прижимая ладонь ко рту. В груди неприятно перехватывает, а слабость мгновенно становится сильнее. Она снова пытается выпрямиться, но тело предательски не слушается. — Нет... — выдыхает она, скорее себе, чем кому-либо еще. Пальцы соскальзывают с поверхности, за которую она держалась. На мгновение Астея успевает почувствовать, как теряет опору, а затем все вокруг окончательно растекаться перед глазами. Она больше не понимает, где находится и сколько времени прошло. Остается только мерцающий фуксиново-зеленый туман, чужие голоса за его завесой и отчаянное желание выбраться отсюда, пока она еще способна думать. Она отступает, выставляя перед собой руку, словно это способно защитить ее от надвигающегося облака. Ладонь нащупывает металлический край стола, и Астея тут же цепляется за него, удерживая себя на ногах. Другой рукой она пытается отмахнуться от дыма, хотя прекрасно понимает, насколько это бесполезно. Дрожь в пальцах постепенно усиливается, мешая нормально сжать ладонь. Астея стискивает зубы и заставляет себя двигаться дальше. Она пытается добраться до несуществующей двери, но колени неожиданно подкашиваются. Астея едва успевает схватиться за столешницу, с глухим стуком ударившись бедром о край. На несколько секунд она замирает, пытаясь вернуть равновесие, а затем все-таки отталкивается от стола. Она делает еще несколько шагов, почти вслепую. Ладонь скользит по стене, пока пальцы не находят что-то похожее на дверную ручку. Астея тут же хватается за нее и дергает вниз. Не двигается, поэтому она дергает сильнее — бесполезно. Астея снова тянет ручку, уже обеими руками, но дверь остается неподвижной. Дыхание становится рваным, а помещение перед глазами начинает медленно расплываться, показывая, что перед ней нет никакой двери. Она заставляет себя оглянуться, надеясь увидеть хоть что-нибудь, что может помочь, но взгляд цепляется лишь за силуэты оборудования и металлические конструкции, которые теперь выглядят непривычно огромными. Где-то рядом раздается щелчок. Астея резко поворачивает голову на звук. Она пытается крикнуть громче, но голос срывается. В ответ слышится чей-то голос, однако слова тонут в шуме и доносятся словно издалека. Астея делает шаг в сторону источника звука и тут же пошатывается. Она хватается за стоящий рядом металлический стул и с силой отталкивает его, освобождая себе дорогу. Стул с грохотом проезжает по полу, но это движение дает ей всего несколько секунд. Дрожь уже переходит в руки целиком. Она пытается сжать пальцы в кулак, заставляя себя не показывать слабость, однако кисть слушается плохо. Среди этого тумана память вдруг подбрасывает ей совсем другую картину. Белый свет. Слишком яркий, чтобы долго смотреть на него открытыми глазами. Металлический стол, холодный даже сквозь одежду, и ремни, которые удерживают ее на месте. Лампы под потолком, от которых болят глаза, прозрачные емкости с разноцветными жидкостями и тонкие трубки, уходящие куда-то за пределы ее поля зрения. На металлических подносах лежат незнакомые инструменты, когда она еще даже не знает их названий. Она пытается разглядывать их, лишь бы не смотреть на людей вокруг, потому что предметы хотя бы не смотрят на нее в ответ. Иногда перед глазами появляется лицо кого-нибудь из тех, кто проводит эксперименты. Спокойное, сосредоточенное, совершенно равнодушное. Кто-то что-то записывает, кто-то проверяет показания приборов, кто-то обсуждает результаты так буднично, словно речь идет не о живом существе. «Еще раз». Один из экспериментаторов резко дергает рычаг на панели. Аппаратура вокруг Астеи оживает почти одновременно: загораются индикаторы, внутри металлического корпуса что-то тяжело гудит, а закрепленные ремни натягиваются сильнее, не позволяя ей даже толком пошевелиться. Он смотрит исключительно на показания приборов, будто перед ним находится не испуганный ребенок, а неисправный механизм, который необходимо заставить работать. «Реакция». Другой подходит ближе и бесцеремонно поднимает ее голову за подбородок, заставляя смотреть прямо на него. Несколько секунд он молча наблюдает за ее лицом, после чего переводит взгляд на экран и сухо произносит результаты наблюдений. Его помощник тут же записывает каждое изменение, даже не пытаясь скрыть свое наслаждение ситуацией. Когда Астея отворачивается, ее голову снова возвращают в прежнее положение. «Недостаточно». Экспериментатор раздраженно перелистывает бумаги и с силой бросает их на стол. Он указывает на показатели, которые его не устраивают, затем коротким жестом приказывает помощнику изменить настройки оборудования. Тот выполняет распоряжение без единого слова, даже не взглянув на девочку. В помещении снова раздается серия механических щелчков, и Астея заранее понимает, что передышки не будет. Она вздрагивает от нового приступа боли, которая растекается от анального прохода по спине, заставляя выгибаться, и сильнее вцепляется пальцами в край металлического стола, стараясь не издать ни звука. «Продолжайте». На этот раз приказ звучит уже без всякого терпения. Один из них подходит к столу и проверяет крепления, затягивая их до предела, после чего отходит в сторону. Другой нажимает кнопку запуска и спокойно наблюдает, как приборы начинают работать. Астея пытается сжаться, насколько позволяет положение тела, но металл под спиной остается холодным и неподвижным. Ей хочется закричать, позвать кого-нибудь, заставить их хотя бы посмотреть на нее как на живое существо, но вокруг звучат только голоса, щелчки приборов и страстные комментарии насчет прогресса. Плечи напрягаются сами по себе, дыхание сбивается, когда к коже прикасается холодный металл. Иногда боль приходит внезапно, настолько резко, что она не успевает даже понять, откуда она взялась. Закрывая глаза, она даже не может представить, что кто-то остановил бы происходящее. Поэтому она начинает учиться считать. Сначала просто про себя, чтобы отвлечься. Считать лампы на потолке, болты на металлической панели, трещины на стене, капли конденсата на стекле. Иногда она доходит до какого-то числа и уже не помнит, зачем начала считать. Тогда начинает сначала, если разум позволяет. А когда становится слишком больно, она цепляется взглядом за одну маленькую деталь и держится за нее изо всех сил; за мигающий огонек прибора; за царапину на металлической поверхности; за пятно на потолке; за собственное отражение в темном стекле. За что угодно, лишь бы не думать о том, что происходит. И самое страшное заключается даже не в боли. Она постепенно привыкла к ней. Астея привыкала к ледяному металлу под ладонями, к резким звукам приборов, к чужим рукам, которые могли появиться рядом в любой момент. Привыкала к тому, что ее страх никого не останавливает. Привыкала к голосам, обсуждающим ее так, словно она не способна их услышать. И именно это осталось в памяти сильнее всего. Не отдельный эксперимент, не конкретный день. А ощущение, что для них она была не Астеей. Просто объектом, который нужно изучить. Девочкой, которую можно посадить под яркий свет, подключить к аппаратуре, наблюдать за ее реакциями и записать результат. Девочкой, которую можно насиловать новыми инструментами для проверки. Астея резко втягивает воздух, возвращаясь в настоящее, и встает. Она смотрит на стену — туда, откуда доносится очередной механический звук работающей аппаратуры. Где-то там, за несколькими слоями металла и бетона, продолжается то, что сейчас происходит с Воксом, и от одной этой мысли внутри неприятно сводит все тело. Астея медленно сжимает пальцы. Они дрожат и едва подчиняются, но она снова сжимает их, сильнее, словно пытается таким образом напомнить себе, что все еще способна хоть чем-то управлять. Она все еще боится. Страх никуда не исчезает, сколько бы времени ни прошло. Он сидит где-то глубоко внутри, заставляя сердце биться чаще при каждом новом звуке за стеной. Астея знает, что должна оставаться спокойной, должна думать, должна следить за происходящим, но тело помнит слишком хорошо. Каждый резкий щелчок аппаратуры отзывается напряжением в мышцах, а каждый приглушенный звук заставляет ее невольно задерживать дыхание. Она снова подходит к зеркалу, но теперь смотрит на себя уже не так, как несколько минут назад. Ее интересует не то, какая из ее сторон настоящая, — ее интересует другое. Кто еще на нее смотрит? Вокс. Аластор. Вельветт. Анде. Чарли. Асмодей. Она перечисляет их про себя, словно проверяет список, но на последнем имени останавливается. Кто еще? Астея оглядывает комнату. Никого, разумеется. Но взгляд все равно задерживается на углах, скользит к двери, к окну, к темному участку возле шкафа. Она почти сразу одергивает себя. Глупость. Если бы здесь кто-то был, она бы почувствовала. Наверное. Опять ебанное «наверное». Астея сжимает челюсть. Она возвращает взгляд к зеркалу. У каждого из них есть своя Астея. Для кого-то она опасная, для кого-то близкая, для кого-то полезная, для кого-то странная, а для кого-то просто девчонка с собачьими ушами, которая слишком много себе позволяет. Для кого-то она дочь. Для кого-то союзница. Для кого-то потенциальный враг. Для кого-то всего лишь очередной источник информации. И все эти люди видят ее по-разному. Но ведь никто не видит ее целиком. Верно? Астея медленно хмурится. А если кто-нибудь однажды соберет все эти кусочки вместе? Вот чего она боится. Не самого прошлого. Прошлое уже случилось. Страшно другое — представить человека, который однажды сядет перед ней и сможет перечислить все. Скажет, где она была, кто был рядом, что с ней сделали, что она чувствовала, что скрывала и кому лгала. А потом доберется до того, что страшнее всего: до того, что она сама когда-то забыла. Астея медленно проводит ладонью по волосам и тяжело вздыхает. — Прекрасно. — смешок выходит коротким и совершенно невеселым. Она всю жизнь старалась знать о других больше, чем они знают о ней. Собирала чужие секреты, запоминала слабости, подмечала мелочи, следила за интонациями и замечала то, на что остальные даже не обращали внимания. Ей нравилось быть той, кто смотрит, кто знает, кто замечает первым. И теперь она чувствует себя по другую сторону вновь. Под чужим взглядом, разобранной на отдельные детали и не понимающей, кому именно удалось получить хотя бы одну из них. Она не знает, кто смотрит. Не знает, как давно. Не знает, сколько уже известно и сколько еще неизвестного существует. Если Вокс смог добраться до того, что она считала похороненным навсегда, значит, никакая тайна не является по-настоящему похороненной. А если кто-то из них уже разговаривал с кем-то другим? Если информация уже передается дальше? Если она сама, не замечая этого, оставляет после себя следы, по которым однажды можно будет восстановить все? Астея отходит от зеркала и останавливается посреди комнаты. В голове становится тесно. Каждая мысль рождает следующую, каждый ответ открывает новый вопрос, и чем сильнее она пытается выстроить все в одну логическую цепочку, тем больше разветвлений перед ней возникает. Кто начал? Кто знает больше? Кто врет? Кто наблюдает? Кому уже рассказали? Кто будет следующим? Астея закрывает глаза и заставляет себя глубоко вдохнуть. Она умеет справляться с этим. Всегда справлялась. Ей нужно всего лишь найти источник — того, кто первым передал информацию Воксу. Если она найдет начало, то сможет проследить всю цепочку назад и понять, где именно ее тайна перестала быть только ее. Она открывает глаза. Потому что впервые за долгое время Астея начинает подозревать: где-то среди всех этих версий, ролей, воспоминаний и чужих представлений о ней существует еще одна часть. Та, которую она сама от себя спрятала.