Глава 3. Третий урок свободы в замкнутом пространстве

      Зал столовой напоминал чрево бетонного кита, ну и довольно роскошного если уж подметить. Холодный свет падал из узких окон под самым потолком. Триста учеников сидели за столами, их движения были по-своему синхронными, как у механизмов, а гул голосов был не настолько звонким, каким мог бы быть в обычной школе. Разговаривать им слишком громко и паясничать запрещено — за этим пристально следили дежурные с повязками на рукавах.       Рик стоял у раздачи, сжимая в руках поднос. Он заметил в толпе Патрика. Мальчик замер, глядя на томик Платона, который лежал на скамье рядом с ним — его новое и пока что единственное сокровище, а после неловко улыбнулся знакомому учителю. Внезапно над спиной юноши нависла тень фигуры Стоуна. Трость священника выбивала по кафелю четкий, военный ритм пока тот продвигался по залу. Но стоило ему достигнут стола паренька в очках, он остановился. Медленно, с почти любовной аккуратностью, Стоун взял в руки книгу со стола. Патрик тут же вскинул голову, в его глазах сразу начал читаться парализующий ужас. Стоун не порвал страницы. Вместо этого он подошёл к баку с помоями, где плавали ошметки каши и грязная вода, и разжал пальцы. — Нет… — судорожно всхливнув, Патрик дернулся на месте в сторону происходящего действа, но тут же закрыл рот и уставился в тарелку, стоило Стоуну перевести взгляд на него.       Книга звучно рухнула в жижу. Брызги испачкали стенки бака ещё сильнее. Рик тут же почувствовал как все его внутренности тут же сдетонировали, а брови опустились в гневе. Он не думая сделал шаг вперед, пальцы его сжали край подноса так, что металл начал жалобно прогибаться.       В этот момент подоспела чья-то широкая, мозолистая ладонь, грубо коснувшаяся груди и после буквально вдавившая его обратно к месту у раздачи. Шатен уже было хотел взорваться на человека что позволил себя так грубо его удержать на месте. Но внезапно за пеленой гнева осознал, что это был Дэрил. Он стоял вплотную, Рик сразу почувствовал его запах дешевого табака и костра. — Стой, где стоишь, законник, — прошептал или скорее прошипел ему тихо Диксон. — Ты видел, что он сделал? — сквозь зубы также приглушённо прошипел ему Граймс, приковывая острый блеск побледневших от гнева глаз к Дэрилу. — Я вижу пацана, который сейчас отправится в карцер, если ты откроешь рот. Стоун только и ждет, чтобы ты сорвался. Не давай ему этого удовольствия. Глотай, Граймс. Здесь все глотают. И кашу, и желчь, — рассудительно отозвался комендант, будто стараясь выгравировать эти слова на лбу нерадивого препода. Анализируя эти слова, Рик нехотя опустил взгляд и повёл челюстью.       Когда шатен начал успокаиваться, Дэрил медленно убрал руку с его груди и устало выдохнул. Перед тем как отойти и вернуться к делам, его взгляд еще на секунду задержался на губах Рика.

***

      Кабинет Хершела Грина пропах табаком, старой кожей и спиртовой настойкой. Здесь не было стерильной пустоты холла — всё было завалено книгами, картами и какими-то антикварными приборами. Хершел сидел в массивном кресле, его протез — грубо обтесанное дерево — тяжело покоился на специальной подставке. Он выглядит как капитан тонущего корабля, который слишком долго не видел берега. — Присаживайтесь, мистер Граймс. Хотя, судя по вашему лицу, вы предпочтете стоять. В Атланте вас тоже учили так смотреть на начальство? — не поднимая глаз от документов, начал диалог седой мужчина, чувствуя пристальный, неколеблющийся взгляд приглашённого к себе мужчины. — В Атланте я привык, что закон — это не инструмент для пыток. Сегодня в столовой я видел, как Стоун уничтожил собственность ученика на глазах у всех. И никто не вмешался, — шатен чётко отчиканивал слова о произошедшем, без враждебности и напряжения. — «Уничтожил собственность»? Рик, вы всё еще думаете категориями гражданского кодекса. Стоун не книгу утопил. Он ампутировал ересь. Это его работа. Здесь он хирург, который удаляет «лишнее», чтобы всё продолжало правильно функционировать, — поднимая на Рика тяжёлый, уставший взгляд, парировал Грин, — родители привозят сюда своих детей лишь для перевоспитания и подчинения ценностям их семей. В таком обществе мы живём и вы прекрасно должны были быть осведомлены куда вы попали. Любое самодурство и инакомыслие здесь — это угроза не только для детей, но и для их семей. — В таком случае вы здесь получается главврач, который позволяет калечить своих пациентов, — после этих уже отчётливо колющих слов, Хершел медленно встал, опираясь на тяжелую трость. Его лицо исказилось от боли, но он не дал себе расслабиться. Он подошёл к окну, за которым виднелись шпили домов неподалёку. — Эта школа сейчас и без того держится на тонкой нити. Стоун человек совета попечителей. Он их глаза и уши. Если он доложит, что я потерял контроль и в школе воцарился беспорядок, сюда придут люди гораздо хуже него, вы ведь это понимаете? — наводяще и предостерегающе пояснил седой мужчина. — Да, Хрешел, понимаю, но позвольте спросить. Какая цена будет у их душ, когда они выйдут отсюда после такого «обучения»? — после данного, уверенного вопроса между ними повисло молчание, для Хершела оно было наполнено тяжёлой задумчивостью, для Рика требовательным ожидаем. - Вы задаёте правильные вопросы, Граймс. Будь мы в другом заведении, я так же как и вы смог бы задаться ими, — благосклонно принимая и разделяя позицию Рика, человек всё же не мог встать на его сторону ввиду общих правил и порядков, — но не вы ли сбежали от своей прошлой жизни сюда, потому что она стала вас притеснять? Да, я прекрасно знаю ваше досье. Так вот, скажите, вы сами то знаете ценность вашей души или она раздроблена межу Атлантой и Тифтоном? Как я погляжу, вы мало отличаетесь от наших воспитанников, — такие внезапные слова прошлись по нутру шатена бульдозером и пришлось приложить немало сил, чтобы не подать виду и лишь молчаливо притупить взгляд, — только вот между вами есть одна разница, вы можете сбежать, а эти дети — нет. У них нет выбора, поэтому прошу вас не превращать их жизнь в ещё большую пытку. Если вы и правда хотите им помочь — делайте это тихо и осторожно. Не подставляйте их под удар своим праведным гневом и не заставьте их поверить в то, что в этой жизни они имеют полное право на свою судьбу. Даже их родители в это не верят, а вам и подавно не стоит, — мужчина резко повернулся к Рику, его голос прозвучал сурово, но в глубине глаз стала заметна горечь от произнесённого.       Хершел подошёл к Рику почти вплотную. От него пахло старой бумагой и усталостью. — Если вы найдете способ зажечь в них искру так, чтобы Стоун и совет попечителей не увидели дыма — я отвернусь. Я не стану вам мешать. Но если вы проиграете… я вас не защищу. Я не пожертвую школой ради одного учителя-революционера, — тихо проговорил мужчина, положив тяжёлую, отцовскую руку на плечо стоящего шатена, — свободны, — от такого завершения их встречи, Рик невольно улыбнулся, ощутив свет чистого разума главенствующего здесь мужчины.

***

      В классе стояла такая тишина, что было слышно, как мелкая пыль бьется о стекла окон. Ученики сидели, втянув головы в плечи. После утреннего инцидента в столовой каждый из них чувствовал себя мишенью. Только буйные парнишки на задних партах активно переговаривались и перекидывали изредка между собой скомканные листы бумаг, словно волейбольные мячи.       Рик вошел в класс. Он не стал брать журнал. Вместо этого он подошел к доске и размашисто, скрежеща мелом, написал: «КТО МЫ, КОГДА НАС НИКТО НЕ ВИДИТ?». На последних буквах его рука немного замедлилась, а в голове пронеслись слова директора из их недавного разговора. Но быстро отогнав их кивком головы, он твёрдо написал знак вопроса в конце. — Сейчас мы пока не будем открывать учебники, — Рик сел на край стола, скрестив руки, — учебники учат вас отвечать так, чтобы от вас отстали. А я хочу услышать то, что вы шепчете себе под одеялом, — после сказанного Рик улыбнулся классу и в ответ получил тихие смешки и перешептывания. — Мы ничего не шепчем, учитель. Мы считаем секунды до отбоя и зубрим до потери пульса. В этой дыре мы — скот, — с задней парты прозвучал голос коренастого паренька Митчелла с тёмными волосами и тяжёлыми кулаками, которые тот всегда держал на виду, а слова его звучали как треск ломающихся веток. — Если ты веришь в это, Митч, то Стоун уже победил, даже не поднимая трости, — парировал его писсимистичный ответ Граймс в воинственной, колкой манере. — Но ведь это логично. Безопасность — в невидимости. Если у нас предположим не будет личности, нас нельзя задеть. Это… это биологическая мимикрия, — внезапно подключился к теме Милтон, нервно поправляя пиджак в плечах. — Мимикрия? Ты называешь это жизнью? Вчера Патрик читал Платона и у него глаза горели. Сегодня он смотрит в стену, как овощ. Это и есть твой «план»? Стать частью интерьера, чтобы тебя не заметили? — Карл также подключился, резко оборачиваясь к высказавшемуся только что парню, глаза и слова его заполнило раздражение, недовольство одноклассником и другом, — э…просите сэр, — осознав, что погорячился, Карл вернулся в исходное положение и виновато извинился перед учителем. — Всё в порядке, мне понравились твои слова, хоть и они довольно резкие, — одобрительно и успокаивающе отозвался ему Рик, подкрепляя тем самым атмосферу большей дозволенности, нежели на других уроках воспитанников. — Книга была… единственной вещью, которая не пахла этим местом. Теперь она пахнет дрянью из помойного бака. Преподобный постоянно топит всё, что нам дорого… в дерьме, — почти неразличимо, когда повисла тишина, начал бормотать Патрик, глядя на пустую парту. От его слов большинство учеников так же понуро и отчаянно уставились глазами на древесину парт перед собой, а остальные глупо усмехнулись из-за последнего, очерченного паузой слова.       Рик медленно поднялся и подошел к парте Патрика. Он положил руку на плечо мальчика — не как учитель, а скорее как напарник. — Гниль на обложке, Патрик, а не внутри слов. Вы думаете, что вы одиноки в своем страхе. Но страх — это то, что связывает вас. Прошу сейчас послушать то, что я вам зачитаю, — Рик достал помятый листок и начал читать с него текст. Его голос, поначалу спокойный, к финалу наполнился мощью человека, который привык отдавать приказы под огнем: «Не уходи безропотно во тьму, Будь яростней пред ночью всех ночей, Не дай погаснуть свету своему! Хоть мудрый знает — не осилишь тьму, Во мгле словами не зажжёшь лучей - Не уходи безропотно во тьму, Хоть добрый видит: не сберечь ему Живую зелень юности своей, Не дай погаснуть свету своему. А ты, хватавший солнце налету, Воспевший свет, узнай к закату дней, Что не уйдёшь безропотно во тьму! Суровый видит: смерть идёт к нему Метеоритным отсветом огней, Не дай погаснуть свету своему! Отец, с высот проклятий и скорбей Благослови всей яростью твоей - Не уходи безропотно во тьму! Не дай погаснуть свету своему!». за авторством Дилана Томаса       В классе воцарилась иная тишина. Не безвольная и подавленная, а густая и наполненная смыслом. Учеников явно не оставили равнодушными манера чтения и слова, произнесённые учителем. — Теперь я попрошу самых смелых добровольцев зачитать по паре строк из этого стиха классу. Делать это надо с чувством и толком, справитесь? Можете делать это с места или выходить перед классом, дело за вами, — давая задание, Рик присел на край старой парты у подоконника.       Класс немного засуетился после этого, тут же начали проноситься споры о последовательности и самое главное первенстве. На удивление для остальных и вполне ожидаемо для Рика, первым поднял руку опечаленный Патрик. Рик благосклонно кивнул ему. Худощавый юноша в очках взял в руки листок и подойдя к передним партам, начал зачитывать перед классом стихотворение. Все сразу же замолкли, подмечая отличия в голосах учителя и их одноклассника. Патрик зачитал больше от того, что требовалось по заданию, ведь стих сам тёк из его уст единым потоком. А когда тот опомнился и прервал себя, коварный учитель Граймс лишь с тихой гордостью поселил на своём лице улыбку. Следующим вызвался Карл, он запинался в строках и волновался, но всё приложил больше силы в яркость слов, нежели его предшественник. Затем был Милтон, он ожидаемо зачитывал написанное как жуткую исповедь, за которую обязательно будет наказан. Митчалл в конце класса усмехнулся от вида своего одноклассника в центре и заметивший это Граймс, сразу указал на него и рукой указал идти следующим. Ухмылка тут же сползла с его лица и он лениво, понуро отвел взгляд. Грузной походкой ему пришлось выйти и занять место предыдущего. Начать ему предстояло со строчки «…Отец, с высот проклятий и скорбей», но как только его слова достигли последних двух, он тут же проглотил собственный голос и замер. Повисла тишина, а пристально анализирующий взгляд Рика, стер с его собственного лица улыбку.       Спустя секунду осознав как глупо выглядит, коренастый парень пренебрежительно бросил на парту перед собой листок и молча пошагал к своему месту. — Что вызвало такую реакцию, Митч? — заинтересованно и встревоженно поставил вопрос шатен, наблюдая за спиной возвращающегося на место ученика. — Не ваше дело, мистер Граймс, — небрежно пробурчал брюнет, а затем грузно приземлился на своё место, стараясь делать вид, будто что-то завлекло его внимание. — Хорошо класс, дадим Митачллу время остыть, но впредь попрошу вас всё же общаться уважительнее, мы ведь в классе, а не на скотном дворе, — в начале снисходительно, но к окончанию жестко и язвительно порекомендовал Граймс. — Да, сэр… — помявшись от нахлынувшего внезапно стыда, но с привычным, каменным равнодушием отозвался с конца кабинета брюнет. — «Не уходи безропотно…» — это опасно, мистер Граймс. Стоун за такое обычно кожу спускает, — хоть Милтон и произнёс ранее эти слова судорожно устрашаясь, но всё же он переписал пару строк стихотворение в угол листа своей тетради. — Опасно — это забыть, что вы люди. Сегодня после отбоя я буду ждать у старой прачечной. Там нет наблюдателей, и тем более там не витает дух Стоуна. Проход разрешён всем тем, кто еще способен чувствовать холод этих стен. И кстати всем вам знакомый Диксон уже принял моё приглашение, — осмотрев своих учеников, заключительно произнёс Рик, с подчеркнутым и немногословным намёком в конце. Затем он как ни в чём не бывало приступил к основной теме их занятия.

***

— Ночная встреча в подвале, ну как вам, звучит заманчиво, да? — начал с иронией причитать Милтон, когда компания ребят продвигалась по коридору, — нет, с этим Граймсом точно что-то не так. И вообще, я когда-то читал в газете отца, что в Бакли орудовал маньяк, что заманивал детей в подвалы, — добавил он разворачиваясь и стараясь нагнать жуткого предостережения на ребят позади. — А что, Милтон, боишься быть впотрашенным и вывешенным на флагшток у школы? Уверен твои кишки хорошо бы развевались на ветру, — внезапно в компанию влез Митчалл, закинув Митону на плечо тяжёлую руку, от чего осанка того аж прогнулась. — Меня сейчас стошнит… — от таких гадких слов чувствительное воображажение парня разыгралось и он стремясь подавить рвотные позывы, прикрыл рот рукой. У вторгнувшегося задиры это быстро вызвало омерзение и он убрал свою руку, что бы парень смог быстро направиться в уборную. — Но он ведь сказал, что приглашён Диксон, странно всё это конечно…но, я думаю, что пойду, — подал голос Патрик, поправляя задумчиво очки и удерживая в руках книгу Граймса. — Надеешься тебе подарят новую не вонючую книженцию, Патриция? — задира тут же переключил направление своего яда на новую жертву, что подала голос. — Да уж эта книга пахнет куда лучше тебя, Митч, — неожиданно резко и смело для всех отозвался худощавый паренёк. Карл в тот же момент сразу напрягся, уже представляя кости Патрика, разложенные за ветриной рядом с кубками школы. Из-за этого он постарался быстро и незаметно встать так, чтобы у брюнета не было прямой возможности подойти к другу. Но кажется в этом и не было необходимости. — Вообще-то я… — от такого ответа или же может от самого ответчика, Митчалл внезапно смутился и потерялся, он попытался выдать что-то не своим голосом, но в своём духе, вот только был прерван. — Ребята! Идемте скорее, надо занимать места в комнате отдыха, поговорим лучше там! — Карл вдруг сорвался с места и улизнув в подходящий момент, созвал вышедшего из уборной Милтона и Патрика, последовать за ним.       Стоило им исчезнуть с радаров, Митчалл окинул взглядом дверь за которой последней скрылась фигура Патрика, а после притупил взгляд и напряг в досаде челюсть. — Ты идешь или попрыгаешь веселиться следом за этими сопливыми заучками? — вдруг из оцепенения брюнета вывел злорадствующий голос его друга Стена, жилистого паренька со светло-русыми волосами. — Что ты там вякнул? — грубо и низко процедил Митчалл, но Стена это вообще не напрягло, но просто начал отступать в потешающейся манере назад, а брюнет грозно последовал за ним по коридору в другую сторону от ребят.

***

      Рик сидел у окна, вглядываясь в глянцевое фото дома в Атланте. На снимке всё было до тошноты правильным и нет одновременно: выкошенный газон, свежая краска на фасаде и Шейн, замерший в победном жесте. Рик крутил в пальцах золотую перьевую ручку, подарок Лори, и она казалась ему непомерно тяжелой.       Дверь распахнулась без стука, ударившись о ограничитель. На пороге стоял Дэрил. В руках у него был планшет с зажимом и помятый список номеров комнат. Его взгляд был колючим и намеренно пустым. — Стоун приказал провести вечернюю инспекцию учительских жилых блоков. Ищет «посторонние предметы». Так что не обессудь, Граймс, двигай задницу, — холодно приказал комендант, ступая внутрь и захлопывая за собой дверь. Один из рукавов его рубашки был непривычно опущен, прикрывая бинты на предплечье.       Он прошел в центр комнаты, делая вид, что осматривает полки, стол Граймса, но его движения были ленивыми, почти демонстративно небрежными. Когда он остановился у стола, бросая взгляд на фотографию в руках Грацмса. Усмешка сразу искривила его губы. — Красивая картинка. Белый забор, чистые простыни, идеальная жизнь… люди вроде меня готовы вены вскрыть, лишь бы хоть разок в ней проснуться. А ты приехал сюда играть в страдальца и топтать свой рай? — не обращая внимания, злорадствующе причитал Диксон, садясь на корточки и открывая полки шкафчика. Рик поморщился и поднял на него взгляд, теперь между ними воцарился тежелый, наэлектризованный воздух. — Рай, Дэрил? — голос Рика был тихим, вибрирующим от затаенной горечи, — этот дом — не сказка. Это витрина. Там я — памятник самому себе, герой, который должен соответствовать ожиданиям. Прекрасный муж, бравый служитель закона. Ну как, подхожу я под описание? — иронично закончил шатен, растекаясь по стулу как слизняк c взъерошенными волосами, что успели спасть пядями на лоб. — Да, идеально, — особо не раздумывая, буркнул в ответ длинноволосый. «Этот кретин даже расплывшимся после рабочего дня, выглядел как идеальный мужик с картинки в идеальной американской мечте.» — О мой надзиратель, это самое ужасное, что вы могли мне ответить, — ответные слова шатена звучали поэтично, но печально наигранно, — я не хочу жить чужую жизнь, Дэрил. Я и так потратил на неё слишком много времени. Не хочу жить там, где мне указали — это не мой дом, — придвигаясь к столу и положив на него одну руку, второй он подпёр голову, произнося всё это не глядя на мужчину позади себя. Дэрил ощутил что тема их разговора стала серьёзней и это невольно заинтересовало его, из-за чего он присел на кровать позади Граймса. Глаза не отрывались от белоснежной спины мужчины впереди. В свете настольной лампы, все складки одежды и кожа под ней, будто приобретали совсем иные, чарующие взор цвета. За долгое время Диксон ощутил сожаление потому что не имел возможности изобразить этот вид на бумаге, — уж лучше не жить вовсе… — вдруг томно закончил шатен и хлопнув ладонью по столу поднялся с места и зашагал к окну. — Ты… — по неизвестной Дэрилу причине эта завершающая фраза перекосила его и жутко возмутила, — клянусь, Граймс, я не буду оттирать твои мозги от стен. Пусть уж лучше Стоун этим займётся, он кажется любит копаться в дерьме, — стараясь не подавать вида от нервного напряжения, привычно колко выдал Диксон. — А здесь… — обернувшись, он сделал шаг ближе к кровати, что бы присесть рядом. Когда это произошло, Дэрил ощутил как воздух наполнился притягательным запахом мужского парфюма. Если бы он только в этом что-то смыслил, то обязательно разобрал его по нотам и запечатал в сознании намертво, — здесь я может и дурак, который лезет со своим уставом в чужой монастырь, но я хотя бы чувствую себя тут живым и вижу в твоих глазах правду, — боковым зрением Диксон увидел, что Рик повернул к нему голову на этих словах, это вынудило его машинально сделать так же.       Дыхание Дэрила стало чуть чаще, взгляд невольно метнулся к губам Рика, а затем снова застыл на его глазах. Напряжение стало почти осязаемым, интимным. Рик медленно протянул ему золотую ручку не глядя на неё. Из-за этого Дэрил заметил это действие только в тот момент, когда холодный наконечник слегка коснулся его кожи. Затем пальцы Рика будто намеренно коснулись ладони Дэрила когда он передал в его руку этот предмет, да ещё и задержались на секунду дольше, чем нужно. — Возьми. Ею я могу писать только ложь для Лори. А ты — единственный здесь, кто не пытается казаться кем-то другим. Даже сейчас, когда делаешь вид, что тебе не плевать на этот обыск, — невесело, но светло улыбнувшись, Граймс поднялся с места и вернулся к столу, чтобы приступить к сортировке работ воспитанников.       Дэрил же в это время судорожно сжал ручку, между губ на секунду появился провал, будто он что-то беззвучно хотел сказать. Но затем тихо покачав головой, пихнул ручку в карман жилетки и уже собирался уйти, но застыл на пороге. — Кстати подожди, чуть не вылетело из головы, сегодня ночью, Дэрил. В старой прачечной. Я собираю их там. Патрика, Карла… всех кто захочет прийти. Мы будем читать и писать то, что Стоун и ему подобные захотели бы сжечь, — Рик окликнул его и продиктовал эти слова с неким заговорчиским торжеством в тоне.       Дэрил тут же замер на пороге, его лицо окаменело, скрывая бурю внутри. — Ты спятил. Если он узнает — он тебя сотрет. И пацанов тоже, — мгновенно вспыхивая гневом и раздражением, он обернулся к Рику, сжимая кисти в кулаки. — Тогда прикрой нас. Или приди сам. Покажи им, что под этой маской коменданта всё еще бьется сердце, а не механизм подавления, — поставив руки на пояс и наклонив немного голову, заманчиво и будто проверяя на прочность продолжил шатен.       Дэрил посмотрел на него с яростью, в которой читалось отчаянное, болезненное притяжение и раздумья. — Ты опасный тип, Граймс. Если всё вспыхнет… я не буду тушить это дерьмо, выплюнув эти последние слова, Диксон развернулся и быстро вышел, ключи на его поясе звякнули в такт его неровному шагу. Рик остался стоять у стола, глядя на исписанные детьми листы бумаг.

***

      У спуска в подвал, где тени едва ли мог разогнать лунный свет из окон, собралась небольшая группа людей. Из взрослых в компании были главный заводила сего собрания Рик Граймс и на удивление спокойная Кэрол Плетье. Из воспитанников была уже привычная группа парнишек, состоящая из Карла, Патрика и Милтона. Вскоре к ним вдруг подошёл ещё один коренастый юноша Митчалл. Такому повороту группа ребят удивились и они переглянулись между собой, начиная нервно перешептываться. Тогда брюнет грозно зыркнул на них и те тут же успокоились. Рик же встретил неожиданного гостя лишь благосклонным кивком, не собираясь смущать. — Вы тоже идёте, мисс Плетье? — внезапно обратился к женщине взволнованный то ли от предвкушения, то ли из-за страха Патрик. — Как видишь, мистер Граймс очень убедительный оратор, — на лице Кэрол поселилась привычная, материнская улыбка, которая невольно вселяла в окружающих больше уверенности. — А где Диксон? — хрипло вопросил вдруг прислонившейся к гранитной стене Митч, с подозрением сверля каштановый затылок учителя. — По всей видимости задерживает по уважительной причине… Хорошо, думаю те, что имеет смелость ещё подоспеют, — на мгновение его голос опорочило разочарование, но он тут вернул приподнятый настрой и развернулся к собравшимся. — Согласна, времени до отбоя у нас не так много, нужно идти, — поддержала Рика женщина, после его вся группа отварила дубовую дверь в подвал, учитель впереди зажёг керосиновую лампу и они принялись с осторожностью спускаться.        В подвале прачечной стоял густой запах древности, хлорки и старой накипи. Низкий потолок, опутанный ржавыми трубами, казалось, сдавливал пространство. Вспыхнувшая благодаря Рику свеча, закрепленная на перевернутом деревянном ящике, исходила копотью.       Потребовалось немного времени, чтобы обустроить это место для большего удобства собрания. Ученики сбились в кучу и уселись на больших, стиральных машинах, подстелив себе ткани для защиты от пыли. Милтон то и дело вздрагивал от каждого гула труб. Патрик то и дело протирал очки, Крал периодически косился на лестницу, а Митчелл сидел, оглядывая всех присутствующих и сжимал нервно кулаки так, что белели костяшки. Рик стоял в центре, подготавливая необходимые книги и вытаскивая из угла с гладильными досками старый кусок письменной доски. Для начала Рику было необходимо ввести детей в тему поэзии, это было непростой задачей, но он неплохо подготовился, а потому развернулся и начал их импровизированный урок для начала собрания. — Что ж, начнём, поэзия — это когда внутри тебя скапливается столько правды, что она начинает жечь ребра. Это попытка зафиксировать момент, когда ты еще был жив, — после этих слов он быстрыми, резкими движениями написовал на доске три пересекающихся круга. В центре первого он написал: «ОБРАЗ», — послушайте, это просто. Стихи начинаются не с головы, а с того, что у вас перед глазами. Забудьте про «любовь» и «страдания» — это общие слова, в них нет веса. Пишите про запах этой хлорки. Про то, как коптит эта свеча. Про тяжесть свинца в кармане. Найдите предмет, который кричит о вас. Циники и умные миро сего считают, что искусство можно возвести в категории плохого и хорошего, поставить за него оценку, я же попрошу вас полностью выкинуть эти бредни из головы, — во втором круге он выводит: «РИТМ». Он стучит костяшками пальцев по доске — три коротких удара, один длинный, — это пульс. Это ваше дыхание, когда вы бежите от дежурных. Не ищите сложных размеров. Просто слушайте, как бьется сердце. Если оно замирает от страха — пусть и строка оборвется. Ритм — это честность вашего тела. В третьем круге появляется слово: «ГЛАГОЛ». Рик подчеркивает его дважды, — поэзия — это действие. Не говорите мне, что вам грустно. Скажите мне, что грусть «грызет» или «душит». Дайте своим чувствам когти и зубы.       Он соединяет круги в центре и пишет крупными буквами: «Я ЕСТЬ» — Не ищите метафор. Не пытайтесь казаться умнее, чем вы есть. Просто найдите то самое чувство, которое вы прячете глубже всего, и дайте ему имя. Если вам больно — напишите про боль так, чтобы бумага порвалась. Если вам страшно — заставьте карандаш дрожать вместе с вами. Стихотворение — это не клетка с правилами. Это единственный выход из клетки, который у вас есть в свободном доступе всегда.       Рик кладет мел и поворачивается к ним. Свет свечи снизу делает его лицо резким, почти фанатичным. У детей напротив, всех кроме Митчалла заиграла на губах улыбка, а воодушевление проникло в склеры глаз. — Стоун может забрать ваши книги. Он может заставить вас молчать в столовой. Но он не сможет залезть в этот ритм, который бьется у вас в голове. Напишите по одной строчке. Напишите то, за что вас могли бы наказать. Пусть это будет коряво, пусть без рифмы. Главное — чтобы это был ваш голос, а не эхо его трости, — когда Рик закончил торжественно говорить, он поднял взгляд на лестницу и в неожиданности зафиксировал на ней стоящий силуэт Диксона. Тот молча и бесшумно наблюдал за ним, внимал словам. Это мгновенно вселило в Граймса судорожную радость и восторг, заставило задаться вопросом: «Как долго он там стоит?».       Получив необходимые знания и наставления, дети по очереди стали принимать от Рик том книги с пустыми листами. Каждый из них тратил время на раздумья, давая остальным время сделать тоже самое, но после выписывал в столбцы короткий стих, собственного сочинения. Предпоследней книгу в руки получила сидящая рядом Кэрол, она немного помялась, в игривой манере поправляя накидку на плечах и начала вписывать строки как и все. Когда очередь дошла до самого Граймса, он потратил на письмо чуть больше времени, нежели остальные, а после поднял взгляд на тень Дэрила в другом конце. Кивком головы он молча пригласил его к ним, но тот жестом руки отказался. Это было вполне ожидаемо, Диксон не фанат болтовни, слов, текстов, он фанат дела, так что это ничуть не огорчило шатена.       Когда дело было сделано, Рик оглядел плоды совместных стараний и перешёл к озвучиванию написанного: Патрик: Его почерк был мелким и дрожащим. Он буквально следовал совету про образы и запахи «Овсянка воняет клеем и мокрой пылью. Трость Стоуна стучит: раз-два, раз-два. Она бьет по кафелю, а кажется — по спине. Я прячу Платона под подушку, как украденный нож, И жду, когда стены наконец проглотят меня.» — В твоих строках я слышу запах этого подвала, Патрик. Это и есть правда. Ты перестал описывать мир и начал его чувствовать. Не дай им убедить тебя, что твоя чувствительность — это слабость. Это твои глаза, и они открыты, — похвала ребенку от Рика была точной и по существу, заставляя Патрика смутиться и отвести взгляд. Милтон: Эта запись была сделана очень аккуратно, но в конце строчки, карандаш почти прорвал бумагу — это и был его «ритм». «Линейка режет воздух. Чисто. Ровно. Сухо. Моя рубашка душит меня белым воротником. Отец смотрит с газеты, и я должен стоять по струнке. Но я хочу упасть в грязь. Хочу, чтобы буквы поплыли. Я не хочу быть правильным. Я хочу просто дышать.» — Хороший ритм, Милтон. В нем слышно, как тебе тесно. Поэзия — это не про то, как красиво составить слова, а про то, как позволить им поплыть, когда порядок становится клеткой. Твое желание испачкаться — это самое чистое, что я слышал за сегодня, — от таких слов, Высокий парень воспрял духом и выпрямился, улыбаясь учителю. Карл: Это была самая короткая и резкая запись. Минимум слов — только действие «Я крыса. Я бегал по коридорам и слушал. Я крал ваши слова и отдавал их Ему за крошки похвалы. Теперь этот значок жжет мне ладонь, как уголь. Я бросаю его в угол. Пусть гниет. Я больше не лаю по команде.» — Коротко и честно, Карл. Глагол — это действие. Сейчас ты совершил поступок на бумаге. Признать свою тень — это первый шаг к тому, чтобы выйти из нее. Больше никто не заставит тебя лаять, пока ты сам не дашь на это согласия, — Карл даже при таких словах выглядел понуро и виновато, но всё же поднял глаза на Граймса с благодарностью. Митчелл: Этот почерк размашистый, тяжелый. Он использовал «зубастые» глаголы, как просил ранее Рик. «Мой старик вцепился в косяк, когда его волокли. Он орал стихи, а я хотел его заткнуть. Теперь я сам сжимаю кастет до хруста в костях. Эта злость выжигает меня изнутри, как кислота. Я не хочу бить. Я хочу быть.» — Зубасто, Митч. Твои слова действительно кусаются. Ты взял свою ярость и превратил ее в образ, а не в синяк на чьем-то лице. Твой старик кричал, потому что ему нечего было терять. Ты же пишешь, потому что тебе есть что защищать — самого себя, — на комментарий учителя задира фыркнул, но всё же после задумчиво притупил взгляд. — Кэрол, позволите, я зачитаю, — переходя к следующему стиху, Рик с уважением спросил разрешения у женщины. — Конечно, я ведь тоже часть вашего собрания, — дружелюбно отозвалась Кэрол поправив причёску и кокетливо помявшись на месте, на что Рик с очарованием издал благодарный смешок. Кэрол: Её стих отличался — в нем чувствовался опыт взрослого человека, который долго притворялся мертвым, но вдруг ощутил ток жизни. Он был более глубоким, но всё еще по-женски земным. «Мой дом пах пеплом и запертой дверью. Я была тенью, скользящей вдоль крашеных стен. Я научилась молчать так громко, что уши закладывало. Но сегодня я слышу, как в этом подвале бьются сердца. Мы — сорняки, проросшие сквозь холодный гранит. И если нас срежут — наши корни останутся здесь.» — Вы написали про корни, Кэрол… и это самое важное. Совет попечителей думают, что они косят траву, но они не знают, что под этим бетоном — живая земля. Ваше молчание всегда было вашей защитой, но ваш голос… он дает этим ребятам право верить, что завтрашний день возможен. Спасибо, что не дали этой тени поглотить вас целиком, — Граймс с теплотой и сочувствием встретился глазами с глазами гостьи. Она от таких слов смутилась, а в её зрачках промелькнула тень, глубокой, застоявшейся, как талая вода, скорби.       Стихи всех присутствующих были зачитаны, теперь наступила очередь Рика, он немного прокашлялся и принялся к своему заключительному столбцу: Рик: «Мы — дураки, бредущие сквозь тени, В краю, где свет объявлен вне закона. Мы не склонили вольные колени Перед немым величием уклона. Пусть наш костёр ворованный и малый, Но в этом мире, ставшем тишиной, Одна строка — как в небе отблеск алый Над самой непроглядной чернотой.»       После строчек учителя, подвал заполнился трепещущей тишиной и тихим восторгом. А завороженный стихом Патрик сам того не понимая принялся тихо аплодировать учителю. За ним тоже самое сделали и другие воспитанники, поэтом с большим энтузиазмом аплодисменты подхватила мисс Плетье. Даже стоящий в тенях Дэрил в конце помещения с ухмылкой произвёл пару хлопков, обдавая Рика пристальным блеском затенённых глаз. Грайм вдруг потерялся от такой реакции окружающих, они откровенно засмущали бедного мужчину и заставили его быстро пытаться обдумывать как выйти из такой неловкости. — Да у вас талант, мистер Граймс — это было волшебно, — произнесла Кэрол, глядя с упоением на человека, что сегодня стал эпицентром жизни в этом, пыльном старом подвале. — Бросьте, это всё дух Дилана Томаса виноват, — наконец отворачиваясь, чтобы сбавить внимание и стереть надписи с доски, отозвался ей Граймс.       Собрание должно было двигаться к заключению и у Рика на этот счёт была припасена отличная идея, которую он вскоре озвучил: — Теперь я попрошу вас посмотреть на этот ящик, — негромко начал Рик держа в руках старое, деревянное хранилище, — для Стоуна и ему подобных это просто дерево. Но сегодня это — алтарь нашей честности. Оставьте здесь то, что мешает вам дышать. Не нужно слов. Ваши вещи скажут всё сами.       От такого предложения ученики смутились и принялись судорожно раздумывать. Первым, спотыкаясь, подошел Патрик. Его руки дрожали так сильно, что он едва справился с узлом. Он стянул с шеи галстук и положил его на доски. — Галстук… Поводок, который затянули на тебе родители. Оставляй его здесь, Патрик. Пусть сегодня твоя шея не чувствует этой петли.       Милтон подошел следом. Он медленно достал идеально накрахмаленный платок и бережно, почти с испугом, положил его рядом. — Чужие ожидания. Страх испачкаться, совершить ошибку, не вписаться в чужой отчет. Оставь этот груз, Милтон. Здесь нет правил, которые нельзя нарушить.       Карл двигался медленно. Он отцепил значок старосты. Металл тихо звякнул, коснувшись дерева. Мальчик быстро отступил назад, словно боясь, что предмет его обожжет. — Звезда надзирателя. Ты не должен быть цепным псом, Карл. Этот значок не делает тебя сильным, он делает тебя одиноким. Оставляй его во тьме.       Митчелл замер над ящиком на несколько секунд. Его лицо было бледным. Он достал препрятаный фото всех, тяжелый свинцовый кастет. Глядя на него, он явно вспоминал отца и тот день, когда его увозили санитары — тот самый страх стать безумцем, который он привык прятать за агрессией. Кастет с глухим стуком упал на дно ящика. — Твой щит от безумия, Митч. Ты думал, что ярость защитит тебя от судьбы твоего отца. Но она лишь строит ту же камеру внутри тебя. Бросай оружие. Здесь тебе не от кого защищаться.       Со скамьи поднялась Кэрол. Она открыла принесённую заранее, маленькую шкатулку и достала маленькую заколку-бантик своей дочери. Рик посмотрел на нее с глубоким, молчаливым пониманием, когда она осторожно положила внутрь предмет. — Страх перед теми, кто сильнее. Вина за то, что нельзя было изменить. Мы оставляем это здесь, Кэрол.       Теперь Рик и сам положил внутрь часть себя, а точнее свою полицейскую звезду в центр круга предметов. — Моя броня и мой символ насилия над собой. Я тоже оставляю её здесь.       В круге света появилась рука Дэрила. Он молча положил засаленный листок с рисунком оленя, который приземлился акурат на блестящую золотом звезду. Рик не стал комментировать это вслух, лишь едва заметно кивнул Диксону и отдарил его тёплой улыбкой. Он не знал о чем говорил этот рисунок и с чем был связан, но от того не был менее признателен мужчине. — Поэзия дебилов или как вас там, живо по койкам. Обход уже через десять минут, — отходя от круга, проворчал Диксон и указал людям жестом на выход.       Все присутствующие быстро попрощались и пожелали друг другу приятных сновидений. По итогу в подвале остались лишь двое мужчин, занявшихся заметанием следов и уборкой. — Эй, Дэрил… спасибо тебе, правда, я очень рад, что ты пришёл, — в такой тишине, внезапно мягкие слова Граймса прозвучали почти интимно, заставляя Дэрила окоченеть на мгновение. — Хватит болтовни на сегодня, Граймс, — резко обрубил диалог Дэрил с довольной ухмылкой, которую конечно же он не показал собеседнику.       Вскоре подвал полностью опустел, вот только память о том, что когда-то здесь билось семь живых сердец, осталась навечно.