Глава 8. Восьмой урок бесконечного абсурда

      Утро первого ноября ворвалось в школу с резким, металлическим привкусом холода. Зама начала робко стучать в окна. Первый иней обжег землю, превратив жухлую траву в ломкое белое стекло. Воздух стал прозрачным и колючим, словно наполненным невидимой пылью из разбитых зеркал. В такое утро каждый шаг по исхоженным, дворовым дорогам отзывался предательским хрустом, а выдох оставлял в воздухе густое облако пара, похожее на вылетающую из тела душу. Рик стоял у окна в своей комнате, прижимая ладони к ледяному подоконнику. Тёмно-коричневый свитер покалывал кожу при соприкосновении с ней. Пальцы ныли. Его не покидало чувство, что за ночь мир вокруг стал опасно хрупким. Вчерашние слова, брошенные в полумраке оранжереи, теперь казались ему безумством, актом самосожжения. Накидывая на плечи пиджак, его грудь начало скрести неприятное ощущение надвигающейся опасности, словно что-то могло безжалостно разрушить хрупкость погружающегося в зиму мира.

***

      И снова класс философии, снова тишину разбавляли редкие переговоры и смешки. Когда учитель вошел в кабинет ровно со звонком повисла такая тишина, что было слышно, как морозный ветер скребется в оконное стекло. И вновь он не стал открывать журнал в начале урока. Вместо этого он подошел к тяжелому учительскому столу, на котором стопкой лежали двадцать толстых, обтянутых кожей томов старых хроник. — Митчелл, встань, — негромко сказал Рик, наклоняя голову и жестом руки призывая брюнета подняться с задней парты.       Митчелл, привычно сползший со стула, удивленно вскинул брови и недовольно подчинился, слушая тихую насмешку своего русого соседа. — Перенеси эту стопку на ту пустую парту в конце ряда. По одной книге за раз, — обыденно, без лишнего окраса эмоций, продолжил диктовать поручение мужчина.       Класс замер. Патрик переглянулся с Карлом. Митчелл в свою очередь только пожал плечами и начал выполнять приказ. С тяжелым стуком книги ложились на дерево. Когда последняя заняла свое место, Рик кивнул: — А теперь неси их обратно. Так же. По одной, — всё в той же манере продолжил Граймс, со скучающим видом поднявший руку и взглянувший на часы.       Митчелл остановился, его челюсть гневно заходила желваками. — В чем смысл, мистер Граймс? Это какая-то отработка? — оущущая будто его водят за нос, брюнет не сдержал вопроса. — Смысла нет, — отрезал Рик, и в его голосе прорезался металл, — неси.       На твёрдый отпор учителя, Митчелл гневно попыхтел, но вскоре продолжил носить книги. Так продолжалось еще три круга. В кабинете нарастал гул недоумения. Милтон аккуратно поднял руку: — Сэр, это нерациональное использование времени. Это просто… абсурд, — голос парня разил потерянностью и непониманием, от чего прозвучал зажато и обрывисто. — Именно, Милтон! — Рик резко подхватил его реакцию, будто только и ждал этого момента, затем он развернулся к доске и крупными буквами вывел: «АБСУРД». — Садись, Митчелл. Спасибо, — вернув на лицо привычный настрой дружелюбного учителя, Граймс поблагодарил брюнета, на что тот в недовольстве отвёл взгляд и грузно поплелся в конце класса.       Рик прошелся перед рядами, заложив руки за спину. — Был такой древний миф о Сизифе. Боги приговорили его вечно катить огромный камень на вершину горы. Как только камень достигал пика, он под собственной тяжестью скатывался вниз. И Сизиф снова спускался к подножию. Навсегда, — к концу рассказа учитель добавил в тон холодную неотвратимость, дабы слова сильнее впились в умы слушателей. — Это же чистое безумие, — прошептал Патрик, поправляя очки, — зачем тогда вообще идти вверх? — Большинство людей так и думают, — Рик остановился прямо перед ним, — но философ Альбер Камю сказал удивительную вещь: «Нужно представлять Сизифа счастливым». — Как можно быть счастливым, когда ты делаешь то, что не имеет смысла и конца? — выкрикнул кто-то с передней парты, — это как наши бесконечные проверки и муштра! — В этом и секрет, — Рик облокотился на парту, вглядываясь в лица учеников, — Сизиф побеждает в тот момент, когда он осознанно поворачивается и идет вниз за камнем. Он знает, что это бессмысленно. Он знает, что завтра будет то же самое. Но он идет за ним по собственной воле. Камень — это его мир. Его судьба принадлежит ему самому, а не тем, кто его наказал.       Рик выпрямился и обвел класс тяжелым взглядом. — Люди вокруг вас могут захотеть, чтобы вы стали рабами этого камня. Чтобы вы верили, что ваша жизнь — это только эта тяжесть, только серые стены и правила. — И как нам стать «счастливыми», таская этот тупой камень? — хмуро спросил Митчелл, потирая руки. — Перестать надеяться на вершину, — кротко ответил Рик с лёгкой улыбкой, — ваша свобода не там, где заканчивается забор школы. Ваша свобода начинается в ту секунду, когда вы осознаете: «Да, я качу этот камень. Но я — это не мой камень». Когда вы пишете в тайне, Патрик, или когда вы отказываетесь ломаться внутренне, вы становитесь хозяевами своего абсурда. Вы выше этой горы.       Карл внимательно следил за каждым движением Рика. В его взгляде не было холодное, жадное любопытство ученика, который будто ищет способ выжить. — А если гора окажется слишком крутой, мистер Граймс? — спросил он, — если камень сорвется и раздавит тебя? — от такого вопроса Рик внезапно замер. Он вспышками вспомнил Атланту, вспомнил хаос и абсурд собственного существования, из которого смог выбраться только благодаря попаданию свинца в организм. — Тогда ты умрешь тем, кто пытался, Карл. Это намного лучше, чем жить вечно, будучи просто частью горы, — ответ учителя заметно удивил всех воспитанников своей прямолинейностью, даже сам шатен удивился своим словам, сорвавшимся с уст естественным образом, — по этой теме я задам вам небольшое домашнее задание, — Рик прокашлялся от неловкости и уже не смотрел на них, собирая свои бумаги, — найдите свой «камень». То, что вас больше всего тяготит здесь. И завтра так же перед основной темой вы попробуете объяснить мне, почему вы сильнее него, — закончив подготовку, учитель собрался с мыслями и приступил к введению в основную тему занятия.

***

      Когда класс опустел и эхо шагов учеников затихло в коридоре, Карл не спешил уходить. Он медленно складывал тетрадь в сумку, намеренно затягивая каждое движение. Рик стоял у доски, стирая написанное за время занятия, но рука его замерла. — Карл, задержись на минуту, — не оборачиваясь, произнес Рик.       Мальчик остановился у первой парты. В его позе не было страха перед учителем, только та странная, преждевременная взрослость, которая пугала Рика больше всего. Рик повернулся и оперся на мел. Между ними было всего несколько метров, но казалось, что их разделяет целая пропасть из невысказанных опасений. — Ты сегодня задал вопрос, — начал Рик, внимательно вглядываясь в лицо мальчика, — о том, что будет, если камень сорвется. Если гора окажется слишком крутой.       На такой вопрос Карл молча пожал плечами, поправляя лямку сумки. — Это логично, мистер Граймс. Сизиф ведь просто человек. Гравитация сильнее него. Рано или поздно он может споткнуться. — Ты всегда спрашиваешь о негативном исходе, Карл, — Рик сделал шаг навстречу, его голос стал мягче, но в нем прорезалась тревога, — в прошлый раз, когда мы обсуждали общественный договор, ты спросил, что делать, если все предадут друг друга. Когда мы обсуждали историю ты спросил, выжил ли кто-то в разрушенных городах. Ты как будто ищешь трещину в каждом фундаменте. Почему?       Карл поднял глаза. В них не было детского озорства. Это были глаза человека, который привык проверять лед на прочность, прежде чем сделать шаг. — Потому что фундаменты рушатся, — просто ответил он, — вы учите нас философии, сэр. Это красиво. Но в мире стены из бетона, а не из идей. Если я буду думать только о том, как я «выше камня», я не замечу, когда он начнет дробить мне кости. Я хочу знать, что делать, когда всё пойдет прахом.       Рик почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Он узнал этот ход мыслей. Это был его собственный голос в те ночи в Атланте, когда он прокручивал барабан револьвера и считал патроны, не надеясь на завтрашний день. — Жизнь — это не только подготовка к катастрофе, — Рик положил руку на плечо Карла. Парень не вздрогнул, но плечо под ладонью было напряжено, как натянутая струна, — если ты будешь смотреть только под ноги, ожидая обвала, ты никогда не увидишь неба. Ты превратишь свою жизнь в окоп еще до того, как начнется война. — А разве она не началась? — Карл чуть склонил голову набок, — сейчас я в любом случае узник в пещере. А узнику нужно знать, где выход и сколько охранников у двери.       Рик замолчал. Он хотел сказать, что Карл ошибается, что в его возрасте нужно верить в лучшее, но ложь застряла в горле. Он сам сорвал с этих детей маски, сам вывел их на свет, а теперь боялся, что этот свет ослепит их своей жестокостью. — Просто… — Рик вздохнул, убирая руку, — иногда позволяй себе просто катить камень, Карл. Не считая, сколько раз он может тебя придавить. Иначе ты сдашься раньше, чем дойдешь до середины. — Я не сдамся, — тихо, но твердо произнес Карл, — я просто хочу быть тем, кто выживет, когда камень покатится вниз.       Карл закинул сумку на плечо и направился к выходу. У самой двери он остановился. Он не обернулся, его спина в серой школьной куртке казалась неестественно прямой, словно он уже привыкал к чему-то. — Мои родители приедут через две недели, — произнес он бесцветным, почти механическим голосом, — отец всё решил. Они забирают меня отсюда для перевода в военное училище.       Рик замер, его рука с мелом бессильно опустилась. Две недели. Весь его «Сизифов труд», все попытки научить их чувствовать и мыслить — всё это могло быть стерто железным сапогом дисциплины за считанные дни. — Там камни не катят, мистер Граймс, — добавил Карл, и в его голосе прорезалась дробящая нервы горечь, — там из них строят стены. И никто не спрашивает Сизифа, счастлив ли он. — Я знаю, — тихо, бесцветно отозвался учитель, прекрасно понимая, о чём говорит парень на собственном опыте и потраченных годах.       Шатен остался стоять в пустом классе. Мел раскрошился от гнева и бессилия в его пальцах, оставив на коже белую пыль, похожую на пепел. Его пугало не то, что Карл уезжает. Его пугало то, что мальчик уже принял это как неизбежный обвал, к которому он готовился всю свою короткую жизнь. Точно так же, как когда-то принял он сам…       Судьбы цикличны…

***

      В воздухе стоял густое смешение запахов пищи, но над учительским столом висела тишина, которую можно было потрогать руками. Рик пришёл позже обычного, дабы не сталкиваться с учительским составом, окидывающим его осуждающими взглядами и тайными перешептываниями. Рик вошел в зал, чеканя шаг. Его спина была прямой, а взгляд — холодным и расфокусированным, как у человека, привыкшего выходить на линию огня. Он чувствовал на себе взгляды сотен мальчишек, но искал в нежелании только один. Стоун сидел на своем обычном месте, но сегодня он не перебирал четки. Его руки лежали на столе, пальцы были сплетены в замок, белея на костяшках. Когда Рик сел напротив с едой, преподобный даже не потянулся за кофе. — Вы заигрались, Граймс, — произнес Стоун без церемоний. В его голосе не осталось прежнего елейного тона. Теперь это был сухой, безжалостный свист хлыста, — ваша выходка в актовом зале… это мятеж, — он добавил острое, провокационно окончание в конце предложения. Тогда Рик медленно поднял глаза, встречаясь со взглядом мужчины. — Я защищал школу от судебного иска, — ровно ответил Рик, приступая к завтраку, — и от вашей собственной некомпетентности в вопросах безопасности. — Не лгите мне! — Стоун внезапно сорвался и подался вперед, его лицо покраснело, а голос скатился в шипение, слышное только им двоим, — вы защищали этого выродка, Диксона. Грязного коменданта, которому место в канаве, а не в стенах этого заведения. Я знаю, что вы бежали из Атланты, Граймс. Бежали от закона или от самого себя — мне плевать. Но здесь закон — это я. И если вы еще раз встанете между мной и дисциплиной в этой школе, я уничтожу вас. Я вышвырну вас с волчьим билетом так быстро, что вы не успеете собрать свои книжки по философии, — человек на этих словах уже не скрывал откровенной агрессии и приступил к угрозам и запугиванию. На секунду Рик захотел усмехнуться, ведь по всей видимости маски после вчерашнего спали вообще у всех в этом месте. — Вы вышвырнете меня? — Рик чуть наклонил голову, и в его глазах блеснул холодный расчет, — попробуйте. Но перед тем, как пойдете обсуждать с директором приказ, позвольте напомнить вам пару юридических тонкостей, которые вы, в своей тяге к абсолютной власти, упустили из виду.       Стоун замер, занеся руку над чашкой. — Во-первых, — начал Рик, загибая палец, — мой контракт составлен по форме штата Джорджия и заверен Попечительским советом в Атланте. Чтобы уволить меня «с волчьим билетом», вам нужно официальное заключение о моей профнепригодности или аморальном поведении. Как думаете, будут ли родители воспитанников — те самые, что платят взносы, — удивлены, если наставника их детей уволят без веских причин? — Уж поверьте, я найду причину, — прошипел Стоун. Такой ответ прозвучал как-то наивно, задиристо, словно от гнева человек потерял свой контроль над холодным разумом. — Ищите, — Рик едва заметно улыбнулся, — но пока вы будете её искать, я успею направить запрос в комиссию по труду. И знаете, что они найдут здесь первым делом? Нарушение норм пожарной безопасности в мастерской, о которых я завил официально под протокол в актовом зале. Если вы уволите меня сейчас, это будет выглядеть как преследование свидетеля. В суде Саванны такое бы назвали «злоупотреблением полномочиями». Вы хотите, чтобы пресса начала копаться в том, как школа экономит на безопасности детей, чтобы покрыть дыры в бюджете?       Стоун дернулся, словно его ударили. Рик попал в самое больное место — репутацию и деньги. — И, во-вторых, — Рик понизил голос до шепота, — я знаю, что местный судья входит в совет. Как вы думаете, что он скажет, когда узнает, что его коллега спровоцировал скандал, который может привести к закрытию интерната на проверку? Теперь вы мне поверьте, Преподобный, он не станет вас защищать. Он просто заменит «слабое звено», — шатен отразил прагматичные сравнения Стоуна ему же в лицо и сделал это с упоением.       Он выдержал паузу, наслаждаясь тем, как краска отливает от лица собеседника. — Так что мы оба остаемся здесь. Я буду учить детей философии, а Диксон будет чинить ваши разваливающиеся окна. И если с его или моей головы упадет хоть один волос, я превращу вашу жизнь в юридический ад, из которого вы не выберетесь даже с Божьей помощью.       Стоун замер, его челюсть дернулась. Прямая, ответная угроза шатена достигла цели. В этот момент Рик боковым зрением заметил Диксона. Тот сидел за столом для персонала, низко опустив голову. Его плечи были напряжены, пальцы судорожно сжимали кусок хлеба, кроша его в пыль. Мужчина чувствовал наэлектризованный воздух между Граймсом и Стоуном. Он знал, что эта война ведется, в том числе из-за него, и это бесило, заставляя чувствовать себя слабаком, загнанным в угол. Затем мужчина резко поднял голову. Его взгляд встретился со взглядом шатена всего на секунду. В нем не было благодарности. Там была ярость, смешанная с немым вопросом: «Зачем ты это делаешь, Граймс? Зачем ты подставляешься под пули?»       Комендант резко встал. Скрежет ножек стула о каменный пол прозвучал оглушительно громко. Он не стал доедать, не стал ни на кого смотреть. Он прошел мимо Рика, едва не задев его плечом, и Рик почувствовал привычно исходящий от него жар гнева и сигаретный флер. Дэрил хлопнул тяжелой дверью столовой так, что задрожали стекла. — Ваш «протеже» — обычное животное, Рик, — выплюнул Стоун, картинно оправляя безупречный, чёрный наряд, — а животных, которые не поддаются дрессировке и скалятся на хозяина, принято усыплять. Помните об этом, когда в следующий раз решите поиграть в спасителя.       Рик медленно отодвинул тарелку. Он не отвел взгляда, напротив — он посмотрел прямо в зрачки Стоуна, и в этом взгляде было столько ледяной уверенности, что оппонент невольно отпрянул. — Знаете, в чем ваша беда, Преподобный? — тихо, почти ласково произнес Рик, — вы так долго дрессируете детей, что забыли одну простую вещь: животные кусаются только от страха. А вот люди… люди бьют, когда им нечего терять, — шатен сделал паузу, окинув взглядом пустеющий зал и замершего Стоуна, — у вас есть эта школа, кресло и ваши четки. А у Дэрила нет ничего. И… у меня тоже. Так что на вашем месте я бы больше боялся не «животных», а тех, кому вы не оставили выбора.       Рик встал, аккуратно задвинул стул и, не дожидаясь ответа, вышел вслед за Дэрилом в холодный, пропитанный инеем коридор. Стоун остался сидеть, побелевшими пальцами вцепившись в край стола. Теперь между ними началась открытая бойня.

***

      Утро в общежитии наступило не со звона колокола, а с ледяного голоса Стоуна, раздавшегося из громкоговорителей по всему корпусу: «Ввиду вчерашних прискорбных событий в актовом зале, попечительский совет объявляет неделю внеочередной аттестации благонадежности. Дежурным приступить к изъятию любых предметов, не входящих в утвержденный перечень личного имущества».       Это была прямая месть. Стоун решил вытряхнуть из мальчишек всё, что Рик успел в них вложить за эти недели. В комнате находились Карл, Митчалл и Патрик. Карл лежал на своей кровати, вчитываясь в книгу и не мешал соседям заниматься. В это время крупный брюнет почти лежал на письменном столе, подпирая кистью висок, чтобы от скуки голова не рухнула на тетрадь. В это время в тусклом свете лампы сидящий рядом с ним Патрик увлечённо пытался подтянуть его в знаниях химии: — Слушай, — тихо начал юноша в очках, постукивая карандашом по раскрытой странице, — это на самом деле проще, чем кажется. Весь мир — это просто набор конструкторов. Атомы не могут существовать сами по себе, им скучно. Поэтому они ищут пары. Это называется валентность — количество свободных рук, которыми они могут зацепиться друг за друга. — Слишком много усилий, — пробормотал он, не меняя позы, — зачем кому-то столько рук? — Митчелл издал неопределенный звук, средний между зевком и хрипом. — Ну, смотри, — Патрик воодушевился, на его бледных щеках выступил румянец, — вот возьми углерод. Он как… как богатый наследник на балу. У него целых четыре руки, и он пытается ухватить всех сразу, чтобы создать вокруг себя толпу. Он невероятно общителен. А вот водород — он однолюб. У него всего одна рука. Он находит кого-то, вцепляется в него намертво и всё — связь готова.       Митчелл наконец приоткрыл один глаз как уставший пёс и посмотрел на схему, которую Патрик быстро набросал в углу страницы, — то есть водород — это ребенок, который боится потеряться в супермаркете и держится за чужую штанину? — хмыкнул он.       Патрик замер на секунду, а потом негромко рассмеялся, оценив сравнение. — В точку! Именно так. Огромная молекула — это просто толпа испуганных водородов, которые вцепились в одного самоуверенного углерода.       Митчелл снова хмыкнул, и уголок его рта едва заметно дернулся вверх в подобии улыбки. — Неплохо, — отозвался он, чуть подаваясь вперед и разглядывая чернильные каракули, — по крайней мере, в твоем исполнении химия выглядит не так тошнотворно, как в учебнике. Там всё звучит так, будто эти атомы по закону обязаны друг друга ненавидеть. — В химии нет законов о ненависти, — мягко ответил Патрик, поправляя очки, — только о притяжении, — места за столом было не так много и в моменте они оказались слишком близко друг к другу. Взгляды пересеклись в молчании, а в воздухе проскользнуло что-то неуловимое, когда парень в очках закончил говорить.       Шум громкоговорителя разрезал тишину, а от прозвучавших слов, все в помещении встрепенулись от неожиданности. Патрика вдруг осенило и он быстро рванул к своему комоду доставая дневник и замирая у своей кровати. Его пальцы побелели, вцепившись в старую кожаную тетрадь. — Они его отберут, — прошептал он.       В этой школе личные дневники были нежелательным атрибутом воспитанника, а в такой ситуации они могли стать настоящим катализатором дисциплинарного наказания. Стоун не редко называл «самокопание» корнем бунта, а стихи Патрика — полные сомнений и описаний внутреннего мира — в этой среде приравнивались к свидетельству о «душевной болезни». Если дежурные найдут тетрадь, Патрика могут теоретически отправить в «изолятор» на медикаментозное лечение, откуда дети возвращались пустыми куклами. Это была его душа на бумаге, и её собирались растоптать. Митчелл, видевший, как парня в очках бьет дрожь, ощутил жуткую, щемящую боль в груди. Не раздумывая, брюнет рванул тетрадь из его рук и засунул её себе под пояс штанов, за спину. — Слушай меня, очкарик. Если они начнут тебя трясти — просто плачь. Делай вид, что ты в ужасе от обыска, а не от того, что у тебя что-то есть, — грубо хватая парня за плечо и потряхивая его, скомандовал жестоко брюнет. Ощущая что пахнет жареным, Карл отдельно ото всех обдумал свой план действий и скрылся за вешалкой у самой двери в комнату.       Когда дверь открыли дежурные своими ключами, в комнату вошли трое юношей во главе с Миллером — старшеклассником с холодными глазами фанатика. Как только группа прошла внутрь, спрятавшийся парень быстро и бесшумно выскочил в коридор. Вторженцы тем временем начали «потрошить» комнату с профессиональной жестокостью: вырывали ящики, переворачивали матрасы, топтали личные вещи. Когда этот Миллер направился к Патрику, Митчелл сразу понял, что парень в очках сейчас сломается при первых наводящих вопросах. Нужно было переключить всё безумие на себя. — Эй, Миллер! — Митчелл сплюнул на пол прямо на ботинок идущего дежурного, — ищешь что-то интересное? Загляни в мой шкаф. Я спрятал там твою фотографию, где ты целуешь подол сутаны Стоуна. Весь корпус оценит, — во время этих слов на лице Митчалла быстро всплыла гримаса издевающегося ублюдка.       Миллер медленно повернулся, его лицо налилось багровым цветом. — Что ты сказал, кусок дерьма? — этот тип не зря был старше их, он выглядел не менее грозно, чем Митчалл. Хоть он и был меньше по габаритам, но был выше на голову. — Я сказал, что ты — цепной пес без яиц, — брюнет оскалился, — давай, иди сюда, — Митчелл не стал ждать. Он резко развернулся и со всей силы ударил кулаком по оконному стеклу. Звон осколков прорезал тишину, в комнату ворвался ледяной воздух, — упс, рука сорвалась! — захохотал Митчелл и тогда дежурные сразу набросились на него. Глаза парня в очках расширились от сплетения шока и ужаса надвигающегося кошмара. Он невольно отпрянул из-за грохочущего звука битого стекла к шкафу позади себя.       Началась дикая, беспорядочная свалка. Брюнет дрался как одержимый, намеренно создавая хаос. Пока двое дежурных пытались скрутить его, а Миллер исступленно бил его в живот, Митчелл умудрился незаметно оттолкнуть выпавший дневник под кровать Патрика. Шум драки, крики и звон стекла выкатились в коридор. Видя как толпа дежурных безжалостно набрасывалась на одного брюнета, Патрик ощутил внутри что-то страшное, что-то разрушительно. Нечеловеческая ярость начала забираться под кожу, словно нити в конечностях марионетки. Он скрипнул зубами и сразу сорвался с места, набрасываясь на одного из дежурных со спины. Тот явно не ожидал еще одного сопротивления и когда его горло придавило чужое предплечье, начал заваливаться на пол. Юноша в очках в моменте растворился в своем гневе, приклыдывая небывалую для себя силу в сопротивлении, чтобы грубо вцепиться в объект ненависти и не отпускать того. Но силы от адреналина быстро заканчивались и как только хватка начала ослабевать, дежурный с кашлем убрал скинул с себя чужую руку и перевернулся чтобы придавить прыткого парня. Очки Патрика давали трещину под чужой рукой, раня обоих осколками. Этот новый приток уязвимости еще сильнее вспахивал мозг меньшего парня, вынуждая его вовсе стирать все барьеры и просто отпихнуть ступней в живот дежурного, вынуждая того согнуться пополам. — А НУ ХВАТИТ! — громовой голос Рика Граймса заставил всех на секунду замереть. Шатен ворвался в комнату первым. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. Следом за ним, бесшумно и стремительно, вошла Кэрол. На ней был простой серый кардиган, волосы аккуратно убраны, но в её взгляде не было ничего от мягкой домохозяйки — только холодная, расчетливая ярость женщины, видевшей слишком много насилия. Последним в проеме показался вызвавший на помощь учителей Карл, он застыл на месте, увидев разруху и осознав насколько правдивыми были его опасения.       А картина была жуткой: комната разгромлена, повсюду перья из вспоротых подушек, осколки стекла сверкают на полу, как ледяная крошка. Митчелл, прижатый к паркету, отбивался как загнанный зверь, его лицо заливала кровь из рассеченной брови. Миллер замахнулся для очередного удара, но его руку перехватили. Кэрол не стала кричать. Она просто шагнула вперед и с удивительной для её хрупкого сложения силой вцепилась в локоть Миллера, выворачивая его руку под углом, заставившим дежурного взвыть и отпрянуть. — Довольно, — тихо, почти шепотом произнесла она. От этого шепота у Миллера поползли мурашки по спине, — отойди от него. Сейчас же.       Рик тем временем встал между остальными парнями, буквально растаскивая их как тряпичных кукол в разные стороны. Его руки заметно дрожали, когда он отпихнул одного из дежурных к стене, — Миллер, убирайся отсюда! — бесцеремонно и грозно рявкнул Рик, — Вон! Все вон!       Дежурные, опешив от гневного напора учителя и ледяного спокойствия Кэрол, поспешно ретировались, оставив после себя хаос и тяжелый запах пота со страхом. На пороге возникли двое хмурых мужчин из постоянного персонала школы. Они не задавали вопросов и сильно не разбирались в произошедшем. Митяалл сразу доложил, что сам спровоцировал драку и для них он тут же стал системным сбоем, который нужно изолировать. Один из них грубо схватил парня за шиворот, поднимая с пола. Рик стоял неподвижно, глядя на окровавленные осколки стекла. «Это я сделал», — пронеслась на скорости болида в его голове страшная мысль. Он учил их правде, учил снимать маски. Но здесь правда превращалась в заточку, а отсутствие маски делало детей легкой мишенью. Вместо того чтобы спасти их, его уроки, наставления просто дали им повод быть избитыми. Он увидел в глазах Митчелла не свободу, а ту же тьму, которую видел у преступников в Атланте — тьму тех, кто перестал бояться боли, потому что привык к ней. Кэрол подошла к Рику. Она видела, как он смотрит на свои ладони, словно на них была кровь Митчелла и Патрика. Она положила руку ему на плечо — не для того, чтобы утешить, а чтобы вернуть в реальность. — Рик, — негромко позвала она, — посмотри на него.       Митчелла потащили к выходу. Его локоть был вывернут надзирателем, лицо превратилось в сплошной кровоподтек, один глаз заплыл. Но когда его проводили мимо застывшего, полуобморочного Патрика, Митчелл на мгновение замер. Патрик стоял, судорожно прижимая спасенный дневник к груди под рубашкой, его губы дрожали, по виску текла горячая струйка крови, а в глазах, под треснувшими линзами очков, стояли слезы вины. Митчелл посмотрел прямо на него. Разбитый, окровавленный, потерявший право на нормальный обед и сон на ближайшие недели. И в этом кошмаре он нашел силы: Митчелл едва заметно, печально подмигнул потерянному Патрику. Это был знак: «Я в порядке. Это того стоило». Дверь за ними захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Рик закрыл глаза, чувствуя, как его уверенность в собственной правоте рассыпается, как-то самое разбитое окно. — ~Я ломаю их, Кэрол~, — глухо произнес он, — ~я не учу их жить. Я учу их, как быстрее попасть в карцер~.       Кэрол посмотрела на дверь, за которой скрылся Митчелл, а затем перевела взгляд на Рика. В её глазах была горькая мудрость человека, который знает, что за силу всегда приходится платить. — ~Ты не ломаешь их, Рик. Ты делаешь их опасными для этого места. А это никогда не обходится без крови.~       Она поправила кардиган и обратило полное внимание на парня оставшегося в комнате, его нужно было отвести в лазарет. Спустя время Рико остался наедине со своей первой большой трещиной в вере собирать раскиданные в комнате вещи.

***

      В комнате Рика было необычно накурено и зябко. Он сидел за столом, глядя на раскрытый конверт от Лори. Бумага казалась чужеродной, слишком белой на фоне потемневшего от времени дуба. Каждое слово в письме — о воскресных обедах, о соседях, о «нормальной» жизни — ощущалось как приговор к медленной смерти через удушье. В крошечной ванной комнате за стенкой методично, с частотой пульса умирающего, капал кран. Кап. Кап. Удар.       Звук ввинчивался в виски, напоминая о том, что всё в этом мире стремится к распаду. Тихий, осторожный скрежет в дверном проеме заставил Рика вздрогнуть. Его рука инстинктивно дернулась к ящику стола — старая привычка копа из Атланты, который всегда ждал худшего. Она проявилась сейчас… в момент наибольшего стресса. Вчерашнее признание, сегодняшний погром в общежитии не прошли для Граймса бесследно, они отразились в скуренной пачке сигарет, они залегли тенями под его глазами.       На пороге стоял Дэрил Диксон. В одной руке он сжимал тяжелый металлический ящик с инструментами, в другой — помятую кепку. Его взгляд был колючим и злым. Пять минут назад Кэрол перехватила его в переходе между корпусами. Рассказала подробности о произошедшем во время обыска. Она не просила — она приказала, глядя на Дэрила своими прозрачными, пугающими глазами: «Граймс ломается, зайди к нему». — У многих сейчас с кранами… потоп… решил у тебя проверить, — хрипло, не слишком внятно бросил комендант. Он не смотрел на Рика. Его взгляд был прикован к своим ботинкам, испачканным в красной глине Джорджии. — Заходи, — Рик медленно поднялся, — по правде говоря, не ждал тебя сегодня, — мужчина в неловкости поправил рубашку и пригладил волосы, понимая как помято может выглядеть со стороны. — Кран не будет ждать, когда ты соберешься с мыслями, Граймс, — Дэрил прошел мимо, обдав Рика запахом морозного воздуха и истлевшей хвои.       Он протиснулся в тесную ванную и опустился коленями на холодную плитку. Рик встал в дверном проеме, заполнив собой пространство. Скрестив руки на груди и устало прислонившись головой о дверной косяк он вяло наблюдал, как Диксон вытаскивает разводной ключ — массивный, изъеденный ржавчиной, как и всё в этой школе. Кисти его были грязными, на костяшках проступали бугорки от шрамов. Лязг металла о металл заполнил комнату. Мужчина работал яростно, с ожесточением. Он воевал с этим краном так, словно пытался свернуть шею самому Господу. Мышцы на его шее напряглись, капля пота скатилась по виску, несмотря на холод. — Дэрил… — вдруг вновь инициировал разговор Рик. — Я чиню кран, Граймс. Просто молчи, — обрезал Дэрил, ощущая в тоне собеседника близость нечта такого, что слышать сейчас он не желал. Его голос был похож на хруст гравия под сапогом. Он пришёл сюда… не зная зачем… зачем он послушал Кэрол? Почему ноги вновь принесли его сюда? Что ему говорить? Как можно что-то говорить после вчерашнего? После этого признания он уже не может делать вид, будто ничего не происходит. — Ты не должен был приходить. После того, что я сказал в оранжерее… — будто считав мысли, застывшие на пересечении сточных труб и головы Диксона, продолжил мужчина в дверном проёме.       Сосед резко замер. Гаечный ключ соскользнул, с противным скрежетом ободрав эмаль. Диксон не обернулся, но Рик видел, как заходили его лопатки под тканью майки. Тишина стала такой густой, что казалось, её можно резать ножом и накладывать на хлеб. — Ты много болтаешь, учитель, — прошипел собеседник, всё еще глядя в раковину, — ты вывалил на меня всё это… всё это дерьмо. Про чувства. Про то, какой ты… — он запнулся, словно слово жгло ему горло, — а теперь стоишь тут и ждешь, что я скажу? Что я такой же? — Я ничего не жду, Дэрил, — уже даже не виновато, а скорее обречённо и устало отозвался ровным голосом Граймс, опуская взгляд. — Врешь! — Диксон резко вскочил, разворачиваясь в тесном пространстве. Теперь они стояли почти вплотную. Глаза Дэрила лихорадочно блестели, — вы все врете. Ты приехал сюда и думаешь, что можешь просто… вскрыть меня? Как консервную банку?       Он тяжело дышал. Рик видел каждую деталь его лица: шрам на подбородке, редкую щетину, расширенные зрачки под прядями волос. Граймс сделал полшага вперед, сокращая то мизерное расстояние, что еще оставалось. — Я не вскрываю тебя. Я сам истекаю кровью. И мне не перед кем больше это признать, — при всей казалось бы изможденности, шатен ощущался как нечто стойкое и непоколебимое, прожигающее душу через зрачки. И даже его метафора сейчас не казалась просто эфемерным покрывалом для умника, она обретала плоть.       Дэрил замахнулся рукой с ключом, словно хотел ударить, но в последний момент его пальцы разжались. Тяжелый инструмент с грохотом упал в раковину. Мужчина подался вперед и на секунду — всего на одну безумную, бесконечную секунду — прижался лбом к плечу Рика. Это не было объятием. Это был жест загнанного зверя, который нашел место, чтобы спрятать голову от охотников. Рик замер, тяжело вздыхая и боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Он чувствовал, как Диксона бьет мелкая, едва уловимая дрожь. Тот в свою очередь ощутил титаническое бессилие, его паттерн поведения разбивался и он просто не знал что говорить, не знал что сделать и в этом внутреннем хаосе он просто прижался к этому мужчине, который точно не причинит в моменте вреда.       Через мгновение Дэрил отстранился так же резко, как и прижался. Его лицо снова стало каменным, непроницаемым. Он подобрал ключ. Капанье прекратилось. Стало оглушительно тихо. Он выпрямился и вытер руки. После прошел мимо Рика обратно в кабинет, но остановился у стола. Взгляд упал на письмо Лори. — Твое прошлое зовет, — бросил он, кивнув на конверт. — В этом прошлом… меня никогда не было, — ответил с паузой Рик, глядя ему в спину.       Дэрил вытащил из кармана смятую, наполовину пустую пачку махорки и положил её на край стола — прямо поверх письма от будущей жены Рика. Это был его ответ. Его способ пометить территорию. — Кури свои, Граймс. Тебя от них меньше трясти будет, — хрипло произнес он, — и закрой дверь. Холод на улице такой, что в нем можно утонуть.       Дэрил вышел, не оглядываясь. Рик остался стоять у стола. Он взял пачку махорки, чувствуя её шероховатость. В воздухе всё еще висел запах коменданта — лес и холодная ярость. Капанье прекратилось, но в груди Рика теперь бился совсем другой ритм. Ритм человека, который только что получил самое важное признание в своей жизни — признание без единого слова.       Письмо Лори осталось лежать под пачкой — немое, ненужное и далекое, как сама Атланта.

***

      После того как кран в комнате Рика был починен, Дэрил не пошел спать. Он пересек обледенелый двор, сунув подбородок в колючий шерстяной шарф, и скрылся в тени мастерской. Внутри пахло холодным железом, сыростью и пылью. Он не зажигал верхний свет, чтобы не привлекать внимания дежурных. Он зажег старую керосиновую лампу, и её неровный оранжевый свет выхватил из темноты хаос: разбитые верстаки, щепки и те самые искрящие провода, о которых Граймс, как идиот, тараторил в зале. Диксон накинул вторую куртку — старую, еле уловимо пахнущую технической смазкой, и принялся за работу. Сначала он просто восстанавливал порядок: методично собирал мусор, выравнивал погнутые стеллажи. Это была его форма молитвы — возвращать вещам их место. Когда мастерская стала похожа на жилое пространство, он подошел к дальнему углу, скрытому за брезентом. Там стоял его самодельный мольберт, последний выжавший. Комендант долго смотрел на пустой холст, тяжело дыша. Пар вырывался из его рта мелкими толчками. Он взял уголь дрожащими, забинтованными пальцами. Ему нужно было излить то, что Граймс вскрывал в нём каждую грёбанную ночь. А это признание… оно было как заноза в самом сердце.       Он впервые за долгое время начал рисовать. Резко, почти агрессивно. Печь постепенно начинала нагревать воздух, но руки всё также были изъедены жестоким холодом.       Сначала на холсте появились ломаные линии — очертания «школы, его острые шпили, похожие на когти. Но затем движения Дэрила стали мягче. Сегодня ему удалось раздобыть в школе краски и он начал смешивать их прямо на доске: глубокий синий, как сумерки над городом, и бледный, почти мертвенный охристый — цвет кожи Рика в оранжерее. На холсте проступил не портрет, а скорее внутреннее ощущение. Человек, стоящий под стеклянным куполом, который трескается от опасных слов. Глаза… Дэрил потратил час, пытаясь поймать тот самый взгляд Граймса — взгляд утопающего, который нашел свою соломинку и боится, что она сломается. — Грёбаный учитель… — прохрипел комендант в пустоту, размазывая пальцем густую каплю белил.       Он рисовал свет, который исходил от Рика в тот момент, когда тот признался. Это не был свет нимба святого на иконе. Это был свет лесного пожара — опасный, уничтожающий всё старое, оставляющий после себя только пепел и голую землю. Он помнил этот свет и помнил как дым забивал лёгкие, когда рядом с его домом горели холмы.       Дэрил смотрел на картину и чувствовал, как внутри него что-то ворочается, словно беспокойный младенец. Он ненавидел Граймса за эту честность. Потому что его честность требовала честности от него самого. А Диксон привык прятаться за бинтами, за шрамами, за молчанием. Привык исчезать в таких глубоких дебрях, куда ни один здравомыслящий человек даже не подумает сунуться и это работало всю его жизнь безотказно.       Только... почему сейчас он до слепящей глаза ярости сопротивлялся привычным пряткам?       Он отложил кисть...       Его пальцы были испачканы в синем и красном, как будто он только что совершил убийство или операцию на открытом сердце. Глядя на холст, он впервые признал — хотя бы перед самим собой — что этот «псих из Атланты» стал для него единственной реальностью в этом фальшивом, дерьмовом мире. Дэрил накрыл картину брезентом. Его руки всё еще дрожали, но теперь это была не дрожь страха.       Это была дрожь человека, который только что заглянул в бездну и увидел… что бездна смотрит на него в ответ глазами Рика Граймса.

***

      Вечерний сумрак сползал с холмов Тифтона, обволакивая железную ограду школы. Карл ошивался у задней части двора, рядом с мусорными баками — это было единственное место, где взгляд дежурного не захватывал угол забора. После сегодняшнего кошмара в общежитии, он хотел побыть наедине, в руках он держал старый комикс с оторванной обложкой, который заодно надеялся выменять на что-нибудь стоящее у ребят из города. С той стороны забора послышался шорох гравия. Карл замер, готовый рефлекторно рвануть обратно к дверям, но вдруг увидел очертания девичей фигуры. Это была та самая Энид, которую определил Милтон. Она была в форме лицея Святой Анны, но берет был небрежно засунут в карман, а на плече висела сумка, разрисованная ручкой. Она остановилась, чтобы поправить шнурок, и подняла глаза. Карл стоял в паре метров от неё, по ту сторону решетки, выглядя в своей монохромной, школьной форме как арестант. — Ты чего там, застрял? — спросила она, щурясь. Голос у неё был с хрипотцой, совсем не такой кукольный, как у девчонок, которых привозили на воскресные службы. — Да так. Воздухом дышу. Тут внутри его маловато, - Карл шмыгнул носом, посильнее сжав комикс.       Девчонка подошла ближе к прутьям, рассматривая его с любопытством, как диковинного зверька в клетке. — Я Энид. А ты, значит, один из тех бедолаг, которых тут учат манерам? — Карл, — представился он, стараясь не выглядеть слишком заинтересованным, — и не всех учат, кого-то просто ломают. Ты здесь какими судьбами? Лицей же в трех милях отсюда. — Сбежала с факультатива по домоводству, — она фыркнула и оперлась плечом о забор, — тошнило от разговоров о том, как правильно запекать индейку. Решила прогуляться до «склепа». Так мы в городе ваш интернат называем, - она закончила свою фразу с лёгкой, подшучивающей улыбкой.       От такого сравнение Карл невольно усмехнулся и смутился от того, что подметил как прелестно проступают на ее лице ямочки от улыбки. — Подходящее название. Слушай, Энид... А в городе правда говорят, что скоро здесь всё закроют? Ну, из-за этих новых законов? — В городе говорят, что вы там все либо святые, либо будущие преступники, — она вытянула руку и коснулась одного из железных прутьев, — мой отец вообще считает, что это место — пережиток прошлого. А я думаю, что это просто дыра. Долго ты еще будешь тут торчать?       Карл опустил взгляд на свои ботинки. Он ощутил себя жалким червем, который безвольно влачит свое существование здесь и будет влачить дальше. Если бы не указки отца, если бы он мог сейчас жить так как хотел, находиться там где хотел. Энид бы тогда не говорила ему тех вещей, что говорит сейчас, не смотрела бы так, как смотрит в эту минуту. Быть может он даже смог бы понравиться ей взаимно. От этих мыслей жесткие, колючие веревки начали заплетаться где-то внутри живота в узлы. — Отец хочет отправить меня в военку. Говорит, там из меня сделают человека. Так что это мой последний месяц здесь. — Значит, меняешь одну клетку на другую? Глупо, - Энид посмотрела на него чуть дольше, чем следовало. В её взгляде внезапно не было жалости, только какое-то странное понимание, от которого перехватывало дыхание. — У меня особо не спрашивают, — кротко буркнул Карл, стараясь не слишком часто подглядывать на красивую собеседницу. — Всегда можно что-то придумать, — уверенно добавила она и оттолкнувшись от забора, закинула сумку на плечо, — ладно, мне пора, пока меня не хватились. Бывай, Карл из «склепа». Может, еще увидимся. Если не успеешь нацепить погоны.       Она развернулась и пошла прочь, попинывая камни на дороге. Карл смотрел ей вслед, пока её рыжая макушка не скрылась за поворотом. Впервые за долгое время ему показалось, что мир за оградой школы, за запретами родителей — это что-то настоящее, до чего можно дотянуться рукой, если хватит смелости. И это чувство... оно порождало внутри что-то ужасное, смешение потребности и страха. А бессилие, невозможность сейчас просто взять и просочиться через забор и пойти прогуляться вместе с новой знакомой, вызывало жуткую, совсем не юношескую фрустрацию.

***

      Дым от железной бочки шел тяжелый, сизый. Диксон сидел на ровной груде деревянных балок. Упираясь спиной в стену мастерской, он отрешённо смотрел на огонь через колени. На заднем дворе мастерской пахло средством для розжига и леденящей свежестью реки. Здесь, в тени наклонённой к воде ивы, фонари интерната не слепили глаза, оставляя лишь тусклый желтый отсвет на кирпичных стенах. Рик подошел со стороны тихо, остановился в паре шагов от пламени. Он выглядел еще более выжатым: галстук съехал набок, воротник рубашки потемнел от пота. Он молча опустил рукописное письмо в металлический цилиндр, вынуждая его испепелиться как крыло бабочки. Дэрил с подозрением сфокусировался на нём в этот момент, наблюдая за тем, как после мужчина медленно присел рядом. — Мэгги сказала, ты Миллеру руку чуть не вывернул, — негромко начал Рик, стараясь не встречаться взглядом. — Щенок много на себя брал. Решил, что если ему выдали повязку дежурного, то он может безнаказанно втаптывать пацанов в грязь. Пришлось напомнить, что кости у всех ломаются одинаково, — после сказанного Диксон сплюнул в сторону, не оборачиваясь. Это было опрометчиво после всего что случилось, но шатен сейчас просто не имел сил говорить об этом и тем более отчитывать.       Рик долго, задумчиво смотрел на пламя. Искры оседали на его ботинках, но он их не замечал. Переливы огня плясали в его измотанных глазах. — Я видел Митчелла, когда его уводили в карцер. Лицо — сплошная гематома, губа лопнула. А он… он выглядел так, будто не под замок идет на неделю, а в отпуск, — он хмыкнул в такт словам, прокручивая в голове яркие образы.       Дэрил поднял и повернул в сторону спины учителя голову. В свете углей его лицо казалось высеченным из темного дерева. — И чего ты задергался, Граймс? Пацан получил за дело. Не за твое, а за свое, — грубо процедил с непроницаемым взглядом исподлобья комендант. Он положил предплечья на колени и принялся нервно ковырять большой палец одной руки пальцами второй, выпуская на холодный воздух меленькую струйку горячей крови. — Я не этого хотел, Дэрил, — Рик резко потер лицо ладонями и оставил одну поддерживать щёку, — я хотел, чтобы они начали думать сами, а не подставлялись под кулаки. Сегодня Карл сказал… его забирают через две недели. В военное училище. Его отец так решил. Две недели… У меня было всего две недели, чтобы показать ему, что мир — это не только монотонная зубрёжка и послушание. А теперь… его там просто растопчут, выкорчуют из головы всё… и я… я никак не могу в это вмешаться… — по окончанию монолога, шатен сцепил руки в замок, словно пытаясь удержать рвущуюся злость вперемешку с бессилием.       Диксон достал помятую пачку дешевых сигарет, выудил одну и щёлкнул зажигалкой. Горячий металл обжёг палец когда он коснулся места, от которого подпалил сигарету. Он глубоко затянулся, щурясь ещё сильнее от дыма. Он не знал, что Граймс вещал там своим ученикам, но он видел, как «профессор» пытается вылечить раны словами там, где нужно прижигать железом. — Слушай сюда, — Дэрил ткнул бычком в сторону темного корпуса школы, — я рос в таких дырах. Ты думаешь, ты им Америку открыл? Они и так знали, что жизнь — это дерьмо. Просто ты единственный, кто не стал им врать, что это дерьмо пахнет цветами.       Он выдохнул струю дыма, глядя в упор на повернувшего в его сторону голову мужчину. — Митчелл сегодня не из-за твоих умных книжек дрался. Он дрался, потому что впервые за всю жизнь почувствовал, что он не мусор под ногами. Ты дал ему это чувство. А за него всегда приходится получать по роже. Так это устроено. Либо ты стоишь за себя, либо тебя стирают, — слова Диксона разили жестокой реальностью и холодом, но почему-то шатен ощущал в них и нечто другое: это была сила и неистребимая тяга к выживанию. — Кэрол сказала, что я делаю их опасными, — прошептал в ответ Рик. — Кэрол знает жизнь похлеще твоего, — отрезал Дэрил, — опасный пацан — это тот, кто не даст себя сожрать в первом же переулке. Ты не можешь их усыновить, Граймс. Ты не пастырь. Ты просто учишь их не дохнуть внутренне раньше времени. А про Карла… если он уедет отсюда, помня, что у него есть право на свои мысли, значит, ты не зря тут пылью дышишь, - это внезапный, красноречивый монолог Диксона словно вдохнул освежающий заряд бодрости и уверенности в шатена, вынуждая того удивленно умолкнуть и задуматься.       Дэрил тем временем бросил окурок в бочку и поднялся, разминая плечи. Он сделал пару шагов от импровизированного костра и теперь шатен мог видеть только его спину. — Иди выспись. Завтра снова колокол зазвонит. Если ты не придешь в класс — им вообще не за что будет держаться, — в тоне Диксона вдруг прорезалось что-то настолько близкое к поддержке и пониманию, что сидящий мужчина зачарованно застыл на его силуэте. Спина, укрытая пальтом поглощая горячий свет, вынуждая коменданта выглядеть ласкающим глаз пятном на фоне замороженного, тёмного окружения и бликов луны на водной глади. — Спасибо… Дэрил, — в ответ очарованно выпалил Граймс с полуулыбкой, ощущая как тяжесть постепенно сползает с его плеч, словно кольчуга с рыцаря. Ощущая как влюблённость яростно скребётся в его рёбрах, стремясь покинуть клетку и вырваться в реальность. Невольно мужчина взмолился про себя тому, что бы Диксон хотя бы повернулся и он смог увидеть его лицо в этот момент. Но чуда не случилось.       Человек обернулся быстро и пошел через тень к дверям мастерской, не давая себя разглядеть. Его шаги были спешными и почти бесшумными. Шатен остался у бочки провожать его взглядом. А когда силуэт пропал, начал смотреть на серый пепел, который ветер лениво разносил по двору. Спустя время он поднялся, поправил воротник и пошел к корпусу. Его силуэт в темноте казался жестким и угловатым, ставшим частью окружающей тьмы и ледяного напыления изморози.