Книга 1 «Вода». Глава 1. Два мальчика

Жизнь и смерть, вот что убеждает. Убеждает то, что видишь дорогое тебе существо, которое связано с тобой, перед которым ты был виноват и надеялся оправдаться, и вдруг это существо страдает, мучается и перестает быть...

Л. Н. Толстой

      

***

      И вот уже три года корабль словно плыл в тумане. Время здесь остановилось для всех и слилось в череду незаметно сменяющих друг друга и ни на что не влияющих событий.       В каюте генерала Айро свет от слабых ламп трепетал и бился о железные стены, словно мотылек в банке. Не чувствовалось даже слабой качки, того, как киль своей могучей грудью укрощает новую волну, белой пеной разрезая морскую гладь на два берега…       Это было отшельничество, одиночество и отчаяние. Путь корабля лежит в никуда, до той точки на горизонте, за которой чернеет пропасть.       Все эти годы одно и то же воспоминание преследовало генерала, и по злой иронии он продолжал совершать поступок, ставший его кошмаром, снова и снова. Он продолжал отворачиваться.       Принц Зуко изменился. Не только тем, что из мальчика он стал мужчиной и теперь возвышался над своим старым дядей. С того рокового дня нечто иное пустило корни в душе молодого Принца и давно уже начало прорастать.       Айро это видел. Видел, как знакомый ему племянник исчезает, а на его место приходит кто-то совсем чужой, а он не мог остановить это превращение, не знал, как помочь.       Иногда генерал замирал от того мрачного и дикого осознания, насколько же Принц был похож на своего отца, будто застывшее отражение давно исчезнувшего образа. Но отражение это было кривым и искажало лицо, смотревшее в него.       Людей в зеркале всегда отличали глаза.       Глаза Зуко были того богатого и теплого цвета, который словно окутывал заботой и безопасностью. Два небольших солнца, так ярко и искренне горящие в молодом человеке, словно в них плескалась сама жизнь, жажда к ней, воля…       Глаза Озая были подобны окраске ядовитого животного, сразу предупреждающего о том, что подходить к нему опасно. Мрачным и будоражащим холодом веяло от них, как от сквозящего окна, и это как нельзя лучше характеризовало их обладателя, не утаив ничего.       Но теперь взгляд Зуко застилала тень, которая некогда прямо под носом у Айро росла в Озае.       Кто-то злой и страшный забрал у него того светлого и храброго мальчика. Того, кто некогда единственным выступил против бесчеловечного плана, вопреки толпе высокопоставленных генералов и даже против воли самого Хозяина Огня.       Айро тогда сидел молча, даже не попытавшись защитить Зуко от удара, который тот не смог бы отразить.       Зуко был сильнее чем он.       Айро убедился в этом, когда юный принц после того, как вся его жизнь была разрушена из-за благородного поступка, совершил невозможное.       Зуко и не думал сдаваться. Казалось, он никогда, даже в самые черные и безнадежные ночи, в самом дальнем углу своей каюты не предполагал у себя мысли о том, чтобы не выполнить свою миссию. Словно ни это, ни последующие неудачи и весь мир, твердящий ему о его глупости и невозможности этой затеи, не могли сбить его с ног.       А затем столб яркого синего света, поднявшийся в самые небеса, ознаменовал, что три года гонявшийся за ветром принц поймал его.       Зуко считал, что так он возьмет под контроль свою жизнь, вернет все назад. Но то, что хотел вернуть принц, он никогда и не имел. А Айро не смел разрушить его надежды, боясь того, что может произойти, если его племянник лишится последней веры.       Это был и яд, и лекарство. Надежда, не дающая опуститься до самых низменных человеческих пороков, и она же, мешающая наконец увидеть правду.       Зуко был озлобленным, одержимым и сложным молодым человеком, которого душевные муки терзали изо дня в день, и как бы он ни пытался сдержать это обжигающее чувство, оно всё равно ускользало сквозь пальцы, оставляя на них очередные линии совсем не изящных шрамов.       За три года вдали от дворца он стал больше подобен Озаю, чем когда-либо был в тех старинных сводах.       Это была история о том, как далеко можно зайти в своем гневе и ненависти, в цели, которая тебе даже не принадлежит.       Но между тем Айро не мог не восхищаться его силой, стойкостью и решимостью. С какой-то гордостью понимал, что в этом племянник точно его превзошел. Это была чистая вера в то, что принц способен выплюнуть весь тот яд, которым накачивают детей в Стране Огня с самого рождения, и разорвать наконец свой порочный круг.       «Но…»       Но иногда удивленные, испуганные и преданные глаза Зуко не выходили у него из головы. Именно такие моменты отрезвляли его, бередили уже потаенное чувство вины, не шепотом, а громко и четко, словно произнесенный приговор в зале суда, что это сделал не только Озай.       Увидев Зуко таким измученным, с почти сумасшедшим лихорадочным блеском, опухшим и болезненно бледным лицом, готовым сжечь мир синим пламенем, но сделать то, что должен, что хочет…       И это горькое чувство, которого он так старался избегать, иначе оно поглотило бы его полностью, вновь разливалось в груди.       Молодой принц, которого он видел перед собой, был его виной.       Это он сделал. Сделал, когда привел Зуко в зал совета, пока молчал, когда тот противостоял ужасному плану, когда отвернулся, пока принц кричал от боли на глазах у стаи гиен в богатых одеждах, когда не остановил его от саморазрушения, не спасал от той судьбы, которая, казалось, преследовала каждого в королевской семье, словно была в самой крови, когда не осмелился, не сказал, что Хозяин Огня, собственный отец, не хочет его видеть, и этим лишь способствовал тому, что Зуко заходил все дальше и дальше и всё больше терял себя…       И теперь он видел результат своего бегства и бездействия, но всё еще иногда не мог заставить себя взглянуть на красную и воспаленную кожу, так чуждо выглядящую на бледном и угловатом, но всё еще красивом молодом лице.       Айро всегда беспокоился, чтобы Зуко не принял это близко к сердцу, как сигнал о том, что даже дядя не может смотреть на его позор и унижение, внешнюю непривлекательность…       Зуко не подавал виду. Однако Принц и так почти ничего не говорил, а показывал еще меньше, но со временем Айро научился разгадывать то, что таилось за его молчанием и периодическими вспышками гнева.       Он видел, как принц вздрагивал от своего же пламени, видел последствия бессонных ночей, как старые ожоги на его руках не успевали заживать, тут же сменяясь новыми. Как стена между ними с каждым годом поднималась всё выше.       Тяжело было любить того, кто не позволяет тебе этого делать.       Тяжело было помнить о том, кого спасти уже невозможно.       Долгое время каждую ночь его преследовал призрак прошлого. Прямо как в тот последний раз: посиневший и прозрачный, но такой родной силуэт Лу Тена.       Он всё так же приветливо улыбается, всё в тех же доспехах и с идеальным пучком, откуда величественно, но уже будто потухая, словно огонек на талой свече, горит корона.       Но в груди у него зияет черная дыра с острым, торчащим наружу, вывернутым металлом. Айро боится опускать на неё взгляд, словно она затягивает, поглощает в себе все. И она там из-за него.       Каждый раз лицо сына не меняется, выражение застыло на нем навсегда, как на мраморной скульптуре, любоваться на которую можно лишь издалека, ведь стоит только коснуться, и синева сразу же тает, прахом развеивается по воздуху, словно сотканная из нее фигура и не существовала вовсе. Но он стоит. Улыбается.       Айро не хочет этого видеть, но каждый раз, словно околдованный, не может заставить себя отвести глаза. Понимать, что Лу Тен мертв, но видеть его прямо перед собой, совсем рядом, словно всё это не сон, и не иметь возможности дотронуться до него, заговорить…       Это сводило с ума. Одна мысль об этом бередила старую рану, никак не давая ей наконец зажить, но больнее всего было помнить, помнить о том, что это по его вине душа сына так и не смогла найти покой даже там, по ту сторону света.       Айро знал, что отправится за Лу Теном. Жизнь без него не имела смысла. Он был готов сделать что угодно, лишь бы только попасть в мир духов, и, если бы не смог забрать сына оттуда, значит, остался бы сам, навсегда и даже дольше.       Он искал всё, что угодно, кого угодно, любую возможность лишь бы только осуществить свое желание. И нашел.       У ритуала, что собирался провести старый генерал, было лишь одно условие: когда перед ним явится лик покойника, ни за что не касаться его.       Но, когда в ту самую сказочную и одновременно роковую ночь Айро вновь увидел лицо сына, синее и холодное, но это был он, совсем как живой, снова живой, старик не выдержал и, не сдержав жгучих слез, прикоснулся к мертвому лицу.       Ночь была теплая, летняя, накрапывал еле заметный дождик, и эти тихие, прозрачные и горячие капли так подобны были слезам, что градом катились со щек старого, уже бывшего генерала, беззвучно падая на влажную могильную землю.       Велико было безразличие природы к людскому горю и к триумфу, но тогда небеса плакали, и даже их звезды-глаза застилали темные тучи. Ведь даже так Агни не принял тело и душу, что не могли быть преданы огню, и так и остались тлеть в чужой земле, не видя больше света.       Это наказание всегда казалось Айро недостаточным, он хотел большего, истинного раскаяния, искупления, дойти до которого можно лишь через страдание, глубокое и уродливое, но это было так.       Смерть сына открыла ему глаза на то, кто он на самом деле, — преступник и кровопийца. Однако Айро давно знал, что ему пора отпустить эти терзания, они уже выжали из него все те соки, что могли, и вместо того, чтобы погрязнуть в трагедии, где он уже ничего не может изменить, как бы ни хотел и ни пытался, сейчас у него было кое-что важнее.       Был мальчик из плоти и крови, которому он еще мог помочь и который как никто другой нуждался в этом.       Айро с тяжелым вздохом осознавал, что даже сейчас избегал смотреть в это злое и преданное лицо.       Старый генерал был больше чем уверен, что Зуко имел полное право злиться на него столько, сколько ему захочется, хотя бы потому, что он продолжал бросать юного принца так, как сделал это тогда.       Всё это время он наивно думал, что всё, что он мог сделать для мальчика, — это просто быть рядом с ним, даже если тот будет возмущаться и кусаться, но этого было недостаточно. Здесь нужно было действие.       Однажды его гордость, амбиции и близорукость сгубили одного сына, но сколько слез ни лей, сколько ни умоляй духов о благодати, мертвых к жизни вернуть нельзя.       Если тебе по-настоящему дорог человек, ты никогда в жизни не позволишь ужасным вещам случиться с ним и оградишь от любой бури, как старое могучее дерево защищает от дождей и гроз пробивающийся рядом молодой росток. А молодое деревце всегда стоит беречь — неожиданный порыв ветра может его сломать.       Даже если этой бурей и опасностью был сам человек.       Ведь дело заключалось не только в том, что Зуко сам должен найти свой путь, но и в том, что он не должен пройти его в одиночку. Для Айро эта дорога закрыта, но видят духи, что есть на свете кто-то, кто пройдет по этой дороге вместе с Зуко.       Не гладок путь от земли к звездам, и кто знает, может, этот неизвестный воспользуется этим обществом в своем собственном путешествии.