Вернутся к фанфику

Глава 10: Прощальный букет.

14 мая 2026, 10:20
      Чонгук сел в машину. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отрезая его от шумного бара, от огней, от людей. От него. От Тэхёна. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, но это не помогло, перед внутренним взором всё равно стояло лицо альфы. Его улыбка, когда он танцевал с Данком. Его рука, спокойно державшая руку Данка. Его холодный голос: «Я должен поздравить тебя?». Чонгук сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. В груди жгло, но не физически, а как-то глубже, там, где не должно ничего болеть. Или где никогда ничего не болело, потому что он не позволял. Он смотрел в окно, но перед глазами упорно стояло другое – Тэхён, садящийся рядом с Данком. Просто. Спокойно. Будто это место всегда было его. «... сотрудник, а не личная давалка» — его собственные слова вдруг ударили по нему с новой силой. Зачем он сказал это? Зачем вообще сорвался? Он, Чон Чонгук, который всегда контролировал каждое слово, каждый жест, каждую эмоцию. Он, который годами учился не показывать слабость. И вдруг на тебе. Ревность, грубость, глупые, унизительные выпады, которые не украшали ни его, ни его положение. Слёзы подступили к глазам: предательские, горячие, невыносимые. Он закусил губу, пытаясь сдержать их, но они не слушались. Они были сильнее его. Сильнее всей той брони, которую он выстроил за двадцать шесть лет. В салоне машины было тихо, когда дверь со стороны водителя открылась, Чонгук даже не повернул головы. Тан скользнул на сиденье, привычным движением поправил зеркало заднего вида и замер. Его взгляд, всегда спокойный, профессионально-отстранённый, встретился в отражении с лицом босса. Подавленным. Разбитым. Таким, каким Тан не видел его никогда. — Босс, — тихо сказал Тан, и в его голосе не было привычной деловой сухости. Только осторожность человека, который ступает по тонкому льду. — скажите честно. Признайтесь уже хотя бы самому себе… вам ведь не безразличен мистер Ким. Чонгук замер. Слово за словом врезались в него, как пули. Не безразличен. Не безразличен. Он открыл рот, чтобы ответить, чтобы привычно отмахнуться, сказать, что это всё ерунда, что Тан лезет не в своё дело, что между ним и Тэхёном только контракт, только обязательства, только… По щеке скатилась слеза. Одна. Одинокая. Горячая. Тан вздрогнул. Это было так неожиданно, так неестественно для этого человека, который всегда собран, всегда холоден, всегда держащего лицо. Тан видел Чонгука в сотнях разных ситуаций: на переговорах, где решались судьбы компаний, после смерти дедушки, когда тот даже не заплакал, в моменты предельного напряжения, когда, казалось, нервы вот-вот сдадут. Чонгук никогда не плакал. Никогда. И сейчас… эта одна слеза, скатившаяся по идеальной, аристократичной щеке, была страшнее любого крика. Чонгук зажмурился, и слёзы потекли сильнее, уже не сдерживаемые, не скрываемые. Он прижал ладонь к области сердца, словно пытался унять боль, которая разрывала его изнутри. Но боль не уходила. Она росла, заполняла каждую клеточку, каждый вдох. «Почему?» — думал омега. — «Почему так болит?» Он не знал этого чувства. Не узнавал его. Боль от предательства деловых партнёров? Он переживал. Боль от потери близких? Он закалялся. Боль от несбывшихся надежд? Он учился не надеяться. Но эта боль была другой. Она не имела ни причины, ни логики, ни оправдания. Она просто была. И от этого становилось только страшнее. — Господин Чон? — Тан обернулся, и в его глазах, всегда таких непроницаемых, появился настоящий страх. Он видел, как босс согнулся пополам, как его плечи трясутся от беззвучных рыданий, как он сжимает рубашку на груди, будто боится, что сердце выпрыгнет. — Вам плохо? Вызвать скорую? Чонгук покачал головой. Движение было слабым, почти неуловимым, но Тан понял. — Не надо, — выдохнул Чонгук, и голос его был чужим: хриплым, сломленным, не похожим на тот уверенный, ледяной тон, которым он привык отдавать приказы. — не надо скорой. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони, жест, который Тан никогда не видел. Слишком простой, слишком человеческий, слишком… обычный. Не для Чон Чонгука. — Я не могу, Тан, — сказал он, и в его голосе было столько отчаяния, сколько не услышишь и в самой трагичной дораме. — не могу. — Что именно, босс? — мягко спросил Тан, и он вдруг понял, что сейчас говорит не как помощник с начальником. А как человек с человеком. Чонгук поднял на него глаза: красные, опухшие, совершенно беззащитные. В них не было ни льда, ни стали. Только боль. И растерянность. — Всё уже на грани, — сказал он, и его голос сорвался. — я ничего не понимаю. Не понимаю, что я чувствую. Я злюсь на него. Я хочу его видеть. Я хочу, чтобы он смотрел только на меня. Я хочу… — он запнулся, сглотнул ком в горле. — Я не знаю, чего я хочу. И это сводит меня с ума. Тан молчал. Он знал, что сейчас не его время говорить. Сейчас нужно просто слушать. Просто быть рядом. — Я привык всё контролировать, — продолжил Чонгук, и слёзы снова потекли по его щекам, но он уже не вытирал их. — каждый шаг, каждое слово, каждую эмоцию. А с ним… с ним я не могу. Он выводит меня из себя. Он заставляет меня чувствовать то, что я не должен чувствовать. Делать то, что я не должен делать. И я ненавижу его за это. Он замолчал, прижимая ладонь к сердцу. — Но я не хочу, чтобы он уходил, — прошептал он. — я не хочу, чтобы он смотрел на кого-то ещё. Я не хочу, чтобы он танцевал с кем-то другим. Я не хочу… Он не договорил. Слова закончились. Осталась только тишина: тяжёлая, густая, наполненная тем, что нельзя выразить. Тан развернулся на сиденье, снова глядя в лобовое стекло. На улице зажигались огни, жизнь шла своим чередом. А здесь, в чёрном Мерседесе, стоящем у обочины, рушился мир одного человека. — Босс, — тихо сказал Тан. — можно, я скажу вам кое-что? Чонгук не ответил. Но и не запретил. — Всё, что вы сейчас описали, — Тан сделал паузу, подбирая слова. — называется любовью. Или тем, что к ней ведёт. Чонгук замер. Слёзы застыли на ресницах. — Любовь? — повторил он, пробуя слово на вкус. Оно было горьким. И сладким одновременно. — Да, — кивнул Тан. — это когда человек выводит вас из себя. Когда вы хотите его видеть каждую минуту. Когда вы ревнуете его к каждому столбу. Когда вы теряете контроль над собой и делаете глупости. Это она и есть. Чонгук молчал долго. Очень долго. Тан уже начал думать, что босс уснул или просто решил не отвечать. — Но я не могу, — сказал, наконец, Чонгук, и в его голосе появилась та самая сталь. — я не могу любить. У меня нет на это права. У меня контракт. У меня обязательства. У меня… — У вас есть сердце, — перебил Тан, и это было так непохоже на него, перебивать босса. — и оно сейчас болит. И вы не можете это контролировать. Как бы ни старались. Чонгук посмотрел на него. Тан в зеркале заднего вида казался чужим, не безупречным помощником, а просто человеком. Который понимает. Который не осуждает. Который просто рядом. — Тан, — тихо сказал Чонгук. — Да, босс. — Я… — он запнулся, сглотнул. — Я боюсь. — Чего? — Всего. — выдохнул Чонгук. — Боюсь, что он меня отвергнет. Боюсь, что выберу не того. Боюсь, что потеряю и то, и другое. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что… что я просто не умею любить. Что я сломан. Что во мне ничего нет, кроме холода и расчёта. Тан вновь развернулся на сиденье, глядя прямо на босса. В его глазах не было привычной бесстрастности, только тепло. Только поддержка. — Господин Чон, — сказал он, и в его голосе впервые за всё время не было субординации. — вы не сломаны. Вы просто… никогда не пробовали. Вы жили по правилам, которые написали за вас другие. А теперь, впервые в жизни, у вас есть шанс написать свои. Не упускайте его. Чонгук смотрел на него, и слёзы снова текли по щекам, но теперь это были другие слёзы. Не от боли. От чего-то, чему он ещё не знал названия. — Я хочу домой, Тан. — сказал он наконец. — Понял, босс. — кивнул Тан, заводя двигатель. Машина плавно тронулась с места, вливаясь в поток вечерних огней. Чонгук откинулся на спинку сиденья, прижимая ладонь к сердцу. Оно всё ещё болело. Но теперь в этой боли было что-то ещё. Надежда, может быть. Или обещание. Чонгук достал телефон из внутреннего кармана пиджака, он смотрел на открытый чат, после всё же набрал сообщение и отправил его Тэхёну: «Завтра в 18.00 в моём офисе. Надо поговорить.»

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Чонгук сидел в своём кабинете, погружённый в тишину, которая обычно помогала ему сосредоточиться. Обычно, но не сегодня. Он держал в руках документы: важные, требующие подписи. Листал их уже в десятый раз, но мозг, словно назло, отказывался воспринимать информацию. Строчки расплывались, цифры превращались в бессмысленные знаки, абзацы теряли связь друг с другом. — Чёрт! — он отбросил папку на край стола, подальше от греха. Сегодня он её явно не одолеет. Всё равно ничего не понимает. Чонгук вздохнул, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза. Время тянулось медленно, но неумолимо приближалось к шести. Скоро должен прийти Тэхён. Им надо поговорить. По-настоящему. Без свидетелей, без контракта, без масок. Он открыл глаза, уставился в потолок, но потолок не давал ответов. «С чего начать?» — думал он. — «С извинений? С объяснений?» Он не знал. Обычно Чон Чонгук мог предугадать дальнейшие слова собеседника на несколько ходов вперёд. Он просчитывал диалоги как шахматные партии, готовил ответы на любые возражения, знал, как повернуть разговор в нужное русло. Но с Тэхёном это не работало. Никогда не работало. Тэхён ломал все его схемы. Отвечал невпопад. Он был непредсказуемым. Живым. Настоящим. И от этого Чонгук терял контроль, который годами выстраивал с таким трудом. Он посмотрел на часы. Без пятнадцати шесть. В кабинет постучали. Чонгук вздрогнул, выныривая из размышлений, и мгновенно выпрямился. Рука привычным движением поправила воротник рубашки, плечи расправились, лицо приняло то самое бесстрастное выражение, которое он надевал как броню перед каждым выходом в свет. — Войдите. — сказал он ровно. Дверь открылась, впуская Тана. — Господин Чон, — помощник выглядел как всегда безупречно, но в его голосе Чонгук уловил ту особую нотку, которая появлялась, когда новости были… неожиданными. — к вам пришёл мистер Джун Арчен. Чонгук моргнул. — Что? — Он ждал Тэхёна. Готовился к Тэхёну. Настраивался на Тэхёна. А вместо этого... — То есть… что он здесь делает? — Говорит, что хотел увидеть вас, — доложил Тан. — и обсудить новость. Чонгук с трудом сдержал желание закатить глаза. В груди закипало раздражение, но не на Джуна, а на себя, на ситуацию, на то, что всё идёт не по плану. Он бросил быстрый взгляд на часы. Скоро шесть. Тэхён должен появиться с минуты на минуту. — Не мог потерпеть до ужина? — пробормотал он себе под нос, потом громче, уже для Тана: — И что там за новость ещё? — он вздохнул, понимая, что выбора нет. — Ладно, пусть заходит, раз пришёл. — Понял, босс. — кивнул Тан. Он открыл дверь шире, впуская Джуна, и вышел сам, бесшумно притворив за собой дверь. Но не ушёл, Чонгук знал, что Тан остался в коридоре, в двух шагах, готовый в любой момент вмешаться. — Привет. — Джун улыбнулся своей безупречной улыбкой, проходя в кабинет. Он был, как всегда, безупречен: тёмно-серый костюм, идеальная укладка, дорогие часы на запястье. От него пахло чем-то древесным и дорогим, парфюмом, который Чонгук уже научился узнавать с закрытыми глазами. Чонгук поднялся из-за стола, так требовал этикет. Поправил пиджак, одёрнул рукава и вышел навстречу гостю, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Что вас сюда привело, мистер Арчен? — спросил он, и в его голосе не было ни капли тепла. Только вежливость. Только формальность. — Я же просил, называй меня просто Джун. — альфа улыбнулся шире, и в этой улыбке было что-то, от чего Чонгука передёргивало. Не потому, что улыбка была фальшивой, нет, Джун умел улыбаться искренне. Проблема была в другом: эта улыбка ничего в нём не вызывала. Ни трепета, ни радости, ни даже раздражения. Только пустоту. Чонгук вздохнул. Этот Арчен явно не отставал. Упрямство, достойное лучшего применения. — Хорошо. — он скрестил руки на груди, принимая закрытую позу. — Что тебя привело сюда, Джун? — Так-то лучше. — Джун подмигнул. Альфа вытащил руки из карманов брюк, расправил плечи, будто готовился к важному объявлению. — Я здесь, чтобы поздравить тебя с помолвкой. Чонгук замер. — Погоди. — он нахмурился, чувствуя, как внутри закипает нехорошее предчувствие. — Что? С помолвкой? — Да. — Джун опустил руки, и его улыбка стала мягче, почти нежной. — А ты разве не видел новости? Статья вышла буквально полчаса назад. Чонгук не стал ждать продолжения. Он развернулся к столу, схватил телефон, и пальцы, которые никогда не дрожали, сейчас с трудом попадали по экрану. Он открыл новостной портал, и первая же ссылка ударила по глазам заголовком, от которого кровь застыла в жилах: «Keystone Enterprises с великой радостью объявляет о помолвке нашего генерального директора Чон Чонгука. Личность жениха будет раскрыта позже, так как…» Чонгук не стал читать дальше. Текст расплывался перед глазами, буквы плясали в каком-то диком хороводе. Он чувствовал, как внутри поднимается волна гнева: холодного, тяжёлого, опасного. — Что это ещё такое? — спросил омега, поднимая глаза на Джуна. — Разве не ты распорядился выпустить эту новость? — спросил Джун с искренним удивлением. В его голосе было только недоумение человека, который столкнулся с чем-то, выходящим за пределы его понимания. — Чёрт! — Чонгук стиснул телефон так, что экран жалобно скрипнул под пальцами. До него, наконец, дошло, чьих рук это дело. Кто мог провернуть такое за его спиной, не спросив разрешения, не предупредив. — Дедушка! — Ты не знал? — Джун сделал шаг вперёд, и в его голосе появилась осторожность. — А ты знал? — Чонгук поднял на него глаза. В этом взгляде было столько усталости, что Джун на мгновение забыл, как дышать. Он видел просто человека. Вымотанного. Загнанного в угол. — Нет. — Джун покачал головой, и в его голосе прозвучала искренность, которую невозможно подделать. — Я сам узнал из статьи. Отложил все дела и сразу приехал к тебе. Я думал… — он запнулся, подбирая слова. — я думал, что ты согласился с дедушкой. Что вы вместе готовили это объявление. Чонгук горько усмехнулся. В этой усмешке не было насмешки, только пустота. — Боже. — он провёл свободной рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него всё: усталость, гнев, разочарование. — Мой дедушка распорядился выпустить эту новость, даже не согласовав её со мной. Джун смотрел на него, и в его глазах отражалось что-то, чего Чонгук никак не ожидал увидеть. Не жалость, Чонгук ненавидел, когда его жалели. Не снисхождение, от этого хотелось блевать. А что-то другое. Уважение. И сожаление. Сожаление о том, что этот прекрасный, сильный, невероятный человек вынужден жить по правилам, которые сам не выбирал. Чон Ванхо заставлял внука выйти замуж за того, за кого Чонгук не хотел. В мире бизнеса браки по расчёту были обычным делом, каждая семья получала свою выгоду, каждый союз приносил дивиденды. Но Джун пошёл на это не из-за выгоды. Он пошёл на это из-за того, что ему понравился Чонгук. Искренне, по-настоящему, без оглядки на контракты и обязательства. Он хотел быть с Чонгуком. Но сам Чонгук… Чонгук не хотел быть с ним. Эта мысль ударила больно, но Джун проглотил её, не подав виду. Сейчас было не время для его чувств. Джун не знал, что сказать. Слова казались пустыми, бесполезными, неуместными. Вместо этого он просто, молча, подошёл к омеге и обнял его. Это был жест, который мог стоить ему всего: остатков надежды, собственного достоинства, может быть, даже их шаткого взаимопонимания. Но он не мог поступить иначе. Потому что видел, что Чонгуку нужно было просто, чтобы кто-то был рядом. Хотя бы на минуту. — Мне жаль. — сказал он тихо, и это было единственное, что пришло ему в голову. Единственное, что имело смысл в этой ситуации. Чонгук был так зол на дедушку, что внутри всё кипело. Но у него не было сил с ним бороться, не сейчас, не после вчерашнего вечера, не после этого дня, который начался так плохо и продолжал катиться под откос. У него даже не было сил выпутаться из объятий Джуна. Сейчас ему было всё равно. Сейчас эти объятия: тёплые, надёжные, не требующие ничего взамен, успокаивали его. Чонгук уткнулся лицом в плечо альфы, чувствуя, как сильные руки осторожно гладят его по спине. В мыслях был хаос, обрывки фраз, лица, сожаления, надежды, страхи. Всё смешалось в один вязкий, липкий ком, который не давал дышать. Он даже не слышал, как открылась дверь. Дверь в кабинет отворилась бесшумно, Тан всегда умел двигаться без звука. Но в этот раз он замер на пороге, не решаясь войти. За его спиной стоял Тэхён. И Тэхён всё увидел. Увидел Чонгука, стоящего в объятиях другого. Увидел, как руки Джуна обнимают его за плечи. Как голова Чонгука уткнулась в чужое плечо. Как они замерли в этой странной, неправильной, невозможной картине. Сердце Тэхёна сжалось так сильно, что на секунду показалось, будто оно остановилось. Внутри всё оборвалось: резко, болезненно, невыносимо. Альфа увидел, как Тан собирается что-то сказать, вероятно, оповестить Чонгука об их приходе. Но Тэхён резко дёрнул его за рукав, заставляя замереть. Он прижал палец к губам. Тан, секунду поколебавшись, кивнул. Он понял. Не одобрил, но понял. Тэхён прислонился к стене рядом с дверью, оставляя её приоткрытой ровно настолько, чтобы видеть и слышать. Он смотрел через щель, наблюдая за картиной, которая разрывала его изнутри. Чонгук не отстранялся. Чонгук не сопротивлялся. Чонгук стоял в чужих объятиях. — Чонгук, — голос Джуна был мягким, почти шёпотом, чтобы не нарушить хрупкую тишину. — ты должен поговорить с дедушкой. Объяснить ему всё. Сказать, чего ты хочешь. — Он не хочет меня слушать. — голос Чонгука прозвучал глухо, приглушённо, он всё ещё утыкался лицом в плечо Джуна. В его тоне не было обычной стальной нотки, только усталость. Бесконечная, выматывающая, всепоглощающая усталость. — Я уже пытался. Много раз. — Сегодня ужин в особняке твоего дедушки, — Джун продолжал гладить его по спине, и в этом жесте не было ничего собственнического, только поддержка. — я буду с тобой. И поддержу тебя. Что бы ни случилось. Чонгук поднял голову и посмотрел на Джуна удивлёнными глазами. В его взгляде смешивались недоверие, надежда и страх, странный коктейль, который делал его почти ребёнком. — Почему? — спросил он, и голос его дрогнул. — Зачем тебе это? Ты ведь ничего не получишь от этого. Джун улыбнулся. В его улыбке не было обычной самоуверенности, только тепло. Только та простота, которая бывает у людей, решившихся на правду. — Потому что ты мне нравишься. — сказал он. Просто. Без пафоса. Без попытки произвести впечатление. — И твоё счастье для меня важнее всего. Чонгук замер. Эти слова, простые, искренние, неожиданные, ударили больнее, чем любой упрёк. Потому что он не мог ответить тем же. Потому что он не чувствовал того, что чувствовал Джун. Потому что его сердце, глупое, непослушное сердце, уже было занято. — Джун, — тихо сказал он. — я… — Не надо. — перебил альфа, и в его голосе не было обиды. — Я знаю. Я всё понимаю. Но это не значит, что я не могу быть рядом. Не могу помочь. Не могу поддержать. Он отстранился, отпуская Чонгука из объятий, но продолжая держать его за плечи. — Идём. — сказал альфа. — У нас есть время до ужина. Нужно придумать, что ты скажешь дедушке. Как будешь отстаивать своё право на выбор. Чонгук кивнул, набирая полную грудь воздуха. — Спасибо. — сказал он. — Правда. Спасибо. — Не за что. — Джун убрал руки и сделал шаг назад, давая омеге пространство. — Ты заслуживаешь быть счастливым, Чонгук. За дверью, в коридоре, Тэхён стоял, прислонившись к стене. Его лицо было бледным, кулаки сжаты так, что ногти впивались в ладони. «Ты заслуживаешь быть счастливым, Чонгук». Слова Джуна отдавались в голове глухим эхом. Тэхён смотрел в потолок, чувствуя, как внутри бушует буря. Ревность. Гнев. Обида. И где-то глубоко, под всем этим - страх. Страх, что Чонгук выберет не его. Что контракт останется просто контрактом. Что он потеряет его, даже не успев признаться в своих чувствах. Тан, стоявший рядом, молчал. Он видел лицо Тэхёна, и в его глазах читалось что-то, очень похожее на сочувствие. — Мистер Ким, — тихо сказал он. — может быть, вам стоит… — Не надо. — перебил Тэхён, и его голос прозвучал хрипло. — Передай ему, что у меня появились срочные дела. И я не смог приехать. Тан открыл рот, чтобы возразить, но Тэхён его опередил. Он хлопнул Тана по плечу, жест, который должен был выглядеть дружеским, расслабленным, ничего не значащим. Но Тан почувствовал, как дрожит рука альфы. Как напряжены пальцы. Как неестественно твёрд этот «дружеский» удар. Ким развернулся и направился к лифту. Шаг его был твёрдым, спина прямой, он шёл так, будто ничего не случилось. Будто его сердце не разрывалось на части от увиденного. Будто он не чувствовал, как внутри всё горит огнём ревности. Тан смотрел вслед уходящему Тэхёну. Помощник тяжело вздохнул, будто пытался выдохнуть из себя всё напряжение этого бесконечного дня. Он провёл рукой по лицу, снимая очки и протирая их салфеткой, которую всегда носил во внешнем кармане пиджака. Он позволял себе это только в минуты полного одиночества. Шесть лет. Шесть лет он работал с Чонгуком. Видел его в гневе и в отчаянии, в моменты триумфа и в часы, когда казалось, что мир рушится. Он привык к его холодности, к его маскам, к его неумению говорить о чувствах. Он знал его лучше, чем кто-либо другой, может быть, даже лучше, чем сам Чонгук знал себя. Но сейчас… Тан надел очки обратно и покачал головой. Он часто смотрел дорамы с боссом - это была их маленькая традиция, ритуал. Часами они могли сидеть в кабинете после работы, уставившись в экран, где разворачивались чужие страсти, чужие ссоры, чужие примирения. Тан всегда думал, что это глупо так переживать за выдуманных персонажей, так болеть за их любовь, так ненавидеть преграды на их пути. Но сейчас, впервые в жизни, дорама разыгрывалась на его глазах. В реальной жизни. С живыми людьми, которых он знал, с которыми работал. И смотреть на это было невыносимо. И сказать честно, главные герои его жутко бесили. Больше, чем экранные. Потому что экранные герои хотя бы слушали друг друга. Они делали глупости, но потом приходили к примирению. Они ошибались, но учились на ошибках. А эти двое, Чонгук и Тэхён, словно соревновались, кто больнее ударит, кто громче хлопнет дверью, кто дольше промолчит в ответ на самые важные слова. — Идиоты. — прошептал Тан себе под нос. — Оба идиоты.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Тэхён выглядел подавленным. Плечи опущены, руки безвольно висят вдоль тела, взгляд устремлён в одну точку. Разговор, на котором он собирался всё прояснить, ради которого готовился, нервничал, репетировал мысленно сотни фраз, не состоялся. Он даже не переступил порог кабинета Чонгука. Остановился за дверью, увидел то, чего не должен был видеть, и сбежал. Как трус. Как мальчишка, который испугался собственных чувств. Он толкнул дверь «Blanc de Blancs», ожидая привычного запаха цветов, голоса Чимина. Но что-то было не так. В магазине стояла тишина. Не та уютная, рабочая тишина, когда все заняты делом, а какая-то другая: давящая, напряжённая, неестественная. Будто сам воздух застыл в ожидании чего-то. Тэхён поднял голову и замер. У прилавка сидел пожилой мужчина. Одна рука его опиралась на трость из тёмного дерева с массивной рукоятью, другая лежала на столешнице, сухая, жилистая, с идеально ухоженными ногтями. Одежда на нём была простой на первый взгляд, но Тэхён, уже наученный опытом, знал: эта простота стоит целое состояние. Тёмно-синий кардиган ручной вязки, идеально сидящие брюки, кожаные туфли, которые блестели даже в полумраке магазина. Рядом, за правым плечом старика, стоял другой мужчина, лет сорока, в строгом тёмно-синем костюме, с таким же бесстрастным лицом, как у Тана. Но в отличие от Тана, в глазах этого не было ни капли тепла. Только холод. Только профессионализм человека, который готов выполнить любой приказ. А по периметру магазина: у входа, у витрины, у подсобки, замерли ещё четверо. Такие же строгие костюмы, такие же гарнитуры в ушах, такие же отсутствующие лица. Они не смотрели на Тэхёна, они сканировали пространство, оценивали угрозы, просчитывали траектории. Профессионалы. Телохранители. Люди, которые привыкли, что их присутствие говорит само за себя. Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но он не отступил. Не вышел обратно. Чимин, стоявший за прилавком с неестественно выпрямленной спиной, увидел Тэхёна. В его глазах мелькнуло облегчение, тут же сменившееся тревогой. Он схватил свой рюкзак, старый, потёртый, с брелоком в виде кактуса, выскочил из-за прилавка и быстрым шагом направился к выходу. Так быстро, будто за ним гнались. — Ну, Тэхён, — голос Чимина дрожал, хотя он явно пытался этого не показывать. — я… до магазина прогуляюсь. И вернусь. Скоро. Очень скоро. Сказав это, Чимин пулей вылетел из магазина. Ким даже не взглянул на друга. Чимин проскочил мимо, пулей вылетел за дверь, и колокольчик над входом звякнул как-то жалобно, испуганно. Тэхён остался один. В своём магазине. Окружённый незнакомцами. И стариком, который смотрел на него так, будто оценивал, выдержит или сломается. — Так это ты и есть Ким Тэхён? — спросил старик. Голос его был низким, властным, привыкшим к повиновению. Он даже не повернул головы, только чуть скосил глаза, разглядывая альфу с ног до головы. И в этом взгляде не было ничего доброжелательного. Только холодная, спокойная оценка. Как у коллекционера, рассматривающего подделку под увеличительным стеклом. — Да, — ответил Тэхён. Он старался, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — это я. Он не сдвинулся с места. Стоял у входа. В груди колотилось сердце, ладони вспотели, но он заставлял себя держаться. — Я Чон Ванхо, — старик, наконец, повернулся к нему, и Тэхён увидел его лицо, морщинистое, но жилистое, пронзительными глазами, которые, казалось, видели насквозь. — дедушка Чон Чонгука. Тэхён сглотнул. Он знал, кто это. Знал с первой секунды, как увидел. Эта осанка, этот взгляд, эта аура власти, всё в нём кричало о принадлежности к семье Чон. К той семье, которая строила империи и ломала судьбы. — Рад знакомству. — сказал Тэхён, хотя радости не чувствовал ни на грамм. Он не сдвинулся с места. Не сделал шага навстречу. Не спросил, хочет ли тот чаю или кофе. Просто стоял и смотрел. Ждал. — Вы здесь, чтобы приобрести букет? — спросил альфа, и в его голосе послышались те самые стальные нотки, которые Чимин называл «режимом брони» Ванхо усмехнулся. Коротко, сухо, так усмехаются люди, которые привыкли, что их боятся, и удивлены, когда кто-то не боится. — Ты смелый, — сказал он. — или глупый. Пока не пойму. Тэхён промолчал, позволив себе лёгкую улыбку, хотя внутри у него всё сжималось от напряжения. Ванхо ещё несколько секунд сверлил его взглядом, потом перевёл глаза на своего секретаря. Протянул руку: сухую, жилистую, с идеально ухоженными ногтями. Жест был красноречивее любых слов. Секретарь, не проронив ни звука, достал из внутреннего кармана пиджака стопку фотографий. Вложил их в руку босса. Всё это заняло не больше пяти секунд, но Тэхёну показалось, что время остановилось. Ванхо взял фотографии, подержал их секунду, глядя на Тэхёна, проверял, дрогнет ли тот. Не дождавшись реакции, он резким, почти брезгливым движением бросил их к ногам альфы. Снимки разлетелись по полу: цветные, глянцевые, сделанные явно профессиональным фотографом, а может, и частным детективом. Тэхён узнал их сразу. День открытия магазина. Вот он улыбается клиентке. Вот Чимин что-то рассказывает, активно жестикулируя. Вот Чонгук стоит у витрины, скрестив руки на груди, и смотрит… смотрит на Тэхёна. И в этом взгляде было столько всего, что Тэхён почувствовал, как к горлу подкатывает ком. — Говори прямо и честно, — голос Ванхо стал тише, но от этого только страшнее. В нём появилась та самая сталь, которой, говорят, он когда-то сгибал конкурентов в бараний рог. — что у тебя с моим внуком? Тэхён смотрел на фотографии, разбросанные у его ног. На Чонгука. На себя. На их взгляды, которые даже на бумаге кричали о том, что между ними происходит что-то большее, чем просто контракт. Медленно, очень медленно он поднял голову. Посмотрел прямо в глаза Чон Ванхо. Не испуганно, не вызывающе, а спокойно. С тем достоинством, которое не купишь за деньги и не выпросишь у судьбы. — Почему бы вам не спросить это у вашего внука? — сказал Тэхён, и в его голосе прозвучала та самая спокойная твёрдость, которая, казалось, только сильнее разозлила старика. Ванхо медленно, с достоинством человека, привыкшего, что ему подчиняются с первого слова, поднялся со стула. Трость из тёмного дерева с массивной серебряной рукоятью ударила об пол с глухим, тяжёлым звуком, будто приговор. Старик выпрямился, и в этот момент Тэхён вдруг остро осознал: несмотря на возраст, несмотря на сутулые плечи и морщинистое лицо, Чон Ванхо всё ещё был опасен. Очень опасен. — Слушай сюда, щенок, отвечай, пока я не заставил тебя. Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но он не отступил. Не опустил взгляд. Стоял прямо, глядя в глаза человеку, который мог уничтожить его одним звонком. — Вы угрожаете мне? — спросил он, и в его голосе не было страха Ванхо усмехнулся. Коротко, сухо, без тени тепла. — Ну что ты, — сказал он, и в этой усмешке было столько презрения, сколько Тэхён не слышал ни от кого за всю свою жизнь. — это я ещё не угрожаю. Он сделал шаг вперёд, опираясь на трость, и Тэхён вдруг заметил, как напряглись телохранители, не для защиты, а для нападения. Готовые по первому знаку. — Ким Тэхён, — продолжил Ванхо, и каждое слово его падало как камень, тяжёлое, неумолимое. — твой бизнес был на грани банкротства. Долговые ямы, кредиты, которые ты не мог выплатить, аренда, которая душила тебя. А потом бац! И ты поднялся. Как по волшебству. Переводы от подставных компаний, выкуп помещения, новые поставщики. Тэхён вздрогнул. Он сжал руки в кулаки так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. Боль была физическая, настоящая, и она помогала не показывать того, что творилось внутри. — Думаю, налоговая и другие спецслужбы очень заинтересуются тобой. — закончил Ванхо, и в его голосе появилось удовлетворение. Удовольствие кота, который загнал мышь в угол и теперь наблюдает, как она мечется. — А это, — он сделал паузу, давая словам осесть. — уже угроза. Тэхён молчал. В голове шумело от гнева, от бессилия, от осознания того, что этот старик прав. Всё, что он получил от Чонгука можно было представить как незаконные схемы. Можно было перекрутить, переиначить, представить в самом чёрном свете. И он не смог бы ничего доказать. — Меня и вашего внука ничего не связывает. — сказал Тэхён, и голос его дрогнул. Но не от страха. От горечи. Он вспомнил сегодняшнюю картину: Чонгука в объятиях Джуна. Как он стоял, уткнувшись лицом в чужое плечо. Как его гладили по спине. Как он не сопротивлялся. Как выглядел… почти счастливым. «Он ведь уже помолвлен», — подумал Тэхён с тоской. — «Видел новости сегодня. Статья, заголовки, комментарии. Тысячи людей обсуждают его будущее. И в этом будущем нет места мне». — Рад это слышать, — сказал Ванхо наконец. — но… Он поднял трость и указал ею прямо на Тэхёна, жест, который выглядел одновременно и старомодно, и угрожающе. Остриё трости замерло в нескольких сантиметрах от груди альфы. — Если я ещё раз увижу тебя рядом с моим внуком, — голос Ванхо стал тише, но от этого только страшнее. — я так просто это не оставлю. Запомни, ты всего лишь букашка. Маленькая, ничтожная букашка, которую я раздавлю, если ты посмеешь мешать. Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Чонгук выйдет замуж за Джуна Арчена! — продолжил старик, и в его голосе не было сомнений, только уверенность человека, который привык, что мир вращается вокруг его решений. — Это решено. И ты не должен вставать между ними. Ни сейчас, ни потом, ни когда-либо ещё. Тэхён стоял, не двигаясь. Смотрел на трость, замершую у его груди. Слушал слова, которые врезались в него, как ножи. — Если осмелишься ослушаться, — закончил Ванхо, и в его голосе появилась та самая ледяная нотка, которая, говорят, заставляла трепетать самых влиятельных людей страны. — я разрушу твой бизнес. И тебя. Грязь жевать заставлю. Тишина. Телохранители замерли, готовые к любому развитию событий. Секретарь стоял с каменным лицом, но в глазах его читалось удовлетворение, он видел, как босс уничтожает очередного смельчака, посмевшего встать на пути. Тэхён молчал. Он смотрел на Ванхо, на его морщинистое лицо, на его холодные глаза, на трость, которая всё ещё указывала на него, как на мишень. И внутри, где-то глубоко, под слоями боли, обиды, страха и унижения, начинало разгораться что-то новое. Не гнев. Не отчаяние. Не покорность. Решимость. — Господин Чон, — сказал он тихо, и его голос прозвучал ровно, спокойно, почти безразлично. — вы правы. Я всего лишь букашка. У меня нет ни ваших денег, ни вашей власти, ни ваших связей. Вы можете уничтожить меня одним звонком. Я знаю. Он сделал шаг вперёд, прямо навстречу трости, заставляя старика опустить её. Ванхо дёрнулся, но не отступил. — Но знаете что? — продолжил Тэхён, и в его глазах вспыхнул огонь, который можно назвать называл «режимом бешеного альфы». — Я не боюсь вас. Не потому, что я смелый. А потому, что мне нечего терять. Я уже был на дне. Я знаю, как там холодно и темно. И если вы решите отправить меня туда снова, что ж, я выживу. Как выживал всегда. Он замолчал на секунду, переводя дыхание. — А теперь послушайте меня, — голос его стал твёрже. — я не буду вставать между вашим внуком и Джуном Арченом. Не потому, что вы меня запугали. А потому, что это выбор Чонгука. Если он выберет Джуна, то я уйду. Исчезну. Вы никогда обо мне больше не услышите. Он сделал ещё шаг, теперь разделяющее их расстояние сократилось до метра. — Но если он выберет меня, — Тэхён посмотрел прямо в глаза старику. — я буду бороться. За него. За то, чтобы быть рядом. Даже если для этого придётся пройти через весь ад, который вы мне устроите. Ванхо смотрел на него долгих несколько секунд. В его глазах смешивались гнев, многолетний гнев человека, привыкшего к повиновению, и удивление. Настоящее, искреннее удивление. Он встречал смельчаков. Он встречал упрямцев. Он встречал тех, кто бросал ему вызов. Но чтобы какой-то цветочник, владелец жалкой лавчонки, стоял перед ним и говорил о борьбе - это было новым. — Чёртов упрямец! — не выдержал Ванхо. Голос его сорвался на хрип, и в этом хрипе было столько ярости, что телохранители, стоявшие у стен, невольно напряглись. Старик сделал шаг вперёд, опираясь на трость, и прежде чем Тэхён успел среагировать, тяжёлая ладонь обожгла его щеку. Пощёчина была сильной. Не старческой, немощной, а настоящей, хлёсткой, унизительной. Тэхён дёрнулся, но устоял. Голова мотнулась в сторону, на губах выступила кровь, он прикусил щеку изнутри. Но он не поднял руку. Не ответил. Только сжал кулаки так, что костяшки побелели, и заставил себя стоять на месте. — Можешь прощаться со всем, что у тебя есть. — бросил Ванхо, и в его голосе не было сомнений. Только уверенность человека, который привык, что мир подчиняется его воле. Он обошёл Тэхёна, не глядя на него, и направился к выходу. Трость размеренно стучала по полу. У самого порога старик остановился. Не обернулся. Только чуть повернул голову, и дал знак своему секретарю: короткий, едва заметный жест, который тем не менее был понят без слов. Секретарь, стоявший всё это время с каменным лицом, шагнул вперёд. Достал телефон и, не глядя на Тэхёна, набрал номер. Его голос, когда он заговорил, был ровным, деловым, лишённым всяких эмоций, будто он сообщал прогноз погоды, а не уничтожал чью-то жизнь. — Здравствуйте, — сказал он в трубку. — я хочу сообщить о подозрительном бизнесе. Да, адрес… — он продиктовал координаты «Blanc de Blancs», чётко, по слогам, будто заучивал их заранее. — Подозрения на финансовые махинации, переводы от подставных компаний. Прошу провести проверку. Он отключился, убрал телефон во внутренний карман пиджака и молча последовал за боссом. Телохранители выходили следом. Один, второй, третий, четвёртый. Никто не взглянул на Тэхёна. Никто не сказал ни слова. Для них он был никем. Дверь закрылась с тихим, почти издевательским звоном колокольчика. Тэхён стоял посреди магазина. Один. Щека его полыхала, на ней, наверное, уже проступила красная отметина, след от перстня, который Ванхо носил на указательном пальце. Он чувствовал солоноватый привкус крови, когда проводил языком по внутренней стороне щеки. В ушах шумело от удара, от напряжения, от осознания того, что только что произошло. Но он продолжал держать себя в руках. Спина прямая, плечи расправлены, кулаки сжаты, но уже не так сильно, пальцы начали неметь. Он смотрел на дверь, за которой исчезли непрошеные гости, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, почти удушающее. «Можешь прощаться со всем, что у тебя есть». Он перевёл взгляд на магазин. На стеллажи с цветами, которые он с такой любовью расставлял. На холодильник, который стоил ему стольких нервов. На прилавок, за которым он провёл сотни часов, работая до изнеможения. На статуэтку сакуры, подарок Чонгука, которая стояла на самом видном месте. Всё это могло исчезнуть. По одному звонку. По одному слову человека, который держал в руках власть, несоизмеримую с его собственной. Тэхён медленно опустился на стул за прилавком. Провёл ладонью по лицу и щека отозвалась болью, но он даже не поморщился. — Чёрт! — прошептал он в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт! Голос дрожал. Он не плакал, слёзы не шли, хотя внутри всё кричало от боли и несправедливости. Он просто сидел, смотрел на свои дрожащие пальцы и думал о том, как дошёл до этой точки. Телефон завибрировал в кармане. Тэхён достал его, посмотрел на экран. Чимин. — Тэхён! — голос друга был испуганным, срывающимся. — Ты как? Эти люди ушли? Они тебя не тронули? Я сейчас вернусь, я… — Не надо. — перебил Тэхён, и голос его прозвучал хрипло. — Не возвращайся. Сегодня магазин закрыт. — Что? Но… — Чимин, — Тэхён закрыл глаза, прижал телефон к уху. — пожалуйста. Просто… дай мне побыть одному. Повисла пауза. Потом Чимин выдохнул: тяжело, с присвистом. — Ладно, — сказал он. — но если что… ты знаешь, я рядом. — Знаю, — ответил Тэхён. — спасибо. Он отключился, положил телефон на стол и уставился в потолок. В голове было пусто. И шумно одновременно. Мысли метались, как звери в клетке: о Чонгуке, о Джуне, о Ванхо, о магазине, о проверках, о том, что будет завтра, послезавтра, через неделю. О том, успеет ли он что-то сделать. Или уже ничего не изменить. «Можешь прощаться…». Тэхён закрыл глаза, мысленно прощаясь со всем, что у него есть.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Особняк Чон Ванхо сиял огнями. Каждая лампа, каждая свеча, каждый крошечный светильник в саду, всё было зажжено сегодня, будто в честь большого праздника. Слуги сновали между гостиной и столовой, расставляя приборы, поправляя скатерти, проверяя, достаточно ли охлаждено шампанское. Аромат цветов, свежих, только что доставленных из Голландии, смешивался с запахом дорогого парфюма и изысканных блюд, доносившихся с кухни. Чон Ванхо стоял у входа в большую гостиную, опираясь на свою неизменную трость. На нём был тёмно-бордовый пиджак и безупречно белая рубашка. Волосы, всегда аккуратно уложенные, сегодня были приглажены с особой тщательностью. Он ждал. И когда в дверях показались две фигуры: Чонгук в идеальном тёмно-синем костюме и Джун в строгом чёрном, идущие рядом, почти плечом к плечу, лицо старика осветилось улыбкой. Широкой, искренней, почти счастливой. — Как же я рад, что вы здесь, — сказал Ванхо, делая шаг навстречу. Его голос дрожал от волнения, от радости, от того, что всё идёт по плану. — вместе. Он протянул руки, приветствуя гостей, и в этом жесте было что-то почти отеческое. Почти нежное. Для постороннего взгляда, картина идеального семейного счастья: любящий дедушка, красивый внук и достойный жених, которого старик принял в семью с открытым сердцем. Чонгук остановился в нескольких шагах от деда. Его лицо была бесстрастная маска, которую он надевал годами, чтобы скрыть всё, что творилось внутри. Но если присмотреться, а Ванхо всегда присматривался, можно было заметить лёгкое напряжение в плечах, чуть сжатые губы, едва заметную тень под глазами. — Здравствуй, дедушка. — поздоровался Чонгук ровно, и в его голосе не было ни тепла, ни холода. Только вежливость. Та самая, которой его учили с детства: правильная, безупречная, ничего не значащая. — Господин Чон, — Джун склонил голову в почтительном поклоне, и в его голосе звучало уважение. — спасибо за приглашение. Для меня большая честь быть здесь сегодня. Ванхо одобрительно кивнул, жестом приглашая их в гостиную. — Проходите, проходите. — сказал он, и в его голосе появились те самые хозяйские нотки, которые не терпели возражений. — Ужин почти готов. Я распорядился подать твои любимые блюда, Чонгук. А для тебя, Джун, шеф-повар приготовил кое-что особенное, мне сказали, что ты любишь это блюдо с детства. — Вы слишком добры, господин Чон. — Джун улыбнулся, но улыбка его была вежливой, почти такой же маской, как у Чонгука. Они прошли в гостиную, огромную комнату с высокими потолками, лепниной и хрустальными люстрами, которые отражали свет в тысячах мелких граней. Мебель была старинной, тёмного дерева, с бархатной обивкой. На стенах висели картины, подлинники, стоимостью в целые состояния. В камине, несмотря на то что на улице было не холодно, потрескивал огонь, создавая атмосферу уюта и… домашнего тепла. Которого в этом доме всегда было так мало. Ванхо опустился в своё любимое кресло у камина, жестом приглашая гостей сесть напротив. Чонгук занял место на диване, Джун сел рядом, не слишком близко, но и не на расстоянии, которое могло бы показаться невежливым. — Ну, рассказывайте, — сказал Ванхо, сцепив пальцы на рукояти трости. — как прошёл ваш день? — Обычно, — ответил Чонгук. — работа, встречи, документы. — А ты, Джун? — Тоже ничего особенного. — альфа чуть улыбнулся. — Тоже работа, а вечером, — он посмотрел на Чонгука. — вечером я заезжал в «Keystone Enterprises». Мы немного поговорили с Чонгуком. А потом поехали сюда. Ванхо кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение. — Это хорошо, — сказал он. — что вы общаетесь. Что проводите время вместе. Помолвка - это только начало, Чонгук. Дальше будет больше. Свадьба, дети, общее будущее. Вы должны научиться быть парой. Научиться понимать друг друга. Научиться… — Дедушка, — перебил Чонгук, и голос его прозвучал тише, чем он намеревался. — мы ещё не объявили официально. Новость в интернете - это не… — Это начало, — перебил Ванхо, и в его голосе зазвенела сталь. — ты же не думал, что я позволю вам тянуть бесконечно? Время идёт, Чонгук. Я не молодею. Мне нужны правнуки. Наследники. Продолжение рода. Он посмотрел на Джуна, и его взгляд стал мягче, почти добрым. — Джун достойный кандидат. Его семья уважаема, он альфа, который сможет дать тебе защиту и опору. Я не понимаю, чего ты ещё ждёшь. Чонгук молчал. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть дрожали, но он держал лицо. Спина прямая, взгляд спокойный, дыхание ровное. — Я жду, когда смогу сам принимать решения, — сказал он наконец. — о своей жизни. О своём будущем. О том, с кем мне быть. Ванхо прищурился. — Ты всегда принимал решения, Чонгук. Правильные. Взвешенные. Те, которые я тебе подсказывал. — А если я хочу принять неправильное? — спросил Чонгук, и в его голосе впервые за вечер появилась та самая сталь, которой он так боялся показать. — Если я хочу ошибиться? Сам. По-своему? Тишина. Джун, сидевший рядом, не вмешивался. Он смотрел на Чонгука, на Ванхо, переводил взгляд с одного на другого, и в его глазах читалось что-то, очень похожее на сочувствие. Он знал, что этот разговор не о нём. Знал, что Чонгук борется не против него, а против системы. Против клетки, в которой его держали всю жизнь. — Ты не имеешь права ошибаться. — тихо сказал Ванхо, и в его голосе не было злости. Только усталость. Бесконечная, вековая усталость человека, который слишком долго нёс на своих плечах груз ответственности за всех и вся. — Ты наследник. Ты будущее этой семьи. Твои ошибки будут стоить слишком дорого. Всем нам. — А если я не хочу быть наследником? — голос Чонгука дрогнул. — Если я не хочу этого будущего? Если я хочу просто… жить? Ванхо посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Тогда ты предашь всё, что мы строили. — сказал он. — В особенности меня. Ты моя последняя надежда, Чонгук. Не заставляй меня жалеть, что я выбрал тебя. Чонгук замер. Слова деда ударили больнее, чем любая пощёчина. «Не заставляй меня жалеть, что я выбрал тебя». Он опустил глаза, сжал челюсть и заставил себя молчать. — Господин Чон, — начал Джун мягко, но в его голосе появились те самые нотки, которые обычно звучали на переговорах, когда речь шла о принципиальных вещах. — прислушайтесь к Чонгуку и его желаниям. Он повернулся к омеге, поймал его взгляд, тот потерянным, но в глубине всё ещё теплился огонёк. Маленький, почти угасший, но живой. — Он уже взрослый человек, — продолжил Джун, переводя взгляд на Ванхо. — и имеет полное право решать сам, что делать со своей жизнью. С кем быть. Кого любить. Ванхо усмехнулся. Коротко, сухо, так усмехаются люди, которые слышат что-то настолько наивное, что даже не считают нужным спорить. — Он и займётся своей жизнью, — сказал старик, и в его голосе зазвенела сталь. — как только вы сыграете свадьбу. Старик сделал паузу, давая словам осесть. — Вы оба ещё молоды, — добавил он, и в его тоне появилось снисхождение. — думаете, что знаете, что такое счастье. Думаете, что чувства - это главное. Но пройдут годы, и вы поймёте: главное - это стабильность. Надёжность. Семья. Всё остальное - это иллюзии, которые развеются как дым. Чонгук закатил глаза. Это движение вырвалось непроизвольно, он не контролировал его. Просто в какой-то момент сил делать вид, что он слушает и соглашается, не осталось. Он откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди и посмотрел на деда с выражением бесконечной, выматывающей усталостью. Джун заметил этот жест. Заметил и улыбнулся. — Вы и вправду не слышите желаний Чонгука. — сказал он, и в его голосе появилась усмешка. Не дерзкая, скорее грустная. — Вы слышите только то, что хотите слышать. Видите только то, что хотите видеть. И говорите только то, что выгодно вам. Он расправил плечи, поправил пиджак, жест, который делал всегда перед важными разговорами. Закинул ногу на ногу, принимая ту самую уверенную позу, которая заставляла партнёров по бизнесу внимать каждому его слову. Ванхо прищурился. — Что ты хочешь сказать? — спросил он, и в его голосе появилась осторожность. Джун посмотрел на него долгим, немигающим взглядом. В глазах его больше не было той мягкой, почти заискивающей вежливости, с которой он вошёл в этот дом. Теперь в них читалась решимость. — Господин Чон, — сказал он, и голос его стал твёрдым, как сталь. — придётся говорить с вами по-другому. Он сделал паузу, давая словам набрать вес. — Я, Джун Арчен, отказываюсь жениться на вашем внуке. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая, звенящая тишина. Ванхо замер. Его рука, лежавшая на рукояти трости, сжалась так сильно, что костяшки побелели. Лицо, ещё секунду назад уверенное и снисходительное, вдруг стало серым, но не от страха, а от шока. — Что? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Что ты сказал? — Вы всё слышали, — Джун не отвёл взгляда. — я отказываюсь. Не потому, что Чонгук плохой. Не потому, что ваша семья недостаточно хороша. А потому, что он не хочет этого брака. И я не хочу быть тем, кто сломает ему жизнь. Чонгук, сидевший до этого с закрытыми глазами, медленно открыл их. Повернул голову к Джуну. В его взгляде смешивались удивление, недоверие и… что-то ещё. Благодарность, может быть. Или надежда. — Джун… — начал он, но альфа жестом остановил его. — Дай мне закончить. — сказал он тихо. И снова посмотрел на Ванхо. — Вы привыкли, что все вокруг подчиняются вам, господин Чон, — продолжил Джун. — Вы построили империю, вы воспитали внука, вы решаете судьбы. Но есть вещи, которые нельзя купить. Нельзя приказать. Нельзя подделать. Он встал с дивана, не резко, а плавно, с достоинством. Поправил пиджак, одёрнул рукава. — Чонгук заслуживает быть с тем, кого выберет сам. — сказал он. — Не с тем, кого вы ему навяжете. И если этот человек не я, я приму это. Уйду. Исчезну. Но участвовать в том, что вы называете «семейным счастьем», я не буду. Ванхо смотрел на него снизу вверх, и в его глазах бушевала буря. Гнев, обида, непонимание, всё смешалось в один вязкий, тяжёлый ком. — Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он, и голос его дрожал. — Твой отец… — Мой отец не имеет к этому никакого отношения. — перебил Джун. — И ваши связи с ним тоже. Это моё решение. И только моё. Он повернулся к Чонгуку, посмотрел на него долгим, тёплым взглядом. — Ты хороший человек, Чонгук. — сказал он тихо. — Ты заслуживаешь счастья. Настоящего. Не того, которое тебе навязывают. И я надеюсь… я очень надеюсь, что ты его найдёшь. Он сделал шаг к выходу, но на пороге остановился. Обернулся. — Господин Чон, — сказал он, глядя на Ванхо. — подумайте о том, что вы делаете. Подумайте о том, что вы уже сделали со своим сыном. И спросите себя: хотите ли вы повторить ту же ошибку с внуком? Он вышел. В гостиной снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Не тяжёлой и вязкой, а опустошённой. Ванхо сидел в своём кресле, глядя на дверь, за которой исчез Джун. Его лицо было бледным, руки дрожали. Впервые за долгие годы он чувствовал, как почва уходит из-под ног. — Славный ужин выдался. — раздался голос Чонгука. Он встал со своего места, плавно, без лишней суеты. Поправил пиджак, одёрнул рукава, сунул руки в карманы брюк. Выражение его лица было… странным. Не победным, а скорее устало-спокойным. Ванхо поднял на него глаза. В его взгляде смешивались гнев, растерянность и что-то ещё, чему он не хотел давать имя. — Насчёт новости о помолвке, — продолжил Чонгук, и в его голосе зазвучала та самая сталь, которую он так долго прятал под маской послушного внука. — можешь не выпускать опровержение. Скоро я познакомлю тебя со своим женихом. Он сказал это спокойно, будто речь шла о погоде или о планах на выходные. Но в этой спокойной интонации было столько вызова, что Ванхо на секунду забыл, как дышать. — Ты о том флористе? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, чуть ли не сквозь зубы. Словно каждое слово приходилось выцарапывать из горла. Чонгук вздрогнул. Это было едва заметное движение, дёрнулись плечи, чуть расширились зрачки, на секунду сбилось дыхание. — Так ты уже знаешь о нём? — Чонгук смотрел на деда, и в его глазах впервые за долгое время появилось что-то, очень похожее на страх. Не за себя, а за Тэхёна. Ванхо усмехнулся: криво, болезненно. — Думал, я не замечу? — сказал он. — Думал, сможешь скрыть от меня такое? Переводы денег, подставные компании, выкуп помещения, погашение кредитов. Ты думал, я слепой, Чонгук? Чонгук молчал. Его пальцы, спрятанные в карманах, сжались в кулаки. — Я знаю о нём всё. — продолжил Ванхо, и в его голосе появилась та самая ледяная нотка, которая когда-то заставляла трепетать целые корпорации. — Ким Тэхён, двадцать восемь лет, альфа. Владелец цветочного магазина «Blanc de Blancs». Был на грани банкротства, пока ты не вмешался. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Я был у него сегодня. Чонгук побледнел. По-настоящему, кровь отлила от лица, оставляя кожу почти прозрачной. — Что ты сделал? — спросил он, и голос его сорвался. — Что ты с ним сделал? — Пока ничего, — Ванхо пожал плечами, и этот жест, такой небрежный, такой равнодушный, был страшнее любого крика. — просто поговорили. Чонгук сделал шаг вперёд, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Ванхо видел всего несколько раз в жизни. В юности, когда отказывался поступать в тот университет, который выбрал для него дед. И сейчас, когда речь шла о Тэхёне. — Ты не имел права! — сказал Чонгук, и голос его дрожал от ярости. — Ты не имел права лезть в мою жизнь. В его жизнь. — Я имею право на всё, что касается будущего этой семьи. — отрезал Ванхо. — А ты, кажется, забыл, кто ты и кому обязан своим положением. — Своим положением? — Чонгук горько усмехнулся. — Этим положением, которое ты мне навязал? Этой клеткой, в которой я живу с детства? Он шагнул ближе, и теперь они стояли друг напротив друга, дед и внук, две породы, два упрямства, две эпохи. — Я устал, дедушка. — сказал Чонгук, и голос его вдруг стал тихим, почти беззвучным. — Я устал быть твоей марионеткой. Устал делать то, что ты скажешь. Устал жить по твоим правилам. Я хочу… я хочу просто жить. Дышать. Любить. Ошибаться. Своей жизнью. Своими ошибками. Ванхо смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло. — А если этот твой Тэхён окажется таким же, как тот, кто сломал твоего папу? — спросил он тихо. — Если он бросит тебя? Если он использует тебя? Если он… — Если он меня бросит… я выживу, — перебил Чонгук. — если он использует, я справлюсь. Но если я даже не попробую, то я никогда себе этого не прощу. Он выдержал взгляд деда. — Ты лишил папу права выбора. И он сбежал. Не потому, что был слабым. А потому, что ты не оставил ему другого пути. Не повторяй ту же ошибку со мной. Ванхо молчал. Долго, тяжело, мучительно. Потом он медленно, с трудом поднялся с кресла, опираясь на трость. Подошёл к окну, встал спиной к внуку. — Уходи. — сказал он глухо. — Я не хочу сегодня больше никого видеть. Чонгук смотрел на его согнутую спину, на дрожащие плечи, на руки, вцепившиеся в трость так, будто она была единственным, что удерживало его на ногах. Молодой омега молча развернулся и вышел из гостиной, оставив деда одного в опустевшем доме, среди теней и огней, которые больше не могли согреть. Ванхо прикрыл глаза, и почувствовал, как внутри, где-то глубоко, шевелится то, что он считал давно умершим. Сомнение. Боль. И страх. Страх, что он снова всё разрушил.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Чонгук вышел из особняка, и ночной воздух ударил в лицо: свежий, холодный, почти отрезвляющий. Он глубоко вдохнул, пытаясь выветрить из лёгких тяжёлую атмосферу дома, которая, казалось, пропитала его одежду, волосы, кожу. Запах старого дерева, воска и чего-то ещё горького, давнего, почти забытого. Машина ждала у входа. Водитель, человек из личной охраны, один из тех, кому Чонгук доверял безоговорочно, стоял у задней двери, готовый открыть её в любую секунду. Но Чонгук замер на мгновение, глядя на освещённые окна особняка. Там, за этими стенами, остался дед - один, сломленный, впервые за многие годы показавший слабость. — В «Blanc de Blancs». — бросил он, скользнув на заднее сиденье. Водитель коротко кивнул, занял своё место за рулём, и машина плавно тронулась с места, вливаясь в поток ночных огней. Вскоре машина остановилась у знакомой витрины. Чонгук вышел, и ночной воздух снова ударил в лицо, но теперь в нём не было горечи особняка, только запах города, бензина, свободы и… цветов. Даже здесь, на улице, у закрытого магазина, пахло цветами. Или это просто казалось? Он подошёл к стеклянной двери. В «Blanc de Blancs» горел свет. Не тот дежурный полумрак, который оставляют на ночь, чтобы не споткнуться о порог, а яркий, почти дневной, заливающий каждый уголок. Чонгук прищурился, вглядываясь сквозь стекло. Тэхён сидел за прилавком. И он был не один. Чонгук моргнул, не веря своим глазам. Тан. Ходил из стороны в сторону по магазину, прижимая телефон к уху, и что-то горячо обсуждал. Жестикулировал. Злился. — А Тан что здесь делает? — задался он вопросом вслух, но ответа не последовало. Тем временем внутри происходил хаос. Чонгук смотрел на освещённый магазин, на две фигуры внутри, и не решался войти. Он понимал, что ворвавшись в их пространство, в их разговор, в их… может быть, важный момент. Он остался у двери, притаившись, чтобы его не заметили. Внутри магазина царил хаос. Тан ходил из стороны в сторону быстрым, нервным шагом, которого у него никогда не было. Его обычно безупречная причёска растрепалась, тёмные пряди падали на лоб, делая его похожим на другого человека, более молодого, более уязвимого. Галстук съехал набок, на нём не было пиджака, рукава рубашки были закатаны до локтей, открывая предплечья, на одном из которых Чонгук заметил тонкий шрам, он старый, давно заживший. Но Чон никогда не видел этого шрама раньше. Оказывается, он так мало знал о человеке, который шесть лет был его тенью. Тан напоминал генерала, у которого разбомбили штаб, но который всё ещё пытается выиграть войну. — Подключите все связи господина Чон Чонгука. — говорил он в трубку, и каждое слово звучало как приказ. — Все. Какие есть. Звоните в налоговую, в прокуратуру, в министерство. Я не знаю, что вы там делаете, но решите вопрос с проверкой. Пауза. Тан слушал собеседника, и его лицо темнело с каждой секундой. — Кого вы боитесь больше? Господина Чон Чонгука или Чон Ванхо? — спросил он, и в его голосе зазвенела та самая сталь, которую Чонгук слышал только в самые опасные моменты. — Подумайте, прежде чем ответить. Господин Чонгук ваш прямой работодатель. Господин Ванхо всего лишь пожилой человек, который давно отошёл от дел. Выбирайте, чьи приказы вы будете выполнять. Он снова замолчал, слушая. — Вот и отлично. — сказал он, наконец, и напряжение в его плечах чуть спало. — Жду отчёт через час. И чтобы никаких проверок. Он отключился, выдохнул и провёл рукой по лицу - жест, который Чонгук видел всего несколько раз за шесть лет. — Тан, — раздался тихий голос Тэхёна из-за прилавка. Помощник обернулся. — Вам не стоило, — сказал Тэхён, и голос его был хриплым, будто он не говорил несколько часов. — вы можете потерять свою работу из-за меня. Тан усмехнулся: коротко, безрадостно. — Моя работа - это защищать господина Чона, — сказал он. — и всё, что ему дорого. А вы, мистер Ким, ему дороги. Очень. Тэхён опустил глаза. Чонгук видел, как дрожат его плечи, как он сжимает край прилавка, будто боится упасть. — Из-за меня у него будут проблемы с дедушкой. — горько усмехнулся Ким. — Из-за меня и этого глупого контракта он может потерять всё. Всё, что строил. Всю свою жизнь. Всё, что для него важно. — Это не так, мистер Ким. — Тан опустил рукава, поправляя их, затем поправил галстук и волосы, возвращая себе привычный безупречный вид. Но в его глазах всё ещё читалась тревога. — Господин Чон хоть и омега, но он сильный. Сильнее, чем вы думаете. Он знает, что делает. Тэхён поднял на него глаза. В них была усталость, не физическая, а какая-то глубинная, въевшаяся в самую душу. Усталость человека, который слишком долго боролся в одиночку и начал забывать, каково это принимать помощь. — Спасибо. — сказал он тихо, и в этом «спасибо» было столько всего, что не вместилось бы и в час разговора. — Спасибо, что пытаетесь мне помочь. Тан вздохнул: глубоко, устало, совсем не по-деловому. Он поправил очки, и в этом привычном жесте вдруг проступило что-то человеческое, почти домашнее. — Вы должны были сразу позвонить мне, — сказал он, и в его голосе не было упрёка, только сожаление. — а не ждать, когда мне сообщат об этом другие люди. — он сделал паузу, и его лицо стало жёстче. — Может, узнай я об этом раньше, я бы решил этот вопрос быстрее. На его старте. Пока он не успел набрать обороты. — Я думал, что справлюсь сам, — признался Тэхён, и в его голосе прозвучала горечь. — думал, что смогу защитить себя и свой бизнес. Защитить… его. — Мистер Ким, — Тан выпрямился, и его голос стал тише, почти шёпотом, но от этого только весомее. — Вы не сможете тягаться со связями господина Чон Ванхо в одиночку. Это не вопрос силы или смелости. Это вопрос ресурсов. А у вас их нет. Он снял очки, протёр их краем рубашки - жест, который он позволял себе только в минуты полной откровенности. — У господина Ванхо десятилетия связей. Дружба с министрами, знакомства с судьями, контроль над половиной делового мира этой страны. Он может уничтожить человека одним звонком. Не потому, что он злой, — Тан надел очки обратно. — а потому что привык так делать. Для него это просто… инструмент. Как для нас с вами телефон или компьютер. Тэхён сжал челюсть. — И что мне делать? — спросил он, и голос его дрогнул. — Сдаться? Исчезнуть? Уйти, чтобы он оставил Чонгука в покое? — Нет, — Тан покачал головой. — Вы будете бороться. Но не в одиночку. Вы будете использовать ресурсы, которые у вас есть. А у вас, мистер Ким, есть кое-что, чего нет у господина Ванхо. — И что же? — Господин Чон Чонгук, — Тан почти улыбнулся. — Его внук. Который, между прочим, тоже умеет звонить нужным людям. И который, в отличие от деда, не привык уничтожать тех, кто ему мешает. Он привык договариваться. Строить. Создавать. И он сделает всё, чтобы защитить вас. Потому что вы - это его выбор. Он сделал паузу и добавил тише: — И у вас есть я. — закончил Тан. — Я не оставлю вас. Не потому, что вы мне нравитесь, хотя это тоже правда, а потому, что господин Чон доверил мне самое дорогое, что у него есть. И я не подведу. Тэхён посмотрел на него долгим взглядом. — Почему вы так ему преданы? — спросил он. — Шесть лет. Работа двадцать четыре на семь. Готовность рисковать всем. Почему? Тан задумался. На его лице мелькнуло что-то, очень похожее на воспоминание. — Потому что он спас меня, — сказал он тихо. — когда мне было некуда идти и не к кому обратиться, он протянул руку. Не из жалости. Не из выгоды. Просто потому, что я ему понравился. Как человек. И он дал мне шанс. Не все в его положении делают так. Он поправил очки. — Так что, мистер Ким, вы не один. Запомните это. И в следующий раз, когда случится что-то подобное, то звоните. Сразу. Не ждите. Не геройствуйте. Тэхён кивнул. В его глазах, наконец, появилось что-то, кроме боли и усталости. Надежда. — Спасибо. — сказал Тэхён, и в его голосе было столько искренности, что Тан на секунду отвел взгляд. — Правда. Спасибо. — Не за что. — ответил Тан. — Сейчас вам надо отдохнуть. Я отвезу вас домой. Он уже взялся за ключи, собираясь выключить свет и закрыть магазин, но Тэхён остался сидеть на месте, вцепившись пальцами в край прилавка. — Но… — начал Ким и замолчал. Слова не шли. — Мистер Ким, — Тан повернулся к нему, и его лицо стало серьёзным. — я решу всё. — Как нам потом объяснить всё это Чонгуку? — спросил Тэхён, поднимая глаза. — Я не хочу, чтобы он плохо думал о своём дедушке. Тан замер. Посмотрел на Тэхёна долгим, изучающим взглядом. — Вы даже в такой ситуации заботитесь о чувствах господина Чона. — сказал он, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — Вы удивительный, мистер Ким. Правда. Он сделал шаг ближе и положил руку на плечо Тэхёна - этот жест был совсем не в его стиле, но сейчас почему-то казался единственно правильным. — Не переживайте, — сказал он тихо, но твёрдо. — он ничего не узнает. Обещаю. Я сам обо всём позабочусь. Тан убрал руку, поправил очки и оглядел магазин, последний раз, перед тем как уйти. — А теперь домой, — сказал он. — вам нужно выспаться. Чонгук увидев, как они засобирались, вновь вернулся в машину. — Отъезжаем. На безопасное расстояние. Чтобы нас не заметили. Водитель, не задавая лишних вопросов, плавно тронулся с места. Машина бесшумно откатилась на несколько десятков метров, остановившись в тени старого дерева, где свет уличных фонарей почти не доставал до тёмного кузова. Чонгук смотрел, как Тан и Тэхён выходят из магазина. Как Тан закрывает дверь, проверяет замок, кивает, удовлетворённый. Как они садятся в другую машину, в ту, что ждала у входа, и уезжают. Он проводил их взглядом, пока красные огни не скрылись за поворотом. Чонгук решает не вмешиваться. Он позволит им думать, что Чонгук остался в неведении.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Цветочный магазин «Blanc de Blancs» жил своей привычной жизнью. Солнечный свет проникал сквозь стеклянную витрину, высвечивая танцующие пылинки в воздухе и заставляя лепестки роз мерцать. В воздухе, как всегда, смешивались сотни ароматов: терпкая сладость пионовидных роз, свежая зелень эвкалипта, лёгкая горчинка хризантем и что-то неуловимо новое, может быть, осенние астры или поздние георгины, которые только начали завозить с местных теплиц. Сегодня на смене был Данк. Он работал один. Тэхён ещё не пришёл, и парень наслаждался тишиной и возможностью делать всё в своём темпе. Он уже поменял воду в вазах, протёр стеллажи, перебрал цветы в холодильнике, откладывая те, что начали увядать, и аккуратно поправляя те, что ещё могли радовать покупателей. Это была медитативная работа, почти как в саду у мамы в Таиланде, где он проводил часы, перебирая лепестки, поливая растения, вдыхая запах земли и жизни. Здесь, в Сеуле, в этом маленьком цветочном магазине, он чувствовал себя почти как дома. Закончив с делами, Данк вытер руки о фартук и уже собирался заняться раскладкой новых лент, которые вчера привезли с утренней поставкой, как вдруг дверь в магазин открылась. Колокольчик звякнул, и на пороге появился мужчина. Данк замер. Высокий. Очень высокий. Широкие плечи, идеально облегающие тёмно-серый пиджак. Волосы уложенные в небрежную, но безупречно продуманную причёску. И глаза: тёмные, глубокие, с какой-то особенной, почти восточной томностью. Он был красив той опасной, притягательной красотой, которая заставляет сердца биться чаще, а дыхание перехватывать. У Данка аж дыхание перехватило. Он моргнул, прогоняя наваждение, и выдавил из себя самую приветливую улыбку, на которую был способен. — Добро пожаловать в «Blanc de Blancs», — сказал он, и голос его прозвучал чуть хрипловато, то ли от неожиданности, то ли от чего-то другого. Мужчина улыбнулся. Обворожительно, как с обложки глянцевого журнала, но в этой улыбке было что-то настоящее: тёплое, живое, почти печальное. — Ох, здравствуйте, — сказал он, и его голос: низкий, бархатистый, разлился по магазину, как хороший виски по бокалу. — Погодите… — он прищурился, всматриваясь в лицо Данка. — вы же тот самый флорист, который составил для меня тот букет. Необычный. Данк моргнул, а потом его осенило. — Ах да! — воскликнул он, и его лицо расплылось в улыбке узнавания. — Вы тот покупатель, который приобрёл букет для своего… — он запнулся, вспоминая. — для своего необычного омеги! Надеюсь, ему понравился тот букет? Мужчина чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на грусть. — Я был удивлён, — сказал он тихо. — но да… ему понравилось. Он замолчал, и Данк вдруг заметил, как изменилось его лицо. Исчезла та лёгкая, беззаботная улыбка, с которой он вошёл. В глазах появилась какая-то глубинная, давно затаённая боль. — Здорово. — сказал Данк, стараясь разрядить атмосферу. — Сегодня вы здесь, чтобы вновь порадовать его? — спросил он, всё ещё не зная, кто этот таинственный омега. Джун вздохнул. Глубоко, тяжело, так, будто нёс на плечах невидимый груз. Улыбка окончательно сползла с его лица. — Не совсем. — сказал он, и голос его стал глуше. — Не могли бы вы составить для меня… прощальный букет? Данк замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, неожиданные, почти неправильные. Он ожидал чего угодно, заказа на свадьбу, на день рождения, на корпоратив, но только не этого. — Прощальный букет? — переспросил он, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Но почему именно прощальный? Что случилось? Джун подошёл к витрине, провёл пальцем по стеклу, машинально, неосознанно, будто искал опору. Его профиль на фоне нежных бутонов казался высеченным из камня: красивый, но холодный. И только глаза… эти тёмные, бездонные глаза выдавали то, что творилось внутри. — Тот необычный омега… — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — как бы сильно он мне ни нравился… мои чувства не взаимны, увы. Он повернулся к Данку, и в его горькой, почти болезненной улыбке было столько смирения, что у флориста защемило сердце. — Кажется, — продолжил Джун. — его сердце уже занято. Другим. Данк молчал, не зная, что сказать. В его голове крутились тысячи вопросов: кто этот омега, кто тот, другой, почему этот красивый, успешный, явно не бедный мужчина стоит в его магазине и просит прощальный букет? Но он не задавал их. Не имел права. — Какой букет вы хотите? — спросил он вместо этого, возвращаясь к профессиональному тону. — Я имею в виду… какие цветы? Какой смысл вы хотите в него вложить? Джун задумался. Провёл рукой по волосам, этот жест выдавал в нём усталость и растерянность. — Я не знаю. — признался он. — Я не разбираюсь в цветах так, как вы. Но я хочу, чтобы он… чтобы он понял. Что я отпускаю его. Что не буду мешать. Что желаю ему счастья. Даже если это счастье не со мной. Данк кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Хорошо. — сказал он. — Я сделаю такой букет. Вы только… дайте мне время. Он подошёл к холодильнику, открыл дверцу и начал перебирать цветы. Пальцы его двигались уверенно, но в душе царил хаос. «Прощальный букет», — думал он. — «Сколько же боли в этих двух словах». Он выбрал белые хризантемы: крупные, свежие, с упругими стеблями и плотными лепестками, которые ещё не начали увядать. Добавил несколько веточек синей гортензии, чьи шапки мелких цветов напоминали облака, застывшие в холодном небе. А в центр, чтобы смягчить горечь, поставил три нежных, почти прозрачных белых розы. Данк помнил из прошлого заказа, что этот необычный омега не любит розы. Это застряло в его памяти, такая маленькая, но важная деталь о человеке, которого он никогда не видел. В прошлый раз Джун был категоричен: «Только не розы. Мой омега не любит розы». Но сейчас Данк всё равно решил добавить их. Всё-таки это был прощальный букет. Здесь уже не было правил. Здесь была только боль, которую цветы могли выразить лучше любых слов. Данк перевязал букет простой белой лентой, без бантов, без лишних украшений, без той вычурной красоты, которую он добавлял в свадебные букеты или романтические композиции. Здесь была нужна строгость. Достоинство. Тишина. Он протянул букет Джуну. — Вот. — сказал он, и голос его был тихим, почти торжественным. — Белые хризантемы - это символ прощания и принятия. Синяя гортензия говорит о холодности и невозможности взаимности. А белые розы… — он запнулся на секунду, собираясь с мыслями. — я знаю, что ваш… то есть, уже не ваш омега не любит их. Но они означают вечную любовь. Ту, которая не требует ответа. Он помолчал и добавил: — Иногда самые важные чувства мы выражаем не тем, что человек хочет получить, а тем, что нам нужно отдать. Белые розы - это ваше «отпускаю, но помню». И это, пожалуй, самое честное, что можно сказать в такой момент. Джун взял букет. Он смотрел на него долгим, почти благоговейным взглядом, так смотрят на что-то очень дорогое, с чем приходится расставаться. Его пальцы, крупные, сильные, держали стебли так осторожно, будто боялись сломать. — Спасибо, — сказал Джун тихо, и в этом «спасибо» было столько всего, что не вместилось бы и в час разговора. — это… это именно то, что нужно. Он расплатился, не глядя на сумму, просто протянул карту, даже не спросив, сколько стоит букет. Для него это сейчас не имело значения. Никакие деньги не могли измерить то, что он чувствовал. Карта легла на терминал, терминал пиликнул, и Джун уже взялся за дверную ручку, но на пороге остановился. Обернулся. — Знаете, — сказал он, и на его лице появилась та самая тёплая, чуть печальная улыбка, которая делала его таким человечным, таким настоящим. — вашему молодому человеку определённо повезло с вами. Данк моргнул от неожиданности. Слова повисли в воздухе, и он не сразу понял, о ком идёт речь. — Что? — переспросил он, и его щёки вспыхнули румянцем. — Ох, нет. У меня никого нет. Он замялся, поправил фартук, пытаясь скрыть смущение. — Я… я один. Уже давно. Работа, учёба, не до отношений как-то. — Правда? — Джун чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на удивление. — Тогда ваш будущий молодой человек определённо станет самым счастливым, как только встретит вас. Он улыбнулся своей обворожительной улыбкой, от которой у Данка в первый раз перехватило дыхание, но теперь в ней не было ничего, кроме тепла и пожелания добра. — Вы чуткий. — добавил альфа. — Внимательный. Умеете слушать. И чувствовать. Это редкий дар, знаете ли. Не теряйте его. Он кивнул на прощание, толкнул дверь, и колокольчик звякнул в последний раз: мелодично, почти прощально. Данк смотрел ему вслед. На закрывшуюся дверь. На колокольчик, который замер, успокоившись. На улицу, где уже исчезала высокая фигура в тёмно-сером пиджаке. Внутри разливалось что-то тёплое и горькое одновременно. Тёплое, потому что этот незнакомец, этот красивый, грустный мужчина с прощальным букетом в руках, нашёл для него слова, которые он так редко слышал. Слова о том, что он чуткий. Что умеет слушать. Что его будущий парень будет счастлив. Горькое, потому что Данк вдруг остро осознал, как давно ему никто не говорил ничего подобного. Как давно он не чувствовал себя… замеченным. — Спасибо. — прошептал он в пустоту, прижав ладонь к груди, туда, где сердце всё ещё колотилось быстрее обычного. — И удачи вам. С кем бы вы ни были. С кем бы вы ни нашли своё счастье. Он вернулся к работе. Поправил ленты, переставил вазы, проверил, достаточно ли воды в холодильнике, но мысли его всё ещё были там, с этим красивым, грустным мужчиной, который пришёл попрощаться с любовью, оставив её в цветах.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      — Господин Чон, — сказал Тан, как только вошёл в кабинет Чонгука. Его голос был ровным, привычно-деловым. — к вам пришёл мистер Джун Арчен. Чонгук оторвался от документов, которые изучал последние полчаса, и на секунду замер. Джун. После того вечера в особняке, после его неожиданного отказа, после его слов, которые разорвали паутину дедовских планов, они не виделись. Два дня. — Ах да, пусть проходит. — сказал он, вставая из-за стола. Он поправил пиджак, одёрнул рукава, провёл рукой по волосам. И обошёл стол, останавливаясь перед ним, в центре кабинета. Дверь открылась, и в кабинет вошёл Джун. На нём был тёмно-серый пиджак. Идеально сидящий и безупречно выглаженный. Но лицо его было другим. Не тем уверенным, сияющим лицом человека, привыкшего побеждать. А каким-то… спокойным. Умиротворённым. Принявшим. В руках он держал небольшой букет. — Привет. — приветливо улыбнулся Джун, и в этой улыбке не было ни прежней самоуверенности, ни той дежурной вежливости, которой он пользовался на переговорах. Только тепло. Только искренность. — Это тебе. Он протянул букет, и Чонгук, секунду поколебавшись, принял его. — Не стоило. — сказал он, но в его голосе не было привычной холодности. Скорее смущение. Или даже благодарность. Он опустил взгляд на цветы. Букет был небольшим, но удивительно гармоничным. — Знаю, что ты не любишь розы. — сказал Джун, и в его голосе прозвучала та самая горькая нотка, которая делала его таким человечным, таким настоящим. — Но в этом букете они говорят то, что я не могу выразить словами. Чонгук поднял на него глаза. Встретил его взгляд: тёмный, глубокий, полный того, что осталось недосказанным. — Что ж, — сказал он тихо. — они гармонично смотрятся в этом букете. Спасибо. Он всё ещё держал цветы в руках, не спешил ставить их в вазу, не спешил отдавать Тану. Просто держал, чувствуя прохладу стеблей и невесомую хрупкость лепестков. — Как ты? — спросил Джун, и в его голосе появилась та осторожная забота, которая бывает у людей, переживших вместе что-то важное. — Твой дедушка очень зол? Чонгук выдохнул. Провёл рукой по лицу, он редко позволял себе такое при посторонних. Но Джун уже не был посторонним. После того, что произошло в особняке, он стал… почти другом. Или тем, кто мог им стать, если бы судьба распорядилась иначе. — Ну, — сказал Чонгук. — он не в восторге от твоей выходки, это точно. Омега подошёл к журнальному столику, положил букет на полированную поверхность и сел на диван. Тот самый, где когда-то сидел и слушал нотации деда. Сейчас здесь было тихо. Только они двое и цветы между ними. — Но с того вечера прошло два дня, — продолжил Чонгук. — и я не видел его. Он даже не звонит мне. Молчит. — Значит, зол. — усмехнулся Джун, опускаясь на диван напротив. Стеклянный столик разделял их, но теперь это не казалось барьером, скорее, нейтральной территорией. — Ведь, отказавшись жениться на тебе, я буквально разрушил его планы. А люди такого масштаба не любят, когда их планы рушат. Чонгук кивнул, соглашаясь. — Знаешь, — сказал он, и в его голосе появилась та редкостная искренность, которую Джун слышал впервые. — я думал, что ты согласился сотрудничать с моим дедушкой из-за выгоды. Чтобы получить ещё более высокий статус. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Но сейчас я понял, что ошибался в тебе. Ты… ты оказался лучше, чем я думал. Джун смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло. — Я рад, что твоё мнение обо мне изменилось. — сказал он тихо. — Правда, рад. — Спасибо тебе, Джун. — Чонгук почувствовал, как к горлу подкатывает ком. — И прости. За то, что не могу ответить тем же. Джун покачал головой. — Тебе не за что извиняться, Чонгук. — сказал он, и в его голосе не было ни капли горечи. Только принятие. Только тихая, спокойная мудрость человека, который научился отпускать. — Это жизнь. Это нормально. Мы не можем выбирать, кого любить. И не можем требовать, чтобы нас любили в ответ. Он откинулся на спинку дивана, и в его позе появилась та лёгкость, которая бывает, когда груз наконец сброшен. — Я надеюсь, что у тебя не будет проблем в будущем, — сказал Чонгук. — из-за меня. Из-за деда. Из-за всего этого. — Нет, — Джун спокойно и уверенно улыбнулся. — ведь я дружу с влиятельным человеком. С президентом «Keystone Enterprises». — он чуть склонил голову, и в его глазах заплясали смешинки. — Я ведь могу обращаться к тебе за помощью? Ты ведь теперь у меня в долгу. Чонгук впервые за весь разговор улыбнулся ему. По-настоящему, открыто, без тени той холодной вежливости, которой он обычно прикрывался. — Конечно, — сказал он. — с сегодняшнего дня твоя семья и твой бизнес могут рассчитывать на поддержку от «Keystone Enterprises». И от меня лично. Джун кивнул, и его улыбка стала мягче. — Сегодня вечером я возвращаюсь в Таиланд, — сказал он. — не уверен, что вернусь в Корею в ближайшее время. Работа, знаешь ли, требует моего непосредственного присутствия. Отели не управляют сами себя. Джун перевёл взгляд на букет, лежавший на журнальном столике, на белые хризантемы, синюю гортензию и на три нежные розы в центре. — И обязательно спроси у эксперта, — сказал он. — что именно значит каждый из цветов в этом букете. Думаю, тебе будет интересно узнать. Чонгук тоже посмотрел на цветы. В его глазах мелькнуло любопытство. — Хорошо. — кивнул он. — Я надеюсь, мы ещё однажды увидимся. — добавил Чонгук, переводя взгляд на Джуна. — Обязательно. — Джун поднялся с дивана, поправил пиджак, это означало готовности идти дальше. — И не забудь пригласить меня на свою свадьбу. Он улыбнулся своей обворожительной улыбкой, с которой вошёл в этот кабинет в первый раз. Но теперь в ней не было ничего, кроме тепла. — Ты обещал. — добавил он. — Что бы ни случилось. — Обещал. — кивнул Чонгук, поднимаясь с дивана. — И я держу слово. Они посмотрели друг на друга в последний раз, может быть, в этом кабинете, в этой жизни, в этой роли. Два человека, которые могли бы стать кем-то друг для друга, но стали кем-то другим. Друзьями. Союзниками. — Счастливого пути, Джун. — сказал Чонгук. — Спасибо. — ответил тот. — Береги себя. Джун развернулся и вышел, оставив дверь открытой, будто нарочно, будто хотел, чтобы Чонгук запомнил этот момент, этот уход, эту свободу, которую он сам себе подарил. Чонгук стоял посреди кабинета, смотрел на закрывающуюся дверь и чувствовал, как внутри разливается что-то новое. Не боль. Не сожаление. Благодарность. — Тан, — позвал он. — Да, босс? — помощник появился в дверях так быстро, будто всё это время ждал. — Пригласи сюда эксперта. Я хочу узнать, что означают цветы в этом букете. — Чонгук кивнул на журнальный столик. — И поставь их в вазу. В моём кабинете. — Понял, босс. Чонгук подошёл к окну, посмотрел вниз, на улицу и легко улыбнулся. — До встречи, Джун. — прошептал он. — И спасибо. За всё.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!