Вернутся к фанфику

Глава 11: Неожиданный поворот.

21 мая 2026, 09:20
      Чонгук сидел на диване, откинувшись на мягкую спинку, и пил зелёный чай. На журнальном столике перед ним, в изящной хрустальной вазе, стоял букет Джуна. В кабинет постучали. — Войдите. — бросил Чонгук, не отрывая взгляда от чашки. Дверь открылась, и на пороге появился не Тан, как он ожидал, а Тэхён. Сердце Чонгука пропустило удар. Тэхён был в своей обычной одежде, льняная рубашка цвета слоновой кости, рукава закатаны до локтей, светлые джинсы, белые кроссовки. Но сегодня в нём было что-то особенное. Может быть, лёгкая неуверенность в глазах. Может быть, та особенная мягкость, с которой он смотрел на Чонгука. — Эксперта по цветам вызывали? — улыбнулся Тэхён, проходя вглубь кабинета. Чонгук не заметил, как на его лице расцвела ответная улыбка: тёплая, почти детская, такая, которую он редко кому показывал. Но он быстро взял себя в руки, одёрнул пиджак и принял более сдержанное выражение. — Тэхён. — сказал он, и в его голосе смешались радость и лёгкая неловкость. — Привет. — поздоровался Тэхён, останавливаясь в нескольких шагах от дивана. — Привет. — ответил Чонгук, ставя чашку на журнальный столик и поднимаясь. Они смотрели друг на друга, два человека, которые за последние дни пережили столько, что хватило бы на несколько жизней. И сейчас, в этом тихом кабинете, среди отчётов и контрактов, между ними висело что-то невысказанное, но ощутимое. — Как ты? — спросил Тэхён, делая шаг ближе. — Это я должен у тебя спрашивать. — ответил Чонгук, и в его голосе появилась какая-то особенная мягкость. — Я знаю, что мой дедушка приходил к тебе. Тэхён вздохнул. Не удивлённо, а скорее с лёгким сожалением, что этот разговор всё же состоится. — Ох, вот как. — сказал он, пряча руки в карманы джинсов. — Быстро же до тебя дошли новости. — Он ничего тебе не сделал? — спросил Чонгук, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучал страх. — Нет. — Тэхён покачал головой, и его лицо стало спокойным, может быть, слишком спокойным, чтобы быть правдой. — Всё в порядке. Мы просто поговорили. — Поговорили? — Чонгук усмехнулся: горько, с надрывом. — Дай угадаю. Он сказал тебе исчезнуть из моей жизни и не мешаться? Верно? Тэхён опустил глаза. Молчание было красноречивее любых слов. — Такое уже было? — спросил он тихо. — Нет. — Чонгук провёл рукой по волосам. — Но я видел такое в дорамах и спектаклях. Достаточно, чтобы знать, как это работает. Он посмотрел на Тэхёна долгим, изучающим взглядом. — Мой дедушка… человек старой закалки. Он не умеет договариваться. Он умеет приказывать. И если ему кто-то мешает, он просто убирает его с дороги. Любым способом. — Я в порядке, Чонгук. — твёрдо сказал Тэхён. — Правда. Ничего такого, с чем я не мог бы справиться. — Хорошо, — сказал Чонгук. — я рад это слышать. Голос его был ровным, почти спокойным. Чонгук глубоко вдохнул. Грудь его поднялась и опустилась, будто он набирался смелости перед прыжком в холодную воду. — Тэхён, — сказал он, и голос его дрогнул. — прости меня. Тэхён замер. Он ожидал чего угодно. Но не этого. Не от Чонгука. Не от человека, который годами учился не показывать слабость, не признавать ошибки, не сдаваться. — За что ты просишь прощения? — спросил он, и в его голосе послышалось искреннее удивление. Чонгук опустил глаза. Секунду он смотрел в пол, туда, где на идеально натёртом полу отражался свет заходящего солнца. Потом снова поднял взгляд. — За тот случай в баре, — сказал он. — за то, что вёл себя неподобающе. За то, что наговорил тебе много грубого. За то, что... Он запнулся. Слова застревали в горле, будто он давился ими. Но он продолжал. — За то, что назвал твоего сотрудника... — Чонгук сглотнул, и Тэхён видел, как напряглись его скулы. — «личной давалкой». Тишина. В комнате стало так тихо, что Тэхён слышал собственное сердцебиение. Гулкое. Тяжёлое. — Это было непростительно грубо. — продолжил Чонгук, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Я оскорбил не только твоего сотрудника. Я оскорбил тебя. И я... я не имел на это права. Он замолчал. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Этот человек, ледяной принц, президент корпорации, наследник империи, стоял перед ним и просил прощения. Не из вежливости. Не из чувства долга. А потому что... потому что ему было искренне жаль. — Чонгук, — начал Тэхён, и голос его дрогнул. Он облизнул пересохшие губы. Потом провёл рукой по волосам, собираясь с мыслями. — Это я должен просить у тебя прощения. Чонгук удивлённо посмотрел на него. В его глазах мелькнуло непонимание. — Ты? За что? Тэхён выдохнул. — Я вёл себя недостойно. — сказал он, и голос его стал глуше. — Альфы себя так не ведут. Сказал глупость и пожалел потом. Прости. Чонгук хотел возразить, когда Тэхён перевёл взгляд на журнальный столик. — Кстати, а зачем тебе нужен был эксперт по цветам? — спросил он, меняя тему. Чонгук проследил за его взглядом и понял, о чём тот говорит. — Джун подарил мне букет, — сказал он, кивнув в сторону хрустальной вазы, стоящей в центре столика. — перед отъездом. Сказал, чтобы я узнал значение цветов. Чтобы понял всё то, что он не смог выразить словами. Тэхён подошёл к столику, наклонился, рассматривая композицию. Белые хризантемы, синяя гортензия, три белые розы. Просто. Элегантно. И очень, очень грустно. Он почувствовал, как внутри вскипает что-то горячее, незнакомое. Ревность. Хотя он не должен её испытывать. Не имеет права. Чонгук не его. Контракт не в счёт. А этот букет просто прощальный подарок от человека. Но почему тогда внутри так больно? Почему хочется отодвинуть эти цветы, поставить что-то своё, сказать: «Он ушёл. А я остался. Посмотри на меня»? Тэхён сжал челюсть, прогоняя глупые мысли. — Красивый букет. — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что ж, этот цветок, белая хризантема, — альфа указал на один из цветов. — она означает прощание и принятие. То, что человек отпускает того, кого любит, и принимает его выбор. Даже если этот выбор не он. Чонгук слушал, затаив дыхание. — А это, — Тэхён перевёл пальцы на синие шапки гортензии. — синяя гортензия. Символ холодности и невозможности взаимности. Она говорит о том, что чувства не находят отклика. Что любовь остаётся без ответа. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — И белые розы. — продолжил он, и голос его стал тише. — Они означают вечную любовь. Ту, которая не требует ответа. Ту, которая остаётся, даже когда всё кончено. Чонгук смотрел на цветы, и в его глазах что-то дрогнуло. — Он… он хотел сказать мне это. — прошептал он. — Что отпускает. Что принимает. Что любит, даже если я не могу ответить. — Да. — кивнул Тэхён. — Это очень красивый жест. И очень грустный. Он выпрямился и посмотрел на Чонгука. — Я такое даже в дорамах не видел. — сказал Чонгук, и в его голосе звучало искреннее восхищение. Он перевёл взгляд с цветов на Тэхёна, и на его губах заиграла лёгкая, почти застенчивая улыбка. — Красивее прощания я не видел. Джун… он сумел уйти так, что не оставил после себя ни горечи, ни сожаления. Только благодарность. И эту красоту. — Ты и вправду любишь дорамы. — усмехнулся Тэхён, но в его усмешке не было насмешки, только тепло. — Смотрю, они на тебя сильно повлияли. — Они единственное, что приносило краску в мою серую жизнь. — ответил Чонгук, и в его голосе впервые не было той привычной защитной холодности. Только простая, почти детская искренность — Чонгук… — начал Ким, но омега его перебил. — Кстати, — сказал Чонгук, взглянув на наручные часы. — сегодня пройдёт закрытый показ спектакля. Пойдёшь со мной? Тэхён моргнул, не ожидая такого поворота. — Закрытый показ спектакля? — переспросил он, и в его голосе послышалась неуверенность. — Не уверен, что я могу себе такое позволить. Билеты на такие мероприятия, наверное, стоят… — Ерунда. — перебил Чонгук, и в его голосе появилась та самая лёгкая, почти небрежная интонация, которая всегда появлялась, когда речь заходила о деньгах. — Деньги не имеют значения. Он снова посмотрел на часы, потом на Тэхёна. — Начало через сорок минут. Поехали. Успеем.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Театр встретил их тишиной.       Огромный зал в стиле необарокко, с лепниной на потолке, тяжёлыми бордовыми портьерами и хрустальными люстрами, которые отражали свет в тысячах мелких граней, был пуст. Абсолютно пуст. Ряды кресел, обитых бархатом, тянулись к сцене, на которой уже были расставлены декорации, и казалось, что они ждут зрителей, но зрителей не было. Тэхён огляделся, чувствуя себя неуютно. Тишина давила на уши, и каждый его шаг по мягкому ковру отдавался в этом огромном пространстве каким-то неестественным, почти святотатственным звуком. — Когда ты сказал «закрытый показ», — начал он, понижая голос до шёпота, хотя понимал, что говорить можно нормально, никого же нет. — я думал, что показ только для знаменитых и влиятельных людей. Ну, знаешь, что-то вроде закрытой премьеры, где первыми спектакль смотрят критики, журналисты и какие-то важные гости из мира искусства. Он ещё раз оглядел пустой зал и добавил: — А тут… тут вообще никого нет. Чонгук, шедший впереди, обернулся. В его глазах не было ни капли смущения. — Не люблю столпотворение. — сказал он просто, будто это было самое очевидное объяснение в мире. — И когда мне мешают наслаждаться спектаклем. Он повёл Тэхёна в центр зала, на места, которые считались лучшими: идеальный обзор, идеальная акустика, идеальное расстояние до сцены. Тэхён сел, чувствуя, как мягкий бархат кресла обволакивает его, и всё ещё не мог привыкнуть к мысли, что они здесь одни. — Я иногда выкупаю дополнительный день, — продолжил Чонгук, устраиваясь рядом, — чтобы актёры сыграли спектакль только для меня. Он говорил это так спокойно, будто речь шла о заказе кофе, а не о баснословных суммах, которые требовались, чтобы оплатить работу целой труппы, аренду театра, свет, звук, костюмы. — В кинотеатрах то же самое. — добавил он. — Выкупаю целые залы. Тан смотрит со мной дорамы, но спектакли… спектакли я люблю смотреть в одиночестве. Тэхён смотрел на него и не знал, что сказать. — Это… — начал он и запнулся. — Это дорого? Чонгук усмехнулся, но не надменно, а скорее с какой-то грустной иронией. — Дорого, — ответил он честно. — но это единственное, на что я трачу деньги с удовольствием. Не на машины, не на часы, не на костюмы. А на то, что заставляет меня хоть что-то чувствовать. Он повернулся к сцене, и в его глазах отразился мягкий свет софитов, которые уже начали разогреваться перед началом. — Когда я был ребёнком, — сказал он тихо. — дедушка разрешал мне смотреть спектакли только в награду за хорошие оценки. Я учился ради них. Ради этих двух-трёх часов, когда я мог забыть, кто я, и просто… быть. Просто смотреть. Просто чувствовать. Тэхён молча слушал, боясь прервать. — Актёры на сцене жили такими жизнями, о которых я мог только мечтать. Они любили, страдали, ошибались, прощали. Они были живыми. А я… я был просто наследником. Функцией. Марионеткой в руках деда. Он замолчал, и в этой тишине было столько всего, что не вместилось бы в час разговора. — Теперь я взрослый, — продолжил он. — и могу позволить себе смотреть спектакли, когда захочу. Но привычка осталась. Я всё ещё смотрю их один. Потому что не знаю, с кем разделить то, что для меня так важно. Он повернулся к Тэхёну, и в его глазах стояло что-то, очень похожее на надежду. — Ты первый, кого я впустил в свой мир. Тэхён замер от услышанного. Он хотел хоть что-то сказать, но не успел. Свет погас. На сцену вышли актёры. И в этом огромном, пустом зале, где только они двое сидели в центре, Тэхён вдруг почувствовал, что это самый правильный момент в его жизни. Не потому, что он сидел в дорогом театре на лучших местах. А потому, что рядом был человек, который открыл ему то, чего не открывал никому. Свою душу. Свою боль. Спектакль начался.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Спектакль закончился.       В зале снова зажёгся свет, актёры вышли на поклон, и Чонгук, единственный зритель в этом огромном помещении, аплодировал им с такой искренней благодарностью, будто они подарили ему нечто бесценное. Тэхён смотрел на него. На то, как его глаза блестят, как на губах застыла та самая потерянная, почти детская улыбка, которая появлялась у Чонгука только в самые сокровенные моменты. «Я хочу увидеть его настоящим», — подумал Тэхён. — «Ещё раз». Он ещё не знал, что именно будет делать, чтобы ещё раз увидеть его таким, как сейчас. Они вышли из театра. Ночной воздух ударил в лицо, свежий и прохладный. Чонгук посмотрел на звёзды. Они были яркими и чистыми. — Спасибо, что пригласил. — сказал Тэхён, останавливаясь на ступенях. — Я никогда раньше не был в таком театре. — Всё когда-то бывает впервые. — ответил Чонгук, и в его голосе послышалась та особая, почти философская нотка, которая появлялась, когда он говорил о чём-то важном. — Это точно. Он повернулся к Тэхёну, и свет уличного фонаря упал на его лицо, высветив тени под глазами, не от усталости, а от пережитых за вечер эмоций. — Тебе понравилось? — спросил Чон. — Очень. — честно ответил Тэхён. — Я никогда не думал, что театр может так... трогать. Думал, это только в дорамах так бывает. Чонгук коротко усмехнулся, но тепло. Они помолчали. Тишина между ними была не неловкой, а какой-то... правильной. Как будто не нужно было ничего говорить, чтобы понимать друг друга. И в этой тишине Тэхён решился. — Чонгук. — сказал он, и его голос прозвучал тише, чем обычно. — М? — Ты занят в эти выходные? Чонгук замер. Вопрос был простым, но в нём чувствовалось что-то большее, чем просто любопытство. — У меня всегда куча дел, — ответил он осторожно. — встречи, переговоры, документы... — А ты возьми выходной, — сказал Тэхён, глядя ему прямо в глаза. — просто на один день. Чонгук задумался. На его лице отразилась борьба: привычка, въевшаяся в кровь за годы безупречного послушания, и желание, которому он пока не решался дать имя. — Я никогда не брал выходных, — признался он, и в его голосе не было гордости. Только тихая, давно затаённая грусть. — даже в детстве. Всегда учёба, тренировки, языки. Никогда просто... отдыха. — Тогда начни, — сказал Тэхён. — прямо сейчас. Слова повисли в воздухе. Простые, но такие тяжёлые своей простотой. Чонгук прищурился, вглядываясь в лицо альфы, будто искал в нём подвох, скрытый смысл, намёк на контрактные обязательства. Но не нашёл. В глазах Тэхёна не было расчёта. Только тепло. Только то самое «просто так», которого Чонгук боялся и о котором мечтал. — Хорошо, — сказал он наконец, и его голос дрогнул. — я освобожу эту субботу. — Отлично. — Тэхён расплылся в квадратной, тёплой улыбке, от которой у Чонгука внутри всё переворачивалось. — Тогда я заеду за тобой в десять. Будь готов. — Куда мы поедем? — спросил Чонгук, и в его голосе впервые за вечер появилось что-то, очень похожее на нетерпение. — Сюрприз. — подмигнул Тэхён. — Я не люблю сюрпризы. — привычно отозвался Чонгук, но в его тоне не было прежней категоричности. — Этот тебе понравится, — заверил Тэхён. — обещаю. Они пошли к машине. Чонгук шёл впереди, с идеально прямой спиной и руками, спрятанными в карманы брюк. Тэхён шёл чуть позади, глядя на его силуэт в свете уличных фонарей. И в этом молчаливом шествии было что-то большее, чем просто прогулка. Было обещание. Не то, которое записано в контракте. А то, которое рождается само, когда два человека решают узнать друг друга. Настоящих. Тан уже открыл дверь машины и Чонгук сел в машину. Дверь закрылась с тихим, герметичным щелчком. Чёрный Мерседес плавно тронулся с места, и Тэхён смотрел ему вслед, пока красные огни не скрылись за поворотом. «Суббота», — подумал он, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое он пытался игнорировать последние недели. — «Что бы мне такое придумать?» Он улыбнулся своим мыслям и, сунув руки в карманы джинс, медленно пошёл к автобусной остановке. Впереди была целая неделя, чтобы спланировать идеальное свидание. Свидание, которое покажет Чонгуку, что мир не заканчивается стеклянными стенами офиса и подписанными контрактами. Что есть другая жизнь. Простая. Тёплая. Настоящая.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      — Свидание? — две пары глаз уставились на Тэхёна. В магазине шла инвентаризация и небольшая уборка. Тэхён, Чимин и Данк во всю занимались работой: пересчитывали остатки, протирали полки, переставляли вазы. Воздух пах влажной тряпкой, цветочной пыльцой и чем-то сладким, это Чимин принёс с собой домашнее печенье и угостил всех. Юльхи заглянула в магазин после школы. Она сидела за прилавком, свесив ноги, и лениво листала ленту в телефоне, но при слове «свидание» мгновенно подняла голову. — Ты серьёзно позвал его на свидание? — Чимин замер с тряпкой в руке, стоя на стремянке, и вытаращил глаза. В его голосе смешались удивление, недоверие и что-то, очень похожее на панику. Он всё ещё помнил тот вечер в баре. Помнил, как Чонгук смотрел на Тэхёна. Помнил, как Тан стоял с каменным лицом, а воздух вокруг искрил так, что, казалось, ещё секунда и всё взорвётся. — А что тут такого? — Юльхи отложила телефон и посмотрела на Чимина с искренним недоумением. Она скрестила руки на груди, принимая позу, которая всегда означала: «я сейчас начну задавать неудобные вопросы». — Они же пара. — продолжила она, переводя взгляд с Чимина на Данка, с Данка на Тэхёна. — Давно по свиданиям ходят. Разве нет? — Д-да, конечно. — нервно улыбнулся Чимин, и его улыбка была настолько фальшивой, что даже стеллажи, казалось, поморщились. Он быстро отвернулся и с удвоенной энергией принялся тереть полку, хотя она уже сияла. — Я думал после инцидента в баре ты всё запорол. — сказал Данк. Он стоял у холодильника, крутя в руках катушку с лентой. Его голос был спокойным, но в глазах читалось любопытство. Он не лез в душу, но и не делал вид, что ничего не происходит. Просто наблюдал. — Какого инцидента в баре? — Юльхи резко выпрямилась на стуле, её глаза сверкнули. — Что там случилось? Она перевела взгляд на Тэхёна, потом на Чимина, потом снова на Тэхёна. В её взгляде читалось всё: и подозрение, и обида, и то самое «почему мне никто ничего не рассказывает?». — Так. Стоп. Тихо. — чуть повысил голос Тэхён. Он стоял в центре магазина, уперев руки в бока, и обводил всех тяжёлым взглядом. В этот момент он был похож не на владельца цветочного магазина, а на учителя, который застал класс за списыванием. — Я просто спросил совета, куда можно сводить Чонгука. И всё. — он сделал паузу, давая словам осесть. — Никакого «инцидента» не было. Парни преувеличивает. — Я не преувеличиваю! — возмутился Чимин, оборачиваясь на стремянке. — Ты видел его лицо? Он готов был убить тебя взглядом! — Чимин. — предостерегающе начал Тэхён. — Ладно-ладно. — Чимин поднял руки в примирительном жесте и едва не уронил тряпку. — Молчу. Юльхи прищурилась, но решила не настаивать. Она сделала мысленную пометку: «расспросить Тэхёна позже, когда никого не будет рядом». — Так, — Тэхён выдохнул, возвращая разговор в нужное русло. — что вы посоветуете? Куда сводить? — Как куда? — Чимин, мгновенно забыв о панике, воодушевился. Он спустился на одну ступеньку вниз, опёрся локтем о стремянку и принял позу мыслителя. — Конечно же, в самый дорогой ресторан Южной Кореи. Ну, или в тот, где он обычно ужинает. Скажи, куда он тебя водил? — В «Mono». — ответил Тэхён. — Ну вот! — Чимин хлопнул в ладоши. — Значит, ему там нравится. Закажи столик, оденься красиво, устрой романтический вечер при свечах. Цветы, шампанское, десерт. Что может быть лучше? — Он владелец этого ресторана, — напомнил Тэхён. — он там каждый день бывает. — Тем более! Он будет чувствовать себя в своей тарелке. В безопасности. В комфорте. — Чимин говорил так убедительно, будто защищал диссертацию по свиданиям с богатыми омегами. — Или в музей. — подала голос Юльхи. Она сидела, закинув ногу на ногу, и крутила в руках ручку, которую нашла на прилавке. Её лицо было задумчивым, почти взрослым. — Можно в картинную галерею. — продолжила она. — Такие, как он, любят что-то такое... аристократическое. Тишина и красота. — Какие такие «как он»? — Тэхён посмотрел на сестру. В его голосе не было раздражения, только искреннее любопытство. Интересно, как Юльхи видит Чонгука? Что она о нём думает на самом деле? — Ну, богатые. — пожала плечами Юльхи, будто это было очевидно. — Разве у них не у всех одни и те же увлечения? Картины, гольф, опера, дорогие машины... Вон, в дорамах показывают. — Дорамы не жизнь. — мягко заметил Тэхён. Повисла небольшая пауза. Чимин и Юльхи переглянулись. Данк, который всё это время молчал, наконец, подал голос. — Почему бы тебе не попробовать что-то простое? — сказал он. Его голос был спокойным, почти мягким, но в нём чувствовалась уверенность. Он отложил катушку с лентой и повернулся к Тэхёну. — Простое? — Чимин чуть не засмеялся. Он спустился со стремянки, бросил тряпку на прилавок и упёр руки в бока. — Ты вообще понимаешь, кто такой Чон Чонгук? Один из самых богатых и влиятельных людей в стране. У него в подчинении тысячи сотрудников, он подписывает контракты на миллиарды. Пак сделал шаг к Данку и ткнул пальцем в воздух. — И ты предлагаешь «что-то простое»? Да он и не поймёт, что это такое. Простота - это не его уровень. — Откуда ты знаешь? — спросил Данк спокойно, без вызова. — Что? — Откуда ты знаешь, что он не поймёт? — повторил Данк. — Ты с ним разговаривал? Ты знаешь, чего он хочет? Чего боится? О чём мечтает? Чимин открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Потому что ответа у него не было. — Я не знаю. — признал он, наконец. — Но... — И Данк, и Чимин правы по-своему. — сказала вдруг Юльхи. Все повернулись к ней. Она больше не сидела, развалившись на стуле. Она выпрямилась, положила локти на прилавок и смотрела на брата серьёзно, почти строго. — Чимин прав в том, что мир Чонгука - это дорогие рестораны, костюмы на заказ и встречи в небоскрёбах. — она говорила медленно, взвешивая каждое слово. — Если ты поведешь его куда-то, где пахнет дешевизной и толпой, он может растеряться. Или испугаться. Или почувствовать себя не в своей тарелке. Она сделала паузу. — И то, что я сейчас скажу... — Юльхи перевела взгляд на Данка. — это тоже меня удивляет, но я всё же склоняюсь к Данку. Он прав в том, что Чонгук, скорее всего, никогда не видел настоящей жизни. Не той, которая в новостях и журналах. А той, которая за окном. Она кивнула в сторону витрины, где за стеклом проплывали обычные люди: кто-то с сумками из супермаркета, кто-то с ребёнком за руку, кто-то просто шёл, уткнувшись в телефон. — Ты? За Данка? — Чимин не поверил своим ушам. — Ты, которая хотела собрать на него досье? Которая требовала, чтобы Тан проверил Данка на вшивость? Та самая Юльхи? — Да, та самая. — спокойно ответила она. Тэхён молчал. Он смотрел на сестру и видел, как она выросла. Не физически - это было заметно и раньше. А внутри. Как она научилась думать о людях, которых не любит. Как она научилась видеть боль там, где другие видят только успех. — Попробуй удивить его простым свиданием, — продолжила Юльхи. — своди его... ну, не знаю... на рынок. — На рынок? — Тэхён вопросительно вскинул бровь. — Да. — кивнула Юльхи, и в её глазах загорелся азарт. — Это просто. Там можно поесть. Парочки часто ходят туда. Выбирают фрукты, торгуются, смеются. Никто не смотрит на тебя с осуждением, если ты не знаешь, как правильно держать вилку. — Юльхи, ты хоть понимаешь, что говоришь? — фыркнул Чимин. — Чон Чонгук туда точно не сунется. — Юльхи права. — поддержал девушку Данк. Чимин обернулся к нему так резко, что чуть не задел локтем вазу. — Ты? — Да, я. — спокойно ответил Данк. — Мой друг недавно рассказывал, как здорово провёл время на свидании со своим парнем. Они ходили на рынок, а потом в парк. Кормили уток, ели мороженое, смотрели на закат. — И это всё? — Чимин скривился. — И это всё. — кивнул Данк. — И он сказал, что это было лучшее свидание в его жизни. Потому что они были просто собой. Без масок. Без попыток произвести впечатление. Просто... вместе. Тишина. Чимин открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. — Да вы все с ума посходили. — сказал он наконец. — Будь я на месте Чонгука, то точно бы не пошёл на какой-то рынок. Мне были бы нужны только рестораны, роскошные подарки и цветы, чтобы меня боготворили. — И слава богу, что ты не на его месте. — усмехнулась Юльхи. — Keystone Enterprises точно бы не выжил под твоим управлением. Разорил бы всю семью за месяц. — Я не разорил бы! — возмутился Чимин, обиженно поджав губы. Данк тихо рассмеялся, прикрывая рот ладонью. Тэхён покачал головой, но в глазах его тоже плясали смешинки. — Ладно, — сказал он, возвращая разговор в рабочее русло. — значит, рынок. Потом парк. Тэхён смотрел на друзей и сестру, и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое появлялось, когда он держал в руках только что собранный букет. Когда всё получалось. Когда было правильно. — Давайте, работайте быстрее. Я голодная. Когда вы закроетесь, мы идём в кафе. Ты угощаешь. — улыбнулась Юльхи, указывая пальцем на брата. — С чего вдруг? — С того, что я только что спасла твоё свидание. — Юльхи подмигнула. — Это стоит мороженого. Большого. С тремя шариками. Чимин фыркнул. — С тремя шариками? Она тебя разорит, Тэхён.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Субботнее утро выдалось солнечным.       Тэхён, опершись о капот машины, стоял у входа в чужой и такой далёкий от его мира, дом. Внутри всё сжималось от неуверенности: слишком разными были их реальности. На нём простые джинсы, белая футболка и кеды, обычная одежда, в которой он ходил на работу. Никаких костюмов, никаких дорогих часов, никакой попытки «соответствовать». Дверь открылась почти бесшумно. Чонгук вышел на крыльцо, и Тэхён замер, не в силах отвести взгляд.. На омеге были светлые брюки, простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающими изящные запястья, и лёгкий кардиган, небрежно накинутый на плечи. Никаких костюмов, никаких галстуков, никакой вычурной роскоши. Только утренняя мягкость и едва заметная робость в глазах, которую обычно скрывала безупречная выправка президента. Они смотрели друг на друга, и оба улыбались. — Откуда машина? — спросил Чонгук, спускаясь по ступенькам и с любопытством разглядывая обычный автомобиль среднего класса. — Взял в прокат. — Тэхён оттолкнулся от капота и сделал шаг навстречу. — Мы могли бы поехать на моей. — Могли бы, — Тэхён чуть склонил голову, улыбаясь. — но сегодня тот день, когда ты должен взглянуть на жизнь с другой стороны. — Звучит интригующе. Тэхён улыбнулся шире, открыл переднюю пассажирскую дверь и жестом пригласил Чонгука внутрь. Тот послушно сел, и Тэхён, прикрыв дверь, уже собирался обойти машину к водительскому месту, как его мягко, но настойчиво окликнул Тан. — Мистер Ким, — личный помощник бесшумно приблизился, держась на почтительном расстоянии, но с видом человека, привыкшего контролировать всё вокруг. — куда вы поедете? Я должен знать маршрут, чтобы проследовать за вами. Тэхён обернулся, на мгновение растерявшись: — Проследовать за нами? А это обязательно? — Безусловно. — Тан говорил спокойно, но твёрдо. — Господин Чон Чонгук всё ещё президент Keystone Enterprises. Его безопасность превыше всего. Тэхён тяжело вздохнул, потирая переносицу. Он ожидал чего-то подобного, но надеялся на поблажку. — Хорошо-хорошо, я понял. — Он поднял взгляд на Тана, стараясь говорить вежливо, но твёрдо. — Только не могли бы вы со своей свитой охраны… не светиться? Это должно быть обычное свидание. Обычное. Я не хочу, чтобы люди пялились на нас только потому, что нас сопровождают десятки людей в чёрном. Тан на секунду задумался, затем коротко кивнул: профессионально и чётко. — Прикрытие. Мы поняли. Всё сделаем как надо. — согласился Тан. — Пришлите мне всю информацию на телефон. Мы будем на расстоянии, но в пределах видимости. — Спасибо. — выдохнул Тэхён с облегчением. — Но если что-то пойдёт не так, — Тан поднял на него глаза, и в его взгляде было столько стали, что Тэхёну стало не по себе. — я вмешаюсь. Личный помощник развернулся и направился к чёрному служебному автомобилю, на котором обычно возил босса, параллельно что-то тихо говоря в гарнитуру, явно раздавал указания своей команде. Тэхён проводил его взглядом и шумно выдохнул, молясь про себя, чтобы всё прошло хорошо. Чтобы сегодня, хотя бы на несколько часов, они просто остались вдвоём. Он сел за руль, повернулся к Чонгуку и, встретив его вопросительный, но доверчивый взгляд, мягко сказал: — Поехали. Он нажал на газ, и серая «Хёндэ» плавно выезжая с территории Чонгука. Вскоре они въехали на парковку у рынка, и Тэхён заглушил двигатель. Тишина в салоне показалась особенно плотной после шума дороги. — Приехали. — произнёс он, поворачиваясь к Чонгуку и внимательно следя за его реакцией. Тот посмотрел в окно. Перед ними простирался огромный рынок: ряды палаток, разноцветные тенты, толпы людей с тележками и сумками. Пахло едой, специями, рыбой и чем-то сладким — может быть, жареными блинчиками с мёдом. Чонгук смотрел на это с таким выражением, будто оказался на другой планете. Его глаза, обычно такие спокойные и невозмутимые, широко раскрылись, в них мелькнуло что-то, очень похожее на детское изумление. — Здесь... здесь очень много людей, — сказал он, и в его голосе послышалась нотка, которую Тэхён не мог распознать. Не страх. Скорее, растерянность перед чем-то новым, незнакомым, огромным. — Это рынок, — усмехнулся Тэхён, хотя сам прекрасно понимал, что для человека, привыкшего к тишине кабинетов и стерильной чистоте офисов, такое место может показаться хаосом. — здесь всегда много людей. — Рынок… — повторил Чонгук, пробуя слово на вкус. — Я видел в дорамах. Но никогда... никогда не думал, что это так... — он запнулся, подбирая слово. — ...живо. — Живо - это точно. — улыбнулся альфа. Тот секунду помедлил. Тэхён видел, как омега сделал глубокий вдох, будто набирался смелости перед прыжком в воду. Потом выпрямился, поправил кардиган на плечах и ступил на асфальт. Чонгук стоял у машины, оглядываясь по сторонам. В его глазах читалась лёгкая растерянность. Будто он не знал, что делать дальше. Куда идти. На что смотреть. Как себя вести в этом мире, где не было табличек с указателями и встречающих в белых перчатках. Тэхён протянул руку. Жест был простым, естественным. Без той официальной церемонности, с которой он открывал дверцу машины. Просто рука. Тёплая. Надёжная. — Идём, — сказал он. — я покажу тебе, как это работает. Чонгук посмотрел на его ладонь. Секунду. Другую. Потом медленно, почти робко, вложил в неё свою. Пальцы омеги были холодными, но не дрожали. Они лежали в ладони Тэхёна спокойно, доверчиво, будто всегда там были. — Идём. — повторил Тэхён, сжимая его руку чуть крепче. Они сделали первый шаг. Потом второй. И вскоре рынок поглотил их целиком. Он был шумным, пёстрым, бесконечным. Это был настоящий хаос, но в этом хаосе была своя, особая гармония. Чонгук шёл по узкому проходу, вертя головой во все стороны, как любопытный ребёнок, впервые попавший в парк аттракционов. Здесь торговали овощами, горы ярких перцев, помидоров, огурцов, зелени. Там рыбой, которая ещё недавно плескалась в море, а теперь лежала на льду, сверкая чешуёй. Дальше, тканями: разноцветные рулоны ситца, шёлка, хлопка. И, конечно, цветы, целые охапки, которые Тэхён рассматривал с особым интересом, мысленно оценивая качество и свежесть. Бабушки в цветастых фартуках зазывали покупателей, их голоса перекрывали друг друга: — Молодые люди! Персики! Сладкие как мёд! Попробуйте! — Свежая зелень! С грядки! Только привезли! — Рыба! Рыба! Для ухи самое то! Дети бегали между ног, кто-то с мороженым, кто-то с воздушным шариком. Где-то играла музыка: весёлая, залихватская, совсем не похожая на ту тихую классику, что звучала в ресторанах Чонгука. — Я никогда здесь не был. — сказал Чонгук, и в его голосе было столько удивления, что Тэхён невольно улыбнулся. Они пошли дальше, и Чонгук больше не задавал вопросов. Он просто смотрел. Впитывал. Запоминал. Тэхён вёл его от прилавка к прилавку, показывал, как выбирать спелые персики, слегка надавить на кожицу, понюхать у плодоножки, не брать те, что слишком мягкие или с коричневыми пятнами. — А если продавец обманет? — спросил Чонгук, наблюдая, как Тэхён ловко перебирает фрукты. — Не обманет, — ответил тот. — здесь все друг друга знают. Обманешь один раз, то потеряешь покупателей навсегда. Репутация дороже. Чонгук задумался. — В моём мире тоже так, — сказал он тихо. — репутация дороже. Но там... там люди всё равно обманывают. Просто более изощрённо. — Поэтому ты никому не доверяешь? — спросил Тэхён, не глядя на него. Чонгук промолчал. Но его пальцы чуть крепче сжали руку Тэхёна. Потом Тэхён показывал, как торговаться. Это было целое искусство. Он сбивал цену на персики с пяти тысяч до трёх с половиной, и Чонгук смотрел на этот спектакль с открытым ртом. — Зачем ты это делаешь? — спросил он, когда они отошли от прилавка. — У тебя же теперь есть деньги. — Дело не в деньгах, — ответил Тэхён. — дело в процессе. Это игра. Ты показываешь продавцу, что не лох, что знаешь цену, что уважаешь его труд, но и себя не дашь обмануть. Это... это общение. Понимаешь? — Не совсем. — признался Чонгук. — Поймёшь, — улыбнулся Тэхён. — со временем. Он показал, как отличить свежую рыбу от несвежей, по жабрам, по глазам, по запаху. Чонгук слушал, запоминал, задавал вопросы, столько вопросов, что у Тэхёна закружилась голова. — Ты всегда такой любопытный? — спросил он, когда они остановились у лотка с хот-догами. — Я никогда не видел этого, — ответил Чонгук. — рынков. Обычных людей. Как они живут, что едят, о чём говорят. Для меня это... как другой мир. Тэхён купил два хот-дога. Продавец, усатый дядька в заляпанном горчицей фартуке, улыбнулся, протягивая бумажные свёртки. — Держите, молодые люди. Для вас с любовью. Чонгук смотрел на свой хот-дог, завернутый в бумагу, с таким выражением, будто ему вручили королевскую регалию. — Ешь, — сказал Тэхён. — остынет. — Как? — растерянно спросил Чонгук. — Здесь нет... приборов. — Руками. — усмехнулся Тэхён и для наглядности откусил огромный кусок от своего хот-дога. — Видишь? Ничего сложного. Чонгук посмотрел на свой хот-дог, потом на Тэхёна, потом снова на хот-дог. Он осторожно, будто боялся, что оно взорвётся, поднёс его ко рту и откусил. Глаза его расширились. — Это... это необычно. — сказал он, прожевав. — Вкусно? — Очень. Он ел медленно, наслаждаясь каждым кусочком. Тэхён заметил, как Чонгук старается не капать на рубашку, как аккуратно вытирает губы бумажной салфеткой, привычка, въевшаяся в кровь за годы безупречного воспитания. Но в его глазах было счастье. Настоящее. Живое. Не то, которое показывают на камеру для отчёта акционерам. «Нравится он тебе», — признался себе Тэхён, глядя на то, как Чонгук слизывает горчицу с пальца. — «Очень нравится. И это не из-за контракта. Это... по-настоящему». Он не сказал этого вслух. Не сейчас. Сейчас нужно было просто быть рядом. — Покажешь мне ещё? — тихо спросил Чонгук, поднимая взгляд. В его глазах больше не было растерянности, только светлое, доверчивое любопытство. Тэхён снова протянул ему руку. — Весь день в твоём распоряжении. И они пошли дальше, в самую гущу рынка, в шум, в запахи, в эту непричёсанную, грязноватую, настоящую жизнь, которая теперь становилась и их общей тоже.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Следующая локация их свидания - парк.       Тэхён вёл Чонгука по широкой аллее, вымощенной старым, потрескавшимся от времени камнем. По бокам возвышались вековые деревья: клёны, дубы, ивы, чьи ветви клонились к земле, создавая живой зелёный тоннель. Воздух здесь был другим: не таким, как на рынке. А свежим, почти прозрачным, пахнущим листвой, влажной землёй и далёкой рекой. Вокруг были обычные люди. Молодые мамы с колясками неспешно прогуливались по дорожкам, о чём-то переговариваясь и изредка поглядывая на возящихся в траве малышей. Пожилые пары сидели на скамейках, держась за руки и молча глядя на проплывающие облака. Компании подростков с громким смехом носились по лужайкам, пиная мяч или просто валяясь в траве с телефонами в руках. Дети бегали между взрослыми, кто-то с воздушным шариком на верёвочке, кто-то с мороженым, которое таяло быстрее, чем они успевали его слизывать. Где-то вдалеке играла музыка, негромкая, мелодичная, доносящаяся из старых колонок, установленных вдоль главной аллеи. Кто-то продавал сахарную вату: огромные розовые и голубые облака на палочках, которые крутились в специальном аппарате, привлекая внимание детей и влюблённых пар. Рядом стояла палатка с попкорном: сладким, солёным, карамельным, запах разносился на весь парк, смешиваясь с ароматами жареных каштанов и ванильных пончиков. А чуть дальше мороженое. Большой холодильник на колёсиках, украшенный разноцветными наклейками, и дядька в кепке, который с улыбкой зазывал прохожих: — Мороженое! Натуральное! Домашнее! Только сегодня — клубничное со скидкой! Чонгук много раз видел такое в дорамах. Сидел в своём пентхаусе, укутавшись в плед, и смотрел, как герои гуляют по паркам, едят сахарную вату, кормят уток, смеются над чем-то простым, о чём не пишут в журналах и не показывают в новостях. Он думал, что это выдумка. Что настоящая жизнь не бывает такой лёгкой, беззаботной, наполненной маленькими радостями. Но сейчас он стоял здесь. И видел это своими глазами. — Так красиво. — сказал Чонгук, и в его голосе было столько восхищения, сколько Тэхён не слышал даже в театре, когда опускался занавес. Он вертел головой во все стороны, пытаясь успеть везде: рассмотреть каждого ребёнка, каждую скамейку, каждую травинку. Глаза его блестели, не от слёз, а от того внутреннего света, который прорывался наружу всё чаще. Тэхён шёл рядом и с мягкой улыбкой смотрел на Чонгука. Он видел, как тот оживает. Как спадает напряжение с плеч. Как исчезает привычная маска холодного безразличия, открывая то, что было под ней: живое, настоящее, почти детское. — Ты прав, — сказал Тэхён, и его голос был тихим, почти нежным. — очень красиво. Но он смотрел не на парк. Он смотрел на Чонгука. — Смотри, там пруд! — Чонгук указал пальцем в сторону, и в его жесте было столько восторга, что Тэхён невольно улыбнулся ещё шире. Пруд был небольшим, окружённым ивами, чьи длинные ветви касались воды, создавая живой зелёный шатёр. Вода была тёмно-зелёной, почти чёрной в тени деревьев, но на солнце она искрилась и переливалась, будто кто-то рассыпал по поверхности тысячи мелких бриллиантов. По воде плавали утки: большие, пёстрые, с блестящими зелёными головами. Они то ныряли, то выходили на берег, отряхиваясь и вызывая смех у детей, которые бросали им хлебные крошки. — Пойдём? — спросил Чонгук, и в его голосе было столько нетерпения, что Тэхён почувствовал, как сердце пропускает удар. — Конечно. — кивнул альфа. Они свернули с главной аллеи и пошли по узкой тропинке, вымощенной гравием. Гравий мягко хрустел под ногами, и этот звук был таким простым и земным. Они подошли к пруду. Утки, увидев людей, тут же подплыли к берегу. Они вытягивали шеи, громко крякали и хлопали крыльями, создавая настоящий переполох. Каждая птица пыталась перекричать соседку, чтобы привлечь внимание потенциальных кормильцев. — Они голодные? — заметил Чонгук. — Всегда голодные, — усмехнулся Тэхён. — это утки. У них нет чувства меры. Чонгук огляделся по сторонам. Дети на берегу кидали хлебные крошки, и утки ныряли за ними, выныривая с довольным кряканьем. Какая-то девочка в розовом платье протягивала птицам ладонь с зёрнышками, и самая смелая утка клевала прямо с её руки, вызывая восторженный визг. — У нас есть чем их покормить? — Нет, — ответил Тэхён. — но мы можем купить. Он кивнул в сторону небольшого ларька. Деревянный прилавок был украшен разноцветными флажками и нарисованными от руки утками. Продавец, пожилой мужчина в клетчатой рубашке и соломенной шляпе, с улыбкой наблюдал за птицами, иногда покрикивая на особо наглых, которые подходили слишком близко к его палатке. В ларьке продавали корм для уток: маленькие бумажные мешочки с зерном и специальные гранулы, пахнущие чем-то злаковым и тёплым — Пойдём? Чонгук кивнул. Они подошли к ларьку, и продавец, увидев Чонгука, чуть прищурился. Может быть, узнал. А может быть, просто оценил дорогую одежду. — Для вас, молодые люди, — сказал он, протягивая два мешочка. — самые лучшие зёрна. Утки обожают. Тэхён расплатился, и они вернулись к берегу. Чонгук стоял у самой воды, сжимая в руках мешочек, и смотрел на уток с лёгкой растерянностью. — Как... как это делается? — спросил он. — Просто бросай, — ответил Тэхён. — они сами поймут. Чонгук осторожно, будто боялся сделать что-то не так, зачерпнул горсть зерна и бросил в воду. Утки засуетились. Они закрякали, забили крыльями, нырнули за зёрнами, создавая настоящий переполох. Вода вокруг забурлила, перья разлетелись в разные стороны, и несколько капель попали на брюки Чонгука. Но он не обратил на это внимания. Он смотрел на уток, и на его лице расцветала улыбка. Тёплая, почти детская, которую Тэхён видел всего несколько раз. Рядом дети засмеялись, показывая пальцами на особо наглую утку. Та вылезла на берег, отряхнулась и, не обращая внимания на испуганных малышей, направилась прямо к Чонгуку. Она подошла почти вплотную, вытянула шею и громко закрякала: требовательно, настойчиво, совсем не боясь человека. — Она как Чимин, — сказал Тэхён, глядя на наглую птицу. — такая же наглая и вечно голодная. Чонгук рассмеялся. Громко, заливисто, запрокинув голову. Смех его разнёсся над прудом, и несколько человек обернулись. Кто-то улыбнулся, кто-то покачал головой, кто-то просто посмотрел и отвернулся. Никто не узнал в этом смеющемся омеге президента «Keystone Enterprises». Никто не смотрел на него с опаской. Он был просто человеком. Обычным. Живым. Счастливым. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое он пытался игнорировать последние недели. «Он мне нравится», — подумал он, и эта мысль уже не пугала. Только грела. — «Он и вправду нравится мне. По-настоящему. Не по контракту. А за то, какой он есть. За его улыбку. За его смех.» Он не сказал этого вслух. Не сейчас. Он ещё не готов. Сейчас нужно было просто быть рядом.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Они покормили уток, выбросили пустые пакеты в урну и пошли дальше. Дорожка вилась между старыми деревьями, чьи ветви сплетались над головой, образуя живой зелёный тоннель. Солнечные блики пробивались сквозь листву, падая на землю золотыми монетками, и Чонгук иногда останавливался, чтобы провести по ним рукой, поймать свет, который тут же ускользал. Он шёл и впитывал каждое мгновение. Каждый звук. Каждый запах. Каждое ощущение. Воздух здесь пах иначе, не так, как на рынке. Здесь пахло листвой, влажной землёй, прудом и чем-то сладким, что тянуло откуда-то сбоку. Прошли мимо палатки с сахарной ватой, и Чонгук остановился. Он замер так внезапно, что Тэхён сделал лишний шаг, прежде чем вернулся. Чонгук смотрел на аппарат: старый, потрёпанный, с облезшей краской и принтом мультяшного медвежонка на боку. Внутри, на вращающейся палочке, росло огромное розовое облако. Оно было пушистым, почти невесомым, будто кусочек летнего заката, пойманный и насаженный на бумажную трубочку. — Что это? — спросил Чонгук, и в его голосе было столько искреннего, почти детского любопытства, что у Тэхёна защемило сердце. Он знал этот взгляд. Таким Чонгук смотрел на ромашки. Таким на герберы. Таким на жёлтые тюльпаны. Это был взгляд человека, который впервые в жизни видел что-то по-настоящему прекрасное и не знал, как это назвать. — Сахарная вата. — ответил Тэхён, становясь рядом. — Ты никогда не пробовал? — Нет. — признался Чонгук, и в его голосе не было стыда. Только констатация факта, от которой почему-то становилось грустно. — В детстве дедушка говорил, что это вредно. Что у наследника не может быть таких слабостей. Что сахар притупляет ум. Он помолчал. — А потом я вырос. И как-то... уже не до того было. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает горячее, несправедливое, бессильное. Ему хотелось найти Чон Ванхо и сказать ему всё, что он думает о его методах воспитания. О том, как можно отнимать у ребёнка такие простые, такие важные вещи? Но вместо этого он усмехнулся: тепло, беззлобно. — Тогда сегодня будет первый раз. — сказал он и, не дожидаясь ответа, направился к палатке. Продавец, усатый дядька в заляпанном сахарной глазурью фартуке, улыбнулся, увидев их. — Для молодых людей? — спросил он, уже запуская аппарат. — Розовую? Голубую? А может, жёлтую? У меня новая, с ванилью. — Две, — сказал Тэхён. — розовую и голубую. — Хороший выбор. — одобрил продавец. — Розовая для романтики. Голубая для неба. Он ловко накрутил вату на палочки, сначала одну, потом вторую, и протянул их с видом фокусника, только что доставшего кролика из шляпы. Тэхён расплатился и вернулся к Чонгуку. Чонгук смотрел на свою порцию: розовую, пушистую, почти невесомую, с таким выражением, будто ему вручили не сахарную вату, а ключ от другой жизни. Он держал её обеими руками, как держат что-то очень хрупкое, что может рассыпаться от любого неосторожного движения. — Ешь, — сказал Тэхён. — тает. — Как? — Как хочешь. Можно отщипывать. Можно откусывать.— Тэхён для наглядности отщипнул свою голубую вату. — Видишь? Ничего сложного. Чонгук осторожно, будто боялся, что облако взорвётся, отщипнул маленький кусочек. Сахарная вата растаяла на языке мгновенно, почти нереальное облачко сладости, которое исчезло быстрее, чем он успел понять, что произошло. Глаза его расширились. — Это... это необычно. — сказал он, и в его голосе было столько удивления, сколько Тэхён не слышал даже в театре. — Вкусно? — спросил Тэхён, хотя ответ уже знал. — Очень. Чонгук отщипнул ещё. И ещё. И ещё. Он ел медленно, наслаждаясь каждым кусочком, каждым мгновением, каждой секундой этого нового, незнакомого ощущения. Сахарная вата таяла быстрее, чем он успевал её отщипывать, и вскоре его пальцы стали липкими, а на щеке появилось розовое пятно, туда попала крошечная сахарная пылинка. — У тебя руки в сахаре. — заметил Тэхён, и в его голосе было столько нежности, сколько он сам не ожидал услышать. — И что? — спросил Чонгук, и в его голосе не было привычной холодности. Только лёгкое, почти детское озорство. — Ничего, — улыбнулся Тэхён. — просто констатирую факт. Он достал из кармана влажную салфетку, Чимин всегда клал ему пачку, зная, что Тэхён вечно пачкает руки, и протянул Чонгуку. Тот взял салфетку, но вытирать не спешил. Он смотрел на свои липкие пальцы, на розовые разводы на коже, и на его лице было такое выражение, будто он видел что-то удивительное. Что-то, чего никогда не замечал раньше. — Знаешь, — сказал он тихо. — в детстве я представлял, какая она на вкус. Сахарная вата. Я видел её в дорамах, в фильмах, в рекламе. Дети ели и смеялись. А я сидел в своей комнате и учил английский. И думал: вот вырасту и попробую. Он поднял глаза на Тэхёна. — Я вырос. Но так и не попробовал. Всё было некогда. Всё было не до того. Всё было... Он замолчал. — А теперь попробовал. — закончил за него Тэхён. — А теперь попробовал. — кивнул Чонгук. — И мне нравится. Не только вкус. А всё. Сам момент. Сам процесс. Я могу просто... есть сахарную вату и не думать о том, что завтра будет совещание. Он сделал паузу. — Спасибо тебе. Тэхён хотел сказать, что не за что. Что он ничего особенного не сделал. Что любой на его месте... Но он понимал: это неправда. Не любой. Потому что любой не стал бы. Не догадался бы. Не захотел бы. А он захотел. И это было важно. Они доели сахарную вату. Чонгук всё же воспользовался салфеткой, но сделал это небрежно, не стараясь оттереть каждый миллиметр кожи до скрипа, как делал обычно. Потом Чонгук сел на скамейку. Не ту, что в тени, а ту, что на солнце. Где лучи падали прямо на лицо, и он щурился, но не отворачивался. Тэхён сел рядом. Не слишком близко, но и не на расстоянии вытянутой руки. Просто рядом. — Тэхён, — сказал Чонгук, глядя на облака. — М? — А что мы будем делать дальше? Тэхён посмотрел на небо. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая облака в розовато-золотистые тона, такие же, как была сахарная вата. Время текло незаметно, но оно текло. И Тэхён вдруг понял, что не хочет, чтобы этот день заканчивался. — А что ты хочешь? — спросил он. Чонгук задумался. — Я хочу... — он запнулся, подбирая слова. Губы его двигались, но звук не выходил. Будто он примерял каждое слово, прежде чем произнести. — Я хочу ещё немного этого. Простоты. — Простоты? — Да. — Чонгук повернулся к нему. В его глазах отражалось небо. — Простоты. Когда не надо думать, правильно ли я держу вилку. Не надо говорить, потому что от тебя ждут. А можно просто... быть. Молчать. Смотреть. Дышать. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Тогда пойдём, — сказал он, поднимаясь со скамьи. — я знаю одно место. Там вкусно кормят. — Чем? — Обычной едой, — улыбнулся Тэхён. — не ресторанной. Не с пышными названиями. А просто и вкусно. Чонгук улыбнулся в ответ. Он встал, отряхнул брюки от невидимой пыли и вдруг, сам, не дожидаясь, пока Тэхён сделает первый шаг, протянул руку. Не стесняясь. Не боясь. Не думая о том, кто что подумает. — Идём. — сказал он. Тэхён взял его за руку. Пальцы Чонгука были тёплыми. Не холодными, как всегда от вечной внутренней зимы, которая жила в нём годами. А тёплыми. Живыми. Настоящими. — Идём. — повторил Тэхён. Они пошли дальше. По аллее. Мимо детей с воздушными шариками. Мимо влюблённых пар на скамейках. Мимо стариков, кормящих голубей. Впереди был ещё целый вечер. И Тэхён знал: он запомнит этот день навсегда. Не потому, что они гуляли в парке и ели сахарную вату. А потому, что Чонгук впервые был счастлив. По-настоящему. Без масок. Без брони. Без вечной внутренней войны. Просто счастлив.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Они вышли из парка, когда солнце уже окрасило небо в густые золотисто-розовые тона. Воздух стал прохладнее, но не холодным, а приятным, вечерним, который пахнет уходящим днём и наступающими сумерками. Чонгук шёл и не отпускал руку Тэхёна. Он даже, кажется, забыл, что держит её. Пальцы лежали в ладони альфы спокойно, доверчиво, будто всегда там были. И Тэхён боялся пошевелиться, боялся сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть это хрупкое, почти нереальное «нормально». Они свернули с главной аллеи в узкий переулок. Здесь не было огромных вывесок и неоновых огней. Только старые фонари с тусклыми лампочками и деревья, растущие прямо из трещин в асфальте. Они прошли ещё немного и остановились у маленького ресторанчика. Он был таким незаметным, что его легко можно было пройти мимо. Никакой кричащей вывески, только деревянная табличка с выжженным названием: «Дом». Несколько столиков на улице, накрытых клетчатыми скатертями. Внутри тёплый жёлтый свет и запах, от которого у Чонгука заурчало в животе. Запах дома. Чонгук замер. — Здесь? — спросил он, и в его голосе послышалось сомнение. — Здесь, — кивнул Тэхён. — не бойся. Здесь вкусно. — Я не боюсь. — ответил Чонгук, но его пальцы чуть крепче сжали руку Тэхёна. Они вошли внутрь. Ресторанчик оказался маленьким, всего шесть столиков, три у окна и три в глубине. Но в этом маленьком пространстве было столько тепла, что Чонгук почувствовал, как напряжение отпускает плечи. Стены были увешаны старыми фотографиями: чёрно-белыми, с выцветшими краями. Семейные портреты, дети на качелях, мужчина с удочкой, женщина с кошкой на руках. Создавалось впечатление, что ты попал не в ресторан, а в чей-то дом. В чью-то жизнь. Из кухни выглянул мужчина лет шестидесяти, в цветастом фартуке, с добрым, морщинистым лицом. — О, Тэхён! — воскликнул он, вытирая руки о фартук. — А я уж думал, ты забыл дорогу. Давно не заходил. — Здравствуйте, дядя Сук. — улыбнулся Тэхён. — Дела были. Но я обещал зайти. — И правильно сделал. — мужчина перевела взгляд на Чонгука. — А это кто с тобой? Друг? Чонгук напрягся. Он привык, что его представляют как «господина Чона», «президента», «внука Чон Ванхо». Но просто «друг»? Это было... непривычно. — Это Чонгук, — сказал Тэхён, и в его голосе не было официальности. Только тепло. — мой... хороший знакомый. Чонгук бросил на него быстрый взгляд. «Хороший знакомый»? После всего, что было сегодня? После сахарной ваты и уток? После того, как он сам протянул руку? Но он промолчал. — Очень приятно. — дядя Сук улыбнулся Чонгуку. — Хороший у тебя знакомый, Тэхён. Красивый. И глаза умные. Чонгук почувствовал, как щёки заливает краска. — Спасибо. — сказал он, и голос его прозвучал тише, чем обычно. — Садитесь, садитесь, — засуетился мужчина. — Я сейчас супчик разогрею. И тогкацу у меня сегодня удались. Пальчики оближешь. Он скрылся на кухне, и Чонгук перевёл взгляд на Тэхёна. — Ты часто здесь бываешь? — спросил он. — Раньше часто. — ответил Тэхён, усаживаясь за столик у окна. — Когда только открыл магазин, денег не было. Здесь дёшево и сытно. И дядя Сук всегда давал мне добавку. Говорил, что я худой и мне надо есть. — Он добрый. — Он единственный, кто не смотрел на меня как на неудачника, — тихо сказал Тэхён. — когда все отвернулись, он сказал: «Держись, парень. Всё наладится». И я держался. Чонгук смотрел на него и понимал: вот оно. Ещё один кусочек Тэхёна, который он никогда не показывал. Его прошлое. Его борьба.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Они сидели за маленьким деревянным столиком у окна. Стекло было старым, с мелкими царапинами и разводами, которые почему-то не портили вид, а делали его более тёплым, почти домашним. За окном медленно сгущались сумерки, фонари зажигались один за другим, отбрасывая на тротуар мягкие жёлтые круги. Чонгук смотрел на улицу и чувствовал себя странно. Не так, как в ресторане «Mono», где всё было безупречно, выверено, стерильно. Здесь было… по-другому. Простые деревянные столы, на которых кто-то когда-то выцарапал сердечки и имена. Потёртые кожаные диваны, помнящие сотни посетителей. Запах жареного лука и свежего хлеба, который доносился с кухни, смешиваясь с ароматами кориандра и чёрного перца. — Тебе здесь не нравится? — спросил Тэхён, заметив, что Чонгук всё ещё оглядывается. — Нравится, — ответил тот, и это было правдой. — просто… непривычно. Дядя Сук вышел из кухни, неся два дымящихся подноса. Он двигался с той особенной, хозяйственной грацией, которая бывает у людей, посвятивших готовке всю жизнь. Каждое движение было выверенным, экономным, но при этом наполненным какой-то теплой заботой. — Держите, молодые люди, — сказал он, ставя перед ними тарелки. — Суп, кимчи чиге. Моё фирменное. Согревает лучше любого одеяла. Чонгук посмотрел на тарелку. Суп был густым, насыщенного золотистого цвета, с вкраплениями оранжевого и зелёного. Пар поднимался над поверхностью, и в этом паре кружились мельчайшие капли, пахнущие тыквой, сливками и чем-то пряным, неуловимым. — А это, — дядя Сук поставил вторую тарелку. — тонкацу. С рисом и овощами. Тэхён их обожает. Тэхён улыбнулся той особенной, почти ностальгической улыбкой, которая появлялась, когда он вспоминал что-то важное из прошлого. — Помню, когда я только начинал, — сказал он, беря ложку. — у меня не было денег даже на это. Я сидел на хлебе и воде неделями. А потом приходил сюда, и дядя Сук всегда давал мне добавку. Бесплатно. Представляешь? Чонгук смотрел на него и не знал, что сказать. В его мире не было места таким историям. В его мире люди либо брали, либо давали, но всегда с условием. Всегда с выгодой. А здесь… здесь кто-то просто кормил голодного мальчишку, потому что тот был худым. Без контрактов. Без обязательств. Просто так. — Ешь, — сказал Тэхён, кивая на его тарелку. — остынет. Чонгук взял ложку. Движение было непривычным, не таким, как в ресторане, где каждое блюдо требовало особых приборов, особого этикета, особого подхода. Здесь не было правил. Можно было просто… есть. Он зачерпнул суп, подул, чтобы не обжечься, и попробовал. Тёплый. Пряный. Нежный. — Вкусно? — спросил Тэхён. — Очень. — честно ответил Чонгук. Он ел медленно, наслаждаясь каждым глотком. В ресторанах еда была произведением искусства. Здесь она была… едой. Простой. Тёплой. Живой. — А что ты обычно заказываешь? — спросил Чонгук, когда тарелка опустела наполовину. — Всё. — усмехнулся Тэхён. — Дядя Сук готовит так, что всё вкусно. Но больше всего я люблю его тонкацу. Они напоминают мне детство. Мама готовила похожие. Он замолчал, уставившись в тарелку. — После смерти мамы, — сказал он тихо. — я долго не ел нормальной еды. Приют, потом съёмные комнаты… В общем, было не до тонкацу. Чонгук слушал, боясь прервать. Тэхён никогда не жаловался. Никогда не показывал слабость. А сейчас, в этом маленьком ресторанчике, за простым ужином, он вдруг открылся. И это было важнее любых слов. — А потом я открыл магазин, — продолжил Тэхён. — и понял, что могу позволить себе нормальную еду. Не каждый день, но иногда. И я пришёл сюда. Дядя Сук накормил меня, сказал, что я слишком худой, и с тех пор я прихожу, когда тяжело. Когда кажется, что всё рушится. Сажусь вот за этот столик, заказываю еду, и становится легче. Он поднял глаза на Чонгука. — Не потому, что еда волшебная. А потому, что здесь я могу быть собой. Не Ким Тэхёном, владельцем цветочного магазина. Не альфой, который должен быть сильным. А просто… человеком. Который иногда устаёт. Которому иногда нужна помощь. Который имеет право на слабость. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Не то тепло, которое он испытывал в театре или когда получал цветы. Другое. Более глубокое. Более настоящее. — Спасибо, — сказал он тихо. — что поделился. — Не за что, — ответил Тэхён. — ты первый, кому я это рассказал. Они доели суп. И принялись есть рис с овощами и тонкацу, и они оказались именно такими, как описывал Тэхён: сочными, ароматными, с хрустящей корочкой и нежной серединой. Чонгук попробовал и понял, что никогда не ел ничего подобного. В ресторанах еда была идеальной, но бездушной. Здесь же они пахли домом. Тем, которого у него никогда не было. — Я завидую тебе. — сказал Чонгук, отрезая кусочек. — Чему? — удивился Тэхён. — Тому, что у тебя есть такое место. Где ты можешь быть собой. Где тебя принимают таким, какой ты есть. Без условий. Без выгоды. Без… всего этого. Он обвёл рукой ресторанчик, но имел в виду гораздо больше. Жизнь. Мир. Своё место в нём. — У тебя тоже будет, — сказал Тэхён. — просто ты ещё не нашёл. Они ели в тишине. Но тишина была не неловкой, а какой-то… правильной. Будто не нужно было ничего говорить, чтобы понимать друг друга. Будто слова были лишними, когда есть что-то большее. — Тэхён, — сказал Чонгук, когда тарелки опустели, и дядя Сук унёс их, пообещав на десерт что-то особенное. — М? — А что будет завтра? — спросил Чонгук, и в его голосе впервые за вечер появилась та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал. — В каком смысле? — не понял Тэхён. — Завтра мы вернёмся в свои миры. Ты в свой цветочный магазин. Я в свой стеклянный офис. И всё станет как прежде? — он сделал паузу, подбирая слова. — Или… что-то изменилось? Тэхён смотрел на него долгим, изучающим взглядом. В глазах Чонгука была надежда. Та самая, которую он прятал годами под маской ледяного безразличия. Надежда на то, что этот день был не просто случайностью. Что он что-то значил. Что они что-то значили. — Многое изменилось. — сказал Тэхён, и его голос был твёрдым. — Я изменился. Ты изменился. Мы изменились. Он протянул руку через стол и накрыл ладонь Чонгука своей. Пальцы омеги были тёплыми, не холодными, как всегда. Живыми. — Завтра будет новый день, — продолжил Тэхён. — и мы будем в нём. Не знаю, как всё сложится. Не знаю, что будет потом. Но сегодня… сегодня было хорошо. Правда? — Правда, — кивнул Чонгук. — очень хорошо. — Тогда не надо думать о завтрашнем дне, — сказал Тэхён, сжимая его руку. — надо жить сегодня. Дядя Сук принёс десерт: яблочный пирог с ванильным мороженым. Пирог был ещё тёплым, с хрустящей корочкой и сладкой, тягучей начинкой. Мороженое таяло, растекаясь по тарелке белыми лужицами, смешиваясь с яблочным соком. Чонгук попробовал и закрыл глаза от удовольствия. — Это… это невероятно. — сказал он. — Дядя Сук лучший, — улыбнулся Тэхён. — я же говорил. Они ели десерт, болтая о пустяках. О погоде, о цветах, о том, что в парке было слишком много уток, а сахарная вата оказалась слаще, чем казалась. Обычный разговор. Простой. Живой. Без намёков, без расчёта, без скрытых смыслов. Когда они закончили, Чонгук потянулся за кошельком, но Тэхён остановил его. — Ты забыл? Сегодня я плачу, — сказал он. — ты мой гость. — Но… — Никаких «но», — перебил Тэхён. — ты сегодня позволил мне показать тебе свой мир. Это дорогого стоит. Он расплатился, оставив дяде Суку щедрые чаевые, и они вышли на улицу. Ночь уже опустилась на город, но воздух был ещё тёплым, наполненным запахами уходящего дня и наступающей прохлады. — Спасибо, — сказал Чонгук, когда они остановились у машины. — за сегодня. За всё. — Не за что. — ответил Тэхён, открывая перед ним дверцу. — Поехали, я отвезу тебя домой. Чонгук сел в машину. Тэхён обошёл её и занял место водителя. Двигатель завёлся с пол-оборота, и они выехали с парковки, вливаясь в поток ночных огней. Всю дорогу они молчали. Но молчание было не тяжёлым, а каким-то… уютным. Будто не нужно было ничего говорить, чтобы понимать друг друга. Когда они подъехали к особняку Чонгука, Тэхён заглушил двигатель. Они сидели в тишине, глядя на освещённые окна огромного дома. Чонгук вдруг повернулся к Тэхёну. В свете уличного фонаря его глаза блестели. — Может быть, снова куда-нибудь сходим? Тэхён улыбнулся. Тепло. Искренне. Так, как улыбаются, когда получают то, о чём давно мечтали, но боялись признаться даже себе. — Сходим, — сказал он. — обязательно. Чонгук кивнул, открыл дверцу и вышел из машины. Он вошёл в дом, оставив Тэхёна одного в машине, глядящего ему вслед. Тэхён сидел, сжимая руль, и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло. Не то, которое появлялось, когда он получал хорошие новости. И не то, которое возникало, когда он смотрел на Чонгука. А то, которое бывает, когда понимаешь: всё идёт правильно. Не идеально. Не гладко. А правильно. Он завёл машину и поехал домой, напевая под нос какую-то мелодию.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      В гостиной особняка Чон Ванхо царил полумрак. Огромное панорамное окно, выходящее в ночной сад, отражало лишь тусклый свет одинокой настольной лампы и силуэт самого старика, неподвижно застывшего в кресле. На низком столике из полированного чёрного дерева веером лежали свежие снимки. Глянцевые, чёткие, сделанные профессиональным объективом. На каждом изображён улыбающийся Чонгук. Чонгук, которого Ванхо не узнавал. На рынке, где он с любопытством ребёнка рассматривал горы специй и ярких фруктов. В парке, где он со счастливым, почти детским смехом кормил уток, не боясь испачкать свои идеальные брюки. В каком-то тесном, захудалом ресторанчике, где он сидел напротив этого… этого Ким Тэхёна, и его лицо, обычно такое бесстрастное и холодное, светилось внутренним теплом. — Эти двое… — голос Ванхо прозвучал глухо, с надрывом, которого помощник, стоявший за его спиной, не слышал уже много лет. Старик тяжело вздохнул, резким, почти брезгливым движением отодвинул снимки на край столика, лишь бы не видеть этих сияющих, чужих глаз своего внука. — Я же предупреждал его. Ясно и чётко сказал: «Держись подальше от моего внука». И что в итоге? Он словно назло, будто проверяя, насколько далеко я могут зайти. Помощник, мужчина лет сорока в безупречном тёмном костюме, замер в почтительной позе, сложив руки перед собой. Его лицо было непроницаемой маской, но в глубине глаз таилась тревога. Он знал: когда босс говорит так тихо и размеренно, это гораздо опаснее, чем если бы он кричал. — Что там с проверкой в этом… убогом цветочном бизнесе? — спросил Ванхо, потирая переносицу, словно пытаясь унять нарастающую головную боль. — Надеюсь, налоговая уже выкопала то, что нужно? Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Помощник не знал, как преподнести эту новость, но медлить было нельзя. — К сожалению, господин Чон, — начал он, тщательно подбирая слова. — проверка не дала никаких результатов. Никаких финансовых нарушений в деятельности «Blanc de Blancs» выявлено не было. — Что? — Ванхо резко обернулся, и его глаза, обычно мутноватые от возраста, полыхнули таким холодным огнём, что помощник невольно выпрямил спину. — Как это возможно? А переводы через подставные компании? Досрочное погашение кредитов? Выкуп помещения? Это же очевидные схемы! — Всё оформлено в рамках закона. — чётко, стараясь не проявлять эмоций, доложил помощник. — Бумажная волокита безупречна. Кто-то очень вовремя и профессионально «замёл следы». Документы, которые могли бы указывать на связь с господином Чонгуком, исчезают на самом старте, не доходя до нужных людей. Информация блокируется на уровне исполнителей. Ванхо замер. Его рука, лежащая на колене, медленно сжалась в кулак. — Чонгук, — выдохнул он, и в этом одном слове смешались ярость, горечь и что-то, очень похожее на уважение. — он вмешался. Лично. Использовал свои связи, свою власть, чтобы защитить этого… этого дворнягу. Старик замолчал, глядя в темноту за окном. В отражении стекла он видел себя: старого, уставшего, но не сломленного. — Он думает, — продолжил Ванхо, и голос его стал тише, почти шёпотом, отчего сделался ещё более пугающим. — что его власть сильнее моей? Что я просто смирюсь и позволю ему швырнуть наше имя, наше будущее в грязь? Помощник молчал, не смея ни подтвердить, ни опровергнуть. Он знал своё место, он должен быть тенью, инструментом, но не советчиком, у него нет права давать советы. Ванхо медленно, с трудом поднялся с кресла, опираясь на подлокотник кресла. Трость, забытая у ножки стола, так и осталась лежать на полу. Он подошёл к окну вплотную, упёрся ладонями в холодное стекло. — Убери это. — приказал он, кивнув на снимки, не оборачиваясь. — И отправьте машину за дворнягой. Я хочу ещё раз поговорить с ним. — Слушаюсь, господин Чон. Помощник бесшумно собрал фотографии, спрятал их во внутренний карман пиджака и так же бесшумно исчез, оставив Ванхо одного в пустой, холодной гостиной. Старик стоял у окна, глядя на звёзды, и думал о том, как всё пошло не так. Как он, вырастивший империю из ничего, не может справиться с одним упрямым внуком. И как этот внук, его гордость и надежда, смотрит на какого-то флориста с таким счастьем, которого у него никогда не было рядом с дедом. Это была самая горькая мысль этой долгой, бесконечной ночи.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Утро понедельника выдалось пасмурным. Тяжёлые серые тучи нависли над Сеулом, обещая дождь, но пока сдерживая его. Тэхён стоял у витрины «Blanc de Blancs», поправляя только что выставленные букеты, и чувствовал, как внутри всё ещё трепещет то странное, щемящее чувство, которое осталось после субботы. Чимин, появившийся на пороге с двумя стаканами кофе, уставился на него с подозрением. Он замер, прищурился, склонил голову набок. — Ты чего такой... светишься? — спросил он, протягивая один стакан. — Прям как новогодняя ёлка. — Просто хорошее настроение. — Тэхён взял кофе, сделал глоток. Горьковатый, крепкий, с нотками карамели, Чимин знал его вкус. — А что, нельзя? — Нельзя, когда ты так улыбаешься. — Чимин поставил свой стакан на прилавок и упёр руки в бока, принимая позу следователя на допросе. — Это пугает. Серьёзно. Ты обычно улыбаешься, когда у тебя всё плохо. А когда у тебя всё хорошо, ты ходишь с каменным лицом. А тут... — он покрутил пальцем у лица. — тут прям солнечное затмение. — Может, я меняюсь. Чимин подскочив ближе, опёрся локтями о прилавок. — Ну, колись. Как прошло свидание с холодным принцем? — он понизил голос до заговорщического шёпота, хотя в магазине никого, кроме них, не было. — Он не сбежал на середине, увидев, как обычные люди живут? Не вызвал вертолёт, чтобы эвакуироваться с рынка? Не позвонил Тану с жалобой, что его заставили есть уличную еду? — Не сбежал. — Тэхён отвернулся к витрине, пряча улыбку, но голос выдавал его. — Ему понравилось. Чимин замер. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Понравилось? — переспросил он, выделяя каждый слог. — Чон Чонгуку? Ледяному принцу, который привык, чтобы ему подавали еду на серебряном блюде? На рынке? В парке? Среди толпы? — Именно. — Тэхён обернулся, и в его глазах плясали смешинки. — Он даже сам уток кормил. — Уток? — Чимин прислонился к стеллажу, потому что ноги, видимо, перестали его держать. — Ты хочешь сказать, что Чон Чонгук, президент Keystone Enterprises, человек, который подписывает контракты на миллиарды, стоял на берегу какого-то паркового пруда и бросал хлеб уткам? — Не хлеб. А специальный корм. В мешочке. — О, ну тогда всё в порядке! — Чимин театрально всплеснул руками. — Специальный корм! А я уж испугался, что вы опустились до хлебных крошек, как простые смертные. Тэхён рассмеялся коротко, тепло, и от этого смеха Чимин, который знал друга сто лет, вдруг понял: всё серьёзно. Не игра. Не контракт. А что-то настоящее. — Ладно. — сказал Чимин, внезапно становясь серьёзным. — Я рад за тебя. Правда. Если он тебя делает счастливым... то, может, не такой уж он и ледяной. — Он не ледяной. — тихо ответил Тэхён. — Он просто... никогда не знал другого. Его таким воспитали. Но внутри... внутри он совсем другой. Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент дверь магазина открылась. Не колокольчик звякнул, как обычно, а дверь отворилась с той особенной, тяжёлой плавностью, которая бывает, когда её толкает тот, кто привык, чтобы ему подчинялись. Внутрь вошли трое. Мужчины в строгих чёрных костюмах, с бесстрастными лицами и гарнитурами в ушах. Телохранители. Профессионалы. А в центре, чуть впереди, шёл третий. Высокий, подтянутый, в безупречном тёмном костюме. Тэхён узнал его сразу. Это был личный секретарь Чон Ванхо. Тот самый, кто стоял за плечом старика. Тот самый, кто с каменным лицом наблюдал, как его босс уничтожает чужую жизнь. Чимин, стоявший у прилавка, замер с открытым ртом. Стакан с кофе застыл в его руке на полпути ко рту. Он смотрел на вошедших, и его лицо медленно бледнело, от розового к белому, от белого к серому. Тэхён напрягся, но не отступил. Он вышел из-за прилавка, встал на пути непрошеных гостей. Спина прямая, плечи расправлены, руки не дрожат, хотя внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. — Ким Тэхён? — спросил секретарь, делая шаг вперёд. Его голос был ровным, вежливым, почти дружелюбным и от этого становилось только страшнее. — Да. — Тэхён не двинулся с места. — Что вам нужно? — Я Ким Сокджин, личный секретарь господина Чон Ванхо. — Сокджин чуть склонил голову, жест, который должен был изображать уважение, но выглядел как приговор. — Господин Чон желает вас видеть. Машина ждёт. Чимин сглотнул так громко, что этот звук, казалось, разнёсся по всему магазину. Он переводил взгляд с одного телохранителя на другого, с них на Тэхёна, и его лицо становилось всё более испуганным. — А если я откажусь? — спросил Тэхён, скрестив руки на груди. Голос его звучал твёрдо, но внутри всё дрожало. Он вспомнил прошлый визит. Пощёчину. Угрозы, от которых стыла кровь. Двое телохранителей переглянулись. Тот, что помоложе, позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку: холодную, без тени тепла. Будто услышал шутку, которая его не рассмешила, но позабавила. — Господин Чон Ванхо не принимает отказов. — продолжил Сокджин, и его голос стал чуть тише, чуть весомее. — Пожалуйста, не усложняйте. Никому не нужны проблемы. Он сделал шаг в сторону, открывая проход к двери. Двое телохранителей остались на месте, но их позы изменились: чуть шире постановка ног, чуть ближе руки к корпусу, чуть внимательнее взгляды. Они были готовы действовать. И Тэхён понимал: если он скажет «нет», они не уйдут. Они сделают то, за чем пришли. Силой. Грубо. Без лишних слов. Тэхён посмотрел на Чимина. Тот стоял бледный, как полотно, сжимая в руках стакан с кофе так, что бумажная стенка помялась, и тёплая жидкость начала просачиваться сквозь трещины, капая на пол. Он смотрел на Тэхёна глазами, полными ужаса, и в них читалось одно: «Не ходи. Пожалуйста, не ходи». — Всё в порядке. — сказал Тэхён тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя сам не верил в эти слова. — Я скоро вернусь. — Тэхён... — Чимин схватил его за рукав, пальцы вцепились в ткань с такой силой, что побелели суставы. — Не ходи. — Чимин, — Тэхён мягко, но настойчиво высвободил руку. — присмотри за магазином. Хорошо? Он снял фартук, повесил на крючок. Поправил воротник рубашки. Провёл рукой по волосам. Потом вышел из-за прилавка. Телохранители тут же взяли его в плотное кольцо. Не грубо, но так, что у него не оставалось ни малейшего шанса свернуть в сторону, передумать, убежать. Их руки были наготове. Тэхён чувствовал их присутствие как физическое давление. Чёрный мерседес с тонированными стёклами ждал у обочины. Он стоял с работающим двигателем, и лёгкий пар вырывался из выхлопной трубы, растворяясь в сером утреннем воздухе. Рядом, у переднего крыла, замер ещё один телохранитель, судя по позе - это был водитель. Один из мужчин открыл заднюю дверь. Стекло медленно ушло вниз, открывая тёмный, пахнущий кожей салон. — Прошу. — сказал он, и в его голосе не было угрозы. Только констатация факта. Только неумолимость судьбы. Тэхён сел в машину. Салон был прохладным, стерильно чистым, пахло дорогим парфюмом и кожей, тем самым запахом, который теперь всегда ассоциировался у него с Чонгуком. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, будто закрылась крышка гроба. Двигатель завёлся, и автомобиль плавно тронулся с места, увозя его в неизвестность. Тэхён смотрел в тонированное окно, как исчезает в зеркале заднего вида витрина «Blanc de Blancs», как Чимин выбегает на порог, провожая его взглядом, полным отчаяния. Как фигура друга становится всё меньше, пока не превращается в точку. «Всё будет хорошо», — подумал Тэхён, сжимая кулаки. — «Я справлюсь. Я должен справиться. Ради Чонгука». Машина выехала на основную трассу, и город за окном поплыл. Небо, наконец, не выдержало, и первые капли дождя начали стекать по стеклу, размывая очертания домов, фонарей, людей. Тэхён закрыл глаза и попытался успокоить дыхание. Впереди был особняк Чон Ванхо. Впереди была битва. И он не знал, выйдет ли из неё победителем. Но знал одно: он не сдастся. Не после субботы. Не после того, как увидел Чонгука настоящего. Не после того, как понял, что готов бороться за него… до конца. Дождь усилился. Капли барабанили по крыше машины, и этот звук был похож на отсчёт времени. Секунда. Минута. Вечность. Особняк Чон Ванхо приближался.

⋆ ˚。⋆୨♡୧⋆ ˚。⋆

      Особняк Чон Ванхо встретил Тэхёна тишиной. Не той уютной, домашней тишиной, которая бывает в тёплых домах, а тяжёлой, давящей, пропитанной годами власти и одиночества. Воздух здесь пах старым деревом, воском и чем-то горьким, давним, въевшимся в стены. Его провели не в парадную гостиную, а в кабинет на первом этаже, в маленькую, душную комнату с низким потолком и окнами, выходящими во внутренний двор. Здесь не было роскоши. Здесь была только власть. Чон Ванхо сидел за столом. Он не поднялся, когда Тэхён вошёл. Не протянул руки. Не предложил сесть. Только поднял глаза, и в них не было ни капли мягкости. Только холод. Только сталь. Только бездна, в которой тонули те, кто осмеливался перечить ему. Перед стариком, аккуратно разложенные веером, лежали фотографии. Субботняя прогулка. Чонгук, смеющийся, с сахарной ватой в руках. Чонгук, кормящий уток, его идеальные брюки забрызганы водой. Чонгук, смотрящий на Тэхёна так, будто тот был центром вселенной, солнцем, вокруг которого вращались все его миры. Тэхён остановился у порога. Спина прямая, плечи расправлены, руки в карманах, чтобы не видно было, как они дрожат. Он стоял и смотрел на старика в упор, не отводя взгляда. — Здравствуйте. Вы хотели меня видеть? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Ванхо резко, с глухим, хлёстким стуком, схватил фотографии со стола и бросил их на пол, к ногам Тэхёна. Снимки разлетелись веером, скользнув по паркету. Прямо как в их первую встречу. Прямо как тогда, когда старик впервые пришёл в «Blanc de Blancs», чтобы уничтожить всё, что Тэхён строил. — Я же предупреждал тебя, щенок! — голос Ванхо был тихим, почти шёпотом, но от этого только страшнее. В этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Я сказал: держись подальше от моего внука. Ясно и чётко. А ты... ты осмелился не только приблизиться, но и устроить это... это подобие спектакля. — он почти выплюнул последние слова, будто они были ядом на его языке. — Ты что, решил превратить жизнь моего внука в дешёвую дораму? Старик медленно, очень медленно, поднялся из-за стола. Опираясь на трость из тёмного дерева с массивной серебряной рукоятью. Старик обогнул стол, и каждый шаг его отдавался глухим стуком по паркету. Он остановился напротив Тэхёна, в двух шагах. Достаточно близко, чтобы видеть каждую эмоцию на его лице. — Чёртов дворняга, — продолжил Ванхо, и его голос стал ещё тише, и от этого становилось только страшнее. — думаешь, сможешь взлететь на крыльях моего внука и пробиться в высшее общество? Думаешь, я позволю какому-то цветочнику примазаться к нашей семье, к нашему имени? Тэхён молчал. Сжимал кулаки в карманах так, что ногти впивались в ладони, но лицо его оставалось спокойным. Он знал: если покажет слабость, если дрогнет, если позволит себе хотя бы тень страха, то старик почувствует это и растерзает. Как волк чувствует запах крови. — Не понимаю, о чём вы. — прикинулся он дурачком, хотя прекрасно понимал каждое слово. Ванхо шагнул ближе. Теперь между ними было меньше метра. Тэхён чувствовал запах дорогого одеколона: резкого, терпкого, и под ним запах старости и лекарств. — Я даю тебе последний шанс. — сказал старик, и его голос снова стал тихим, почти задумчивым. Будто он не угрожал, а размышлял вслух. — Исчезни. Из жизни Чонгука. Из Сеула. Из Кореи. Уезжай туда, где тебя никто не найдёт. Забудь, что когда-либо знал моего внука. Забудь, что он существует. Начни новую жизнь. Где-нибудь в деревне. Или за границей. Мне всё равно. Просто исчезни. — А если я откажусь? — осмелился спросить Тэхён, и в его голосе не было вызова. Только спокойная, твёрдая уверенность. Ванхо усмехнулся. Коротко, сухо, так усмехаются люди, которые уже всё решили и не привыкли, чтобы им перечили. В этой усмешке было столько презрения, сколько Тэхён не слышал ни от кого за всю свою жизнь. — Тогда я уничтожу тебя. — сказал он, и каждое слово его падало как камень: тяжёлое, неумолимое, не оставляющее надежды. — Твой магазин. Твою сестру. Всех, кто тебе дорог. Я перекопаю твою жизнь так, что ты не найдёшь в ней ни одного целого места. Ты станешь никем. Ты будешь просить милостыню на улице, и никто не подаст тебе даже монеты. Он сделал паузу, давая словам впитаться. В комнате стало так тихо, что Тэхён слышал собственное сердцебиение. — Ты думаешь, я шучу? — продолжил Ванхо, и его голос повысился на полтона. — Ты думаешь, я не использую свои связи? Я - Чон Ванхо. Я построил империю с нуля. Голыми руками. Я могу разрушить одного жалкого альфу одним звонком. Один телефонный звонок и твоей жизни больше не существует. Тэхён молчал. Внутри него закипала холодная, тяжёлая, почти неконтролируемая ярость. Она поднималась откуда-то из глубины, из тех мест, где он прятал годы унижений, потерь, борьбы. Но он держал себя в руках. Не сейчас. Не здесь. Не перед этим человеком. — Вы не сделаете этого. — сказал он тихо, но твёрдо. Так говорят, когда верят в то, что говорят. — Почему это? — Ванхо прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на любопытство. — Когда Чонгук узнает, он вам этого не простит. — сказал Тэхён, и каждое слово его было как удар. Ванхо дёрнулся. На долю секунды его лицо исказилось, но старик быстро взял себя в руки. — Мой внук ничего не узнает. — прошипел он. — Поверь мне, я позабочусь об этом. И я не боюсь твоих никчёмных угроз. — Вы должны бояться не моих угроз. — Тэхён сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и теперь они стояли почти вплотную. — Знаю, Вы боитесь, что Чонгук уйдёт. Но знаете что? Вы боитесь не того. Надо бояться, что он останется. Один. Без любви. Без счастья. Без смысла жизни. Ванхо побелел. Не побледнел, а именно побелел. Кровь отлила от его лица так стремительно, что кожа стала почти прозрачной, обнажая синие нити вен на висках. — Ты... — прохрипел он, и в его голосе не было привычной власти, только ярость, слепая, животная ярость человека, которого ударили в самое больное место. Он поднял трость. Тяжёлую, массивную, с серебряным набалдашником в виде львиной головы. И ударил Тэхёна. Удар пришёлся в плечо. Боль вспыхнула мгновенно: острая, горячая, разливающаяся по руке. Тэхён стиснул зубы, но не отступил. Не вскрикнул. Не покачнулся. Только сжал кулаки ещё сильнее и выдержал этот удар, как выдерживал все удары в своей жизни. Молча, с достоинством, не сгибаясь. — Ты ничего не знаешь. — прошипел Ванхо, и его голос сорвался на хрип. — Ты - никто. Ты - букашка, которую я раздавлю, если ты не исчезнешь. Поэтому собирай вещи и уезжай! Даю тебе три дня! Если через три дня ты ещё будешь в Сеуле... если я узнаю, что ты виделся с Чонгуком... ты пожалеешь, что родился на свет. Тэхён смотрел на него. На этого старого и одинокого человека, который держится за власть как за последнюю ниточку, потому что боится, что без неё он никто. На его дрожащие руки. На его побелевшие костяшки, сжимающие трость. На его пустые и холодные глаза. — Я не уеду. — сказал он тихо, но твёрдо. Так говорят, когда решение принято и назад дороги нет. — Что? — Ванхо замер. На секунду его лицо потеряло выражение, ни гнева, ни удивления, только растерянность. Человек, привыкший, что ему подчиняются, впервые столкнулся с отказом. — Я не уеду! — повторил Тэхён, и в его голосе не было вызова. Только спокойная, железная уверенность. — Я не брошу Чонгука! Ванхо вновь поднял трость, и на этот раз удар был ещё сильнее, в то же самое плечо. Тэхён пошатнулся, сделал шаг назад, чтобы удержать равновесие, но не упал. Только рука безвольно повисла вдоль тела, ибо удар пришёлся в нерв, и пальцы онемели. — Ещё перечить мне смеешь? — старик был зол не на шутку. Его лицо раскраснелось, дыхание стало хриплым, прерывистым. Он опёрся на трость обеими руками, чтобы не упасть, и смотрел на Тэхёна снизу вверх, но в этом взгляде было столько ненависти, что её хватило бы на десятерых. Тэхён выпрямился, насколько мог. Плечо ныло, рука висела плетью, но он не подал виду. Только сжал здоровую руку в кулак и посмотрел прямо в глаза старику. — Я не перечу вам. — сказал он спокойно, и голос его не дрогнул, хотя каждое слово давалось с трудом. — Я просто говорю правду. Ванхо смотрел на него долго, очень долго. Трость в его руках дрожала, то ли от усталости, то ли от ярости. Потом он медленно, очень медленно, кивнул. Не Тэхёну. Себе. Своим мыслям. Своему решению. — Хорошо, я понял тебя. — сказал старик, и голос его стал тихим, почти безразличным. Будто он уже поставил на Тэхёне крест. Он отступил на шаг. Ещё один. И бросил короткий, едва заметный взгляд на своего помощника, Ким Сокджина, который всё это время стоял у стены, как тень, не вмешиваясь, не проронив ни слова. Сокджин понял всё без приказов. Он кивнул, сделал шаг к двери, открыл её и жестом подозвал тех, кто ждал снаружи. В кабинет вошли четверо. Крепкие, широкоплечие мужчины в безупречных чёрных костюмах. Их лица были каменными, а глаза пустыми. Профессионалы. Исполнители. Те, кто не задаёт вопросов. Те, кто привык выполнять приказы, не моргнув глазом. Они не спросили, что делать. Они знали. Двое сразу подошли к Тэхёну, схватили его за руки: грубо, жёстко, не церемонясь. Пальцы впились в предплечья, оставляя синяки. Тэхён стиснул зубы от боли, но не вскрикнул. Другие двое замерли у двери, перекрывая выход. — Разберитесь с ним тихо. — бросил Ванхо, даже не глядя в сторону Тэхёна. Он уже отвернулся к окну, будто происходящее его не касалось. Будто он был не палачом, а просто наблюдателем. — И поменьше крови. Не хочу, чтобы хотя бы капля его дурной крови была хоть где-то в моём доме. Он говорил о Тэхёне так, будто тот был мусором, который нужно вынести. Безликим. Ничтожным. Не стоящим даже упоминания. Сокджин кивнул и сделал знак телохранителям. Те уже собрались выталкивать Тэхёна за дверь волоком, силком, не обращая внимания на его сопротивление. Тэхён рванулся, но хватка была мёртвой. Он понимал: если они вытащат его в коридор, дальше будет только хуже. «Поменьше крови» — это не обещание безопасности. Это приговор. И в этот момент, когда Тэхён уже почти потерял надежду, когда дверь была в двух шагах, а тьма коридора манила своей неизбежностью, как в кабинет вошли. Не один. Не двое. Десять. Десять высоких, крепких мужчин в чёрных костюмах, с гарнитурами в ушах и одинаково бесстрастными лицами. Они двигались синхронно, как отлаженный механизм, заполняя собой пространство, оттесняя телохранителей Ванхо к стенам. Их присутствие было физически ощутимым. А в центре этой группы, окружённый своими людьми как щитом, шёл Тан. Он был в своём обычном безупречном костюме, в тёмном, идеально сидящем, с галстуком, завязанным безупречным узлом. Очки в тонкой оправе блестели в свету. Но сегодня в нём было что-то другое. Не та привычная бесстрастность верного помощника, который держится в тени. А уверенность человека, который знает, что прав. Который пришёл не просить, а требовать. Телохранители Ванхо, державшие Тэхёна, замешкались. Они переглянулись, не зная, как реагировать. Люди Тана уже взяли их в плотное кольцо, не агрессивно, но так, что у них не оставалось выбора. Пальцы, впившиеся в руки Тэхёна, постепенно ослабли. — Здравствуйте, господин Чон, — Тан вежливо склонил голову, ровно настолько, насколько требовал этикет, но не на миллиметр больше. Его голос был спокойным, ровным, почти светским. Будто он пришёл на чай, а не спасать человека от расправы. — прошу прощения за вторжение. Ванхо, услышав знакомый голос, резко обернулся от окна. Его лицо, ещё секунду назад самодовольное и спокойное, вдруг исказило удивление, непонимание, тревога. Он переводил взгляд с Тана на его людей, с людей на Тэхёна, с Тэхёна обратно на Тана. — Тан? — старик прищурился, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала неуверенность. — Что ты здесь делаешь? Что-то с Чонгуком? Он шагнул вперёд, забыв о трости, забыв о боли в ногах. Страх за внука - это единственное, что могло пробить его броню. Единственное, что заставляло его сердце биться быстрее. — С господином Чон Чонгуком всё в порядке. — Тан говорил спокойно, даже мягко, будто успокаивал взволнованного ребёнка. — Не волнуйтесь. Сейчас он на работе, у него совещание по открытию шестого филиала в Таиланде. Всё идёт по плану. Ванхо выдохнул с облегчением, но тут же снова напрягся. Если Чонгук в порядке, то зачем Тан здесь? С таким отрядом? В его доме? Без приглашения? — Кхм, — старик прочистил горло, возвращая себе привычный властный тон. — Тогда что ты здесь делаешь, позволь спросить? Тан поправил очки. Он был спокоен. — Я приехал за мистером Ким Тэхёном. — сказал он, кивнув в сторону Тэхёна. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Вижу, вы уже собирались проводить его к выходу. Спасибо за заботу, но я заберу его сам. Он сделал шаг к Тэхёну, но Ванхо поднял руку, останавливая его. — Этот… — старик указал тростью на альфу, и в его голосе снова зазвучали привычные властные нотки. — Этот молодой человек пришёл ко мне, ворвался без приглашения и угрожал мне. Говорил, что убьёт меня. Представляешь? Я едва справился с ним. Пришлось звать охрану? Он говорил уверенно, почти убедительно. В любой другой ситуации Тан, возможно, засомневался бы. Но не сегодня. Тан усмехнулся. Коротко, одними уголками губ, и поправил очки. Он лучше любого детектора лжи распознавал фальшь. Шесть лет работы на Чонгука научили его читать людей по микровыражениям, по интонациям, по тому, как они дышат. — Вот как. — протянул он, и в его голосе послышалась лёгкая, почти неуловимая насмешка. — Не думал, что такой человек, как мистер Ким, осмелится на подобное. Он всегда казался мне вполне адекватным и рассудительным. — Ты сомневаешься в моих словах? — Ванхо повысил голос, но в нём не было уверенности. Только злость на то, что кто-то посмел усомниться. — Господин Чон, — Тан сделал шаг вперёд, и его люди синхронно двинулись за ним, сокращая расстояние. — Мы с вами прекрасно знаем правду. Так к чему эти ложные показания? К тому же, я уверен, что камера в вашем кабинете покажет нам всё, что здесь происходило. Каждое слово. Каждый удар. Ванхо замер. Его лицо, ещё секунду назад пунцовое от гнева, вдруг стало серым. — Что? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Ты что, сейчас мне угрожаешь? Ты? Лакей моего внука? Он рассмеялся: громко, надрывно, неестественно. Смех эхом разнёсся по маленькому кабинету, ударяясь о стены, о портреты предков, о стекло. — Боже, мне смешно! — Ванхо продолжал смеяться, но в этом смехе не было веселья. Только отчаяние. Только страх, который он пытался спрятать за маской презрения. — Ты такой же щенок, как и этот дворняга. Не дорос, чтобы мне что-то говорить. Камера в моём кабинете ему всё покажет. Ага. Конечно. Не работает она. Уже пару дней. Сломалась. Техника, знаешь ли, имеет свойство ломаться в самый неподходящий момент. Он говорил быстро, тараторил, будто пытался убедить не Тана, а себя. Но его глаза бегали от Тана к Сокджину, от Сокджина к Тэхёну, от Тэхёна обратно к Тану. — Правда? — Тан не повышал голоса. Он вообще говорил очень тихо, почти шёпотом. И от этого становилось только страшнее. Он протянул руку к Сокджину, личному секретарю Ванхо. Тот, не колеблясь ни секунды разблокировал свой планшет и передал его Тану. Движения были отточенными, будто они репетировали это сотни раз. На экране уже было открыто видео. Тан развернул планшет к Ванхо. На экране изображён кабинет. Только что. Ванхо поднимает трость. Удар. Ещё удар. Тэхён качается, но не падает. Его лицо искажённое болью, но не сломленное. — Да тут у нас, — Тан сделал паузу, наслаждаясь моментом. — нападение с причинением вреда здоровью. И покушение на незаконное лишение свободы. Плюс угрозы физической расправой. Думаю, суду будет интересно. И прокуратуре. И журналистам. Они так любят такие скандалы. Ванхо стоял как громом поражённый. Он не верил своим глазам. Переводил взгляд с экрана планшета на Тана, с Тана на Сокджина и обратно. — Джин? — голос старика сорвался на хрип. — Что это значит? Что здесь происходит? В его глазах было непонимание. Настоящее, искреннее непонимание человека, который только что осознал, что его предали. Те, кому он доверял. Те, кто стоял рядом годами. — Господин Чон, — Тан сделал шаг вперёд, и его люди снова синхронно двинулись. — Вы, правда, думали, что как только назначите Чон Чонгука, своего внука, на своё место, главой всей империи «Keystone Enterprises», вы сможете продолжать быть её верхушкой? Думали, что он останется марионеткой в ваших руках? Что будет танцевать под вашу дудку до конца ваших дней? Он посмотрел на двух телохранителей, которые всё ещё держали Тэхёна. Тан кивнул им, коротко, едва заметно. И они тут же отпустили Кима, после сделали почтительный поклон и отступили назад, к стене. — Вы основали эту империю. — продолжил Тан, и его голос стал тише, но весомее. — Развивали. С нуля. Это здорово. Это достойно уважения. Но то, что сейчас имеет «Keystone Enterprises» - это полностью заслуга господина Чон Чонгука. Это он вывел компанию на международный рынок. Это он подписал контракты с Японией, Китаем, Вьетнамом, Сингапуром, Индонезией. Это он готовит открытие филиала в Таиланде. Тан сделал паузу, давая словам осесть. — После того, как господин Чон Чонгук занял ваше кресло, он сделал всё, чтобы спасти бизнес. И себя. От ваших лап. Он до последнего был верен вам. До последнего подчинялся. Только потому, что в его руках не было одного документа. Одной подписи. Одного акционерного соглашения. Ванхо побледнел ещё сильнее. Он понял, куда клонит Тан. И это знание было страшнее любых угроз. — Но сейчас, — Тан смотрел в испуганные глаза старика. — все карты в его рукавах. — Что это значит? — прошептал Ванхо, сжимая рукоятку трости так, что костяшки побелели. Он едва держался на ногах, но не от старости, а от осознания того, что проиграл. — С этого дня, — раздался голос Сокджина. Он вышел из тени, встал рядом с Таном, и в его глазах не было привычной покорности. Только холодная, спокойная уверенность. — Ваши угрозы о лишении прав наследства больше не имеют веса, господин Чон Ванхо. — продолжил Сокджин, и каждое слово его падало как камень. — Сегодня господин Чон Чонгук вступил в полноправное владение «Keystone Enterprises». Совет акционеров проголосовал единогласно. Все необходимые документы подписаны. Заверены. Зарегистрированы. Он достал из папки, которую держал под мышкой, несколько листов с печатями и подписями. — И теперь он является главным акционером корпорации. Семьдесят два процента акций. Контрольный пакет. Никто, даже вы, не может оспорить его решений. Ванхо смотрел на документы, не веря своим глазам. Протянул дрожащую руку, чтобы взять их, но Сокджин сделал шаг назад, убирая бумаги. — Вы... — старик запнулся, голос его сорвался. — Вы все... вы сговорились против меня? Он обвёл взглядом комнату: Тана, Сокджина, людей Чонгука, даже своих собственных телохранителей, которые теперь стояли в стороне и не смели вмешаться. — Нет, господин Чон, — мягко сказал Тан. — мы просто выбрали сторону. Того, кто заслуживает быть у власти. Того, кто думает не только о себе. Того, кто умеет не только брать, но и отдавать. — Вы не имеете права! — старик выпрямился, насколько позволяла боль в спине, и в его голосе снова зазвучали привычные командные нотки. — Я обращусь в суд! У меня есть связи! Такие связи, о которых вы даже не мечтали! Я дружил с министрами! Я могу уничтожить любого из вас одним звонком! Он говорил громко, почти кричал, но в этом крике не было силы. Только отчаяние человека, который хватается за соломинку, хотя знает, что она не спасёт. — У господина Чон Чонгука тоже есть связи. — спокойно ответил Сокджин. Он стоял с идеально прямой спиной, сложив руки перед собой в том самом жесте, который Тэхён так часто видел у Тана. Жесте человека, который знает своё место, но не боится говорить правду. — И должен вас предупредить: многие из ваших связей теперь на стороне господина Чон Чонгука. Ванхо замер. — Что? — переспросил он, и голос его сорвался на хрип. — Те, кому вы звонили в последние месяцы, — продолжил Сокджин, и каждое слово его падало как камень, тяжёлое, неумолимое. — те, на кого вы рассчитывали, кому доверяли, с кем делили хлеб и кров... они уже сделали свой выбор. Не в вашу пользу. Старик побледнел. Кровь отлила от его лица так стремительно, что кожа стала почти прозрачной, обнажая синие нити вен на висках, на шее, на тыльной стороне ладоней, которые судорожно сжимали рукоять трости. — Джин... — прошептал он, и в этом шёпоте не было гнева. Только боль. Только предательство, которое оказалось страшнее любой физической раны. — Как... как ты посмел предать меня? Я же... я же доверял тебе. Восемнадцать лет. Ты был рядом восемнадцать лет. — Не в обиду вам, господин Чон. — Сокджин поднял глаза, и в них не было привычной покорности. Только усталость. Только та глубокая, давно копившаяся горечь, которую он так долго прятал за маской безупречного слуги. — Я долгие шесть лет наблюдал за работой вашего внука, — продолжил он, надевая очки обратно. — за его отношением к персоналу. За тем, как он разговаривает с людьми. С уборщицами. С охранниками. С курьерами. С теми, кого вы никогда не замечали, кого считали мебелью, а не людьми. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Господин Чон Чонгук... он к каждому обращался с уважением. С добротой. Он знает имена детей своих сотрудников. Он помнит, когда у кого день рождения. Он давал премии не за выслугу лет, а за реальные заслуги. Он создал фонд помощи для семей, которые попали в трудную ситуацию. Он... Сокджин замолчал на секунду, и Тэхён заметил, как дрогнули его губы. — Компания и вправду взлетела ещё выше под его управлением. Вы знаете цифры, господин Чон. Вы видели отчёты. Прибыль выросла в пять раз за шесть лет. Шесть международных филиалов. Тысячи новых рабочих мест. Миллиарды вон налогов в бюджет. И всё это не потому, что он гений переговоров, хотя он и гений. А потому, что люди хотели работать. Ради него. Ради компании. Потому что он дал им то, чего вы никогда не давали. — Что? — выдохнул Ванхо. — Что я им не давал? — Надежду, — тихо сказал Сокджин. — и уважение. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Ванхо пошатнулся, опираясь на трость, и Тэхён вдруг увидел в нём не врага, не тирана, а просто старого человека, который только что понял, что всю жизнь делал что-то не так. — А я, — продолжил Сокджин, и голос его стал тише, почти шёпотом, но от этого только пронзительнее. — работая на вас восемнадцать лет... восемнадцать лет, господин Чон... я только и получал холод с вашей стороны. Претензии. Упрёки. Ваше вечное недовольство. Я уже десять лет не получал премии. Десять лет! Моя зарплата урезалась трижды, хотя объём работы вырос в два раза. Я не видел ни благодарности, ни уважения, ни даже простого «спасибо» за то, что я посвятил вам лучшие годы своей жизни. Он сделал шаг вперёд, делая глубокий вдох. — Но я не мог уйти, — сказал он, и голос его дрогнул. — не потому, что не хотел. А потому, что был в долгу перед вами. Вы помогли мне, когда умер мой отец. Дали работу. Я считал себя обязанным. Я считал, что если уйду, то буду неблагодарным. Что нарушу кодекс чести, которому меня учили. Он замолчал, сглотнул ком в горле. — Но господин Чон Чонгук... — Сокджин поднял глаза, и в них теперь была не боль, а благодарность. — Он узнал. Он каким-то образом узнал о моём долге. И он... он выплатил его. Полностью. Просто пришёл ко мне однажды и сказал: «Вы свободны от долга. Теперь, Вы ничего не должны моему дедушке. Я позаботился об этом». Ванхо смотрел на него, открыв рот. Он не верил своим ушам. — И всё, что он попросил взамен… — продолжил Сокджин, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — Он попросил только об одном. Чтобы я продолжил оставаться с вами. Чтобы я присматривал за вами. Чтобы я... чтобы я сообщал ему, если ваше здоровье ухудшится. Или если вы начнёте делать что-то, о чём потом пожалеете. Он сделал паузу. — Он не просил шпионить за вами ради выгоды. Он просил защищать вас. От вас самого. Тишина. Тяжёлая, гулкая, звенящая тишина, в которой было слышно, как где-то за окном капает дождь с карниза. Как бьётся сердце Ванхо: неровно, прерывисто, больно. Как Тэхён, стоявший у двери, выдыхает: медленно, глубоко, будто всё это время не дышал. — Он... — голос Ванхо сорвался. — Он сделал это? Для тебя? — Не только для меня, — тихо ответил Сокджин. — для многих. Для тех, кто был в долгу перед вами. Для тех, кто не мог уйти, потому что вы держали их на коротком поводке. Он разорвал эти поводки. Одного за другим. И попросил только об одном: оставаться рядом с вами. Потому что, несмотря на всё... несмотря на вашу жестокость, ваш контроль, ваше неумение любить... он всё равно заботится о вас. Вы его семья. И он не может вас бросить. Ванхо пошатнулся. Трость выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на паркет, покатившись в сторону. Старик схватился за край стола, чтобы не упасть, но ноги не слушались. Он медленно, очень медленно, опустился на стул. — Я... — начал он и замолчал. Слова не шли. В горле стоял ком. — Господин Чон, — Тан шагнул вперёд и осторожно поднял трость, протягивая её Ванхо. — ваш внук не враг вам. Он никогда им не был. Он просто хотел свободы. Не для того, чтобы уничтожить вас. А для того, чтобы... чтобы вы, наконец, увидели в нём не продолжение своей империи, а человека. Ванхо взял трость. Руки его дрожали. — Я... я не знал, — прошептал он. — я не знал, что он... — Вы не знали многого, господин Чон, — мягко сказал Сокджин. — потому что никогда не спрашивали. Вы только приказывали. Требовали. Контролировали. Но вы никогда не слушали. Ни его. Ни нас. Ни даже себя. Он поклонился, глубоко, по-восточному, почтительно, но в этом поклоне не было прежнего раболепия. Только уважение. Только прощание. — Я останусь с вами, — сказал он. — как и обещал господину Чон Чонгуку. Буду присматривать за вами. Заботиться о вас. Но с сегодняшнего дня... я буду делать это не из чувства долга. А потому что я выбрал эту сторону сам. Он выпрямился и посмотрел на Тэхёна. — Мистер Ким, вам нужно в больницу. Плечо. Удар был сильным. Может быть, трещина. Я вызову машину. Тэхён хотел отказаться, но Тан уже кивком отправил одного из своих людей выполнять поручение. — Не спорьте, — сказал он. — господин Чон Чонгук будет волноваться, если увидит вас в таком состоянии. А нам бы не хотелось, чтобы он волновался. Тэхён посмотрел на Ванхо. Старик сидел, ссутулившись, и смотрел в пол. Впервые за всё время он не выглядел ни властным, ни опасным. Только старым. Только одиноким. Только... проигравшим. — Господин Чон, — тихо сказал Тэхён. Ванхо медленно поднял голову. В его глазах не было ни гнева, ни ненависти. Только пустота. — Вы проиграли не потому, что Чонгук сильнее, — сказал Тэхён. — а потому, что он любит вас. Даже после всего. Даже после того, что вы сделали. Он всё равно любит вас. Он развернулся и вышел, сопровождаемый людьми Тана. В коридоре, уже у выхода, он остановился. — Тан, — сказал он тихо. — Да, мистер Ким? — Спасибо. Тан поправил очки. — Не за что, мистер Ким. Я просто делаю свою работу. — он помолчал. — И ещё... господин Чон Чонгук не знает, что я здесь. Не знает о том, что произошло. И я бы предпочёл, чтобы так и осталось. Тэхён кивнул. Он понял. — Я никому не скажу. — Я знаю. — Тан чуть улыбнулся. — Поэтому вы и нравитесь господину Чону. Вы умеете хранить чужие тайны. Они вышли на улицу. Дождь кончился. Небо, ещё минуту назад серое и тяжёлое, вдруг прояснилось, и в разрывах туч показалось солнце. Тэхён глубоко вдохнул. Плечо болело, рука не слушалась, но внутри было спокойно. Битва была выиграна. Не им, а Чонгуком. Но это не имело значения. Они были на одной стороне. Машина ждала у ворот. Тэхён сел на заднее сиденье, откинулся на спинку и закрыл глаза. Он улыбнулся, несмотря на боль, и почувствовал облегчение. Машина тронулась, увозя его прочь от этого особняка. Впереди был Чонгук. Впереди была новая жизнь.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!