Вернутся к фанфику
Часть 23
10 апреля 2026, 15:46«Твое черное платье мерцало ярче, чем звезды
Жаль, что осознал слишком поздно»
Из найденных стихотворений Каина Алькастера
***
Ненавистная вибрация будильника заставила Лэйн с ненавистью распахнуть глаза, высвобождая себя тем самым из оков младенческого сна. Однако по факту освобождением это не назвать — Стивенс бы все отдала за еще хотя бы десять минут безмятежного ничегонеделания. Важное примечание: ничегонеделания с парнем, который сейчас лежит к ней спиной и который, кажется, отнюдь не собирается просыпаться. — Каин, — она провела кончиками пальцев по его позвоночнику. — Это уже четвертый будильник, встаем. Однако Алькастер, видимо, совсем не разобрал ее слов. Лишь перевернулся на другой бок, бормоча себе что-то под нос, а затем прижал Лэйн к себе в интенсивном объятии. Словно маленький котенок, он зарылся носом в ее шее. Его теплое дыхание приятно обдувало кожу, и Стивенс тут же ненароком прикрыла глаза, перебирая его макушку. Однако невинность этой утренней сцены длилась недолго: Лэйн почувствовала мокрый язык на изгибе шеи и тут же широко раскрыла веки. Каин очертил своим органом круг, а затем пополз чуть выше — к углам ее челюсти. Знает ведь, что это место у Лэйн самое беззащитное. Однако блондинка хватку не теряла: проигнорировала ладонь парня, скользящую вниз по ее животу, и оттянула его за взлохмаченные локоны, вызывая тем самым всплеск недовольства. Каин едва слышно промычал, и Лэйн отрезала: — Я сказала: встаем. Ее голос прозвучал спокойно и рассудительно, словно у мамы, отчитывающей своего ребенка. Каин ухмыльнулся и протянул своим хриплым ото сна голосом: — Мы и встаем. Он прижался к ее ноге таким образом, чтобы она ощутила его утреннюю эрекцию. Рваный выдох смешался с азартом, промелькнувшим в ее глазах, однако на горизонте возникло сразу две причины, по которым ей нужно отстраниться: а)сейчас время на исходе, и они рискуют опоздать; б)несвежее дыхание разрушило бы всю романтику. — Мы зубы не чистили, — наклонила голову вбок. Каин, не теряя времени, тут же приподнялся и взял с прикроватной тумбочки свой испаритель. Повертел им у Лэйн перед глазами, а затем затянулся — и причем так жадно, что на языке остался мятный привкус. Одна его рука все еще покоилась под одеялом. Стивенс пробежалась глазами от подика к Каину и обратно. Окей, допустим. А со временем что делать? Пальцы Алькастера очертили ореол ее соска, заставляя тем самым интуитивно сжать бедра. Каин почувствовал это едва ощутимое напряжение в ее мышцах и тут же отбил самому себе «пять». Лэйн с трудом вымолвила, переводя взгляд куда-то в потолок: — Митчелл нас убьет. Каин, словно готовый к этой фразе, тут же промурлыкал, сжимая ее грудь: — Мы же не у него в кабинете будем трахаться. Лэйн тяжело сглотнула, заламывая пальцы на ногах. — Но он догадается. Усмешку на губах Каина нужно было видеть: еще немного — и от этих ее глупых оправданий не останется и следа. Он приблизился к ее ключице и оставил на ней мокрый, почти глянцевый поцелуй: — Так останови меня. И Лэйн хотела. Очень хотела его остановить, оттолкнуть, вырваться из-под хватки его рук. Однако единственное, что она смогла сказать, было: — Дай мне подик.***
В Лондоне зима совершенно не обладала той самой новогодней атмосферой: такая же слякоть, что и в ноябре, такие же серые люди и такое же пасмурное небо. Лэйн уже давно привыкла, что снег здесь выпадает по праздникам. Но и то не факт: например, этой зимой белого одеяла можно было совсем не ожидать. Максимум — небольшая толща в двадцать пять миллиметров, которая растает под первым же ее шагом, а затем превратится в слякоть: такую же мокрую и грязную, как от осенних дождей. Кто там говорил: «Лондон лучше всего видеть в октябре»? Что ж, в таком случае вам повезло: Осень здесь всю холодную половину года. Возможно, даже чуть больше. И Лэйн любила это место всем сердцем, пусть высокая влажность ее моментами выматывала. Всегда сдержанная, Стивенс находила спасение в зачастую бушующей погоде: пусть порой она и раздражала — ей почему-то позволено вести себя так, как она хочет, а Стивенс о таком может лишь грезить — но тогда ее озаряло: а кто ей что запретит? И тогда Лэйн снова превращалась в ту, кого годами отрицала: в эмоциональную, неспокойную, вспыльчивую версию себя. Единственное: она думала, что никто и никогда не захочет принять такую ее сторону — она ведь не принимала. Но тут появляется Каин: тот, кого от классического плейбоя отличает только тот факт, что у него нет мотоцикла. Хотя, по секрету говоря, он был — но из-за проблем с финансами несколько лет назад с ним пришлось попрощаться. А потом Алькастер, уже с чуть более сформированной лобной долей, сделал более рациональный выбор в сторону красивенького спорткара, которым в последнее время вовсе не пользовался: зачем, если он все время с Лэйн, которая предпочитает ходьбу? На днях он вообще завез машину к родителям в гараж со словами: «Пока она мне не нужна». Ева, конечно, очень удивилась, увидев младшего сына впервые за несколько месяцев. Он не приехал даже на осенних каникулах — предпочел остаться с Лэйн — а тут явился без привета, без ответа. И даже те несчастные пятнадцать минут, которые он провел в родительском доме, дались ему с невероятной пыткой: пришлось отвечать на вопросы, вроде: «Почему не звонишь?», «Неужели не интересно, как у брата дела?», «Тебя все-таки отчислили?» Последний вывел Каина из себя окончательно, потому он просто вызвал себе такси и уехал, не удостоив их даже самым дешевым оправданием. Адам лишь томно смотрел ему вслед, не решаясь озвучить свою мысль вслух: «Наш сын, кажется, влюбился». Иначе как еще оправдать какую-то сероглазую блондинку на обоях его телефона? Впрочем, вернемся к настоящему. Уже завтра состоится тот самый Рождественский бал, о котором говорили, кажется, похлеще Хэллоуина. Время летело настолько быстро, что Каин и Лэйн успевали только моргать — и тут же оказывались в следующем дне, полной такой необузданной страсти и вместе с тем нежности, что в этом хотелось остаться навсегда. Но есть разница между «навсегда» и «вечно» — тонкая и практически неуловимая, но она есть. И осознать эту разницу сможет только человек, ощутивший это на себе: «навсегда» — это бесконечно в рамках заданного контекста, это данное обещание человека — это словно песок, на котором, вроде бы, след должен сохраниться навсегда, только если его не смоет прибрежная волна; в то время как «вечно» — это и есть та самая волна, непокорная и непоколебимая, существующая вне людей и вне всего живого на нашей планете, точно нерушимый закон мироздания. И, видимо, Вселенной хватило этой маленькой неточности, чтобы вцепиться и ткнуть Каина и Лэйн в нее носом, заставляя жалеть о своих формулировках. — Я сожалею, но стажировку одобрили только для мисс Стивенс. Лэйн замерла, услышав эти слова. Да и все ее нутро, кажется, замерло: остановилось и дыхание, и до этого дрожащие зрачки, и даже нервное шевеление пирсинга у нее во рту, которое, казалось бы, не должно прекращаться никогда, но все-таки прекратилось. Она почувствовала, что Каин, прежде сжимающий и поглаживающий ее костяшки, разжал руку. И только это смогло вернуть ее из транса: его отстранение. Отстранение в тот момент, когда тепло его тела нужно было сильнее всего. Она знала, что это было не специально, однако сердце все равно сжалось от чувства собственной беспомощности. Молчание тянулось так долго, что Каин чувствовал, как в него вонзаются тысячи игл, каждая из которых намеревается попасть прямо в сердце. Выпотрошить из него всю ту надежду на начало чего-то нового с ней. Стать отголоском, преследующим до конца всей его никчемной — именно так он сейчас ее воспринимал — жизни, твердящим: «Тебя снова оказалось недостаточно». И тогда он отвечал бы практически вслух, вторя собственным рассуждениям: «Меня всегда было недостаточно», тем самым заколачивая крышку собственного гроба. Нельсон, черт его дери, выглядел абсолютно серьезным. Но Каин все равно переспросил, не веря, что это вообще может быть правдой: — Это шутка такая? Он почувствовал, как Лэйн повернулась к нему и теперь сама сжала его руку. Каин не ответил на это действие — просто напряг желваки. Преподавателю не нужно было отвечать — хватило одного тяжелого вздоха, чтобы Алькастер понял: это самая, что ни на есть, суровая реальность . И даже нервный голос Лэйн не смог пробудить его в этот момент: он сверлил одну точку на столе, не в силах поднять глаза. — Это, наверное, какая-то ошибка. Вы уточняли у них? — ее голос надломился. — Вы же сказали, что новости хорошие! Нельсон, как бы ни ненавидел крики в своем кабинете, не стал просить ее понизить тон. Было видно, с какой горечью она бросает взгляды на Каина, сидящего рядом, и со стороны это выглядело в два раза больнее: видеть попытки человека помочь тому, кто сейчас меньше всего хочет помощи. Но «не хочет» не означает «не нуждается». — Да, я сам так и подумал сначала. Написал вам прежде, чем от них пришел отрицательный ответ по поводу стажировки мистера Алькастера. Причины не объяснили. Лэйн поглощала каждое его слово, не веря собственным ушам: как такое вообще, блять, возможно?! Она уже хотела затараторить какой-то несуразный бред, как вдруг Каин резко встал и забрал свой рюкзак с пола, не проронив при этом ни слова. Ему все казалось, что его шаги были чересчур медленными, однако он передвигался со скоростью падающей звезды — возможно даже чуть быстрее. Лэйн, невзирая на незаконченный разговор с Нельсоном, тут же схватила свою сумку и побежала за Алькастером, не удосужив профессора даже беглым извинением. Впрочем, преподаватель и сам понимал, что в таких делах он отнюдь не доктор. Ведь суть не в том, что Каин не прошел на эту стажировку — в том, что он впервые захотел сделать что-то хорошее для своего будущего, а в итоге оказался отвергнут. — Каин! Стой! — Лэйн еле поспевала за удаляющейся фигурой парня. Каждый его шаг вызывал землетрясение — и Алькастер не знал: чувствует это только он, или окружающие тоже смотрят ему в спину с косыми лицами. Наверное, все-таки второе, однако совсем не из-за этой надуманной тряски: толпе было любопытно смотреть за тем, как самая обсуждаемая парочка университета ссорится. Было ли это ссорой на самом деле? Нет. Могло ли стать? Однозначно, если Каин прямо сейчас, блять, не остановится. Лэйн проглотила унижение, испытываемое при ловле всех этих приставучих взглядов, и все-таки сделала последний рывок. Секунда — и она уже вцепилась в его плечо. Однако Каин, видимо, останавливаться не собирался: продолжил свое движение так, словно Стивенс лишь назойливая муха у него над ухом. Та, не ожидав такого, округлила глаза и зашевелила ногами на автомате, теперь хватаясь за его толстовку с целью хотя бы не потерять равновесие. — Каин, сука! Я сейчас упаду… Лэйн едва ли не впечаталась носом в его спину оттого, насколько резко он остановился. Это было весьма неожиданно, учитывая, что все это время он несся по коридору, как угорелый. Серьезно, Стивенс была готова поклясться, что эта чертова плитка нагрелась до состояния раскаленного металла из-за скорости Каина. Парень не обернулся. Лэйн сверлила глазами его вздымающиеся плечи и могла лишь догадываться о том, что происходит у него на душе. О том, как он сейчас стискивает зубы до гудения в ушах; о том, как он смотрит на мельтешащих перед собой людей и видит только кучу размытых лиц; о том, насколько сильно он хочет, чтобы она сейчас просто ушла — не видела его таким. Жаль, что Лэйн уже позволила ему лицезреть себя уязвимой, и теперь пришло время возвращать должок. Ее рука медленно разжалась и сползла от мужского плеча к ладони. Голос Лэйн прозвучал так осторожно, что по спине Каина пробежали мурашки — еще никогда он не слышал от нее столько страха. — Давай поговорим, пожалуйста? «Давай поговорим?» «Поговорим?» «Поговори со мной». «Скажи мне, что с тобой происходит». «Что с тобой?» «Ты совсем другой». «Почему ты бежишь?» «Ты струсил, что ли?» «Неужто так больно проигрывать своей девушке?» «Ты пал в моих глазах». Каин прокручивал ее вопрос у себя в голове и не мог понять: он это сейчас надумывает или Лэйн действительно подразумевала весь этот ужас под: «Давай поговорим?» Парень медленно повернулся к ней всем телом. Взгляд — пустой, невидящий. Лэйн не знала, что даже ее лицо сейчас выглядело для него размытым — словно она стала фоновым персонажем в его видеоигре, и единственная его цель сейчас — пройти на следующий уровень. Оттолкнуть, убежать. Но встретиться лицом к лицу с боссом этой игры, которым является — сюрприз — он сам. — А нам есть, о чем? Пощечина. Такая хлесткая и размашистая, что Лэйн сразу поняла: на этом движении была сосредоточена вся сила. Ее веки дрогнули, но пальцы не переставали впиваться в ладонь Каина, словно за спасательный круг. — Поговори со мной, — повторила чуть более настойчиво. Забавно. Неужели Каин действительно так просто предсказал всю ее цепочку мыслей? Значит, до последней осталось ждать не так много. Он опустил взгляд в пол, делая тяжелый вздох грудью. Словно сейчас он собирался отрезать кое-что очень больное и для него, и для нее. И Лэйн, почувствовав это, тут же оборвала, не дав даже начать: — Нет! — она встряхнула его за руку. Ее глаза расширились, а брови опустились к переносице. Лэйн тут же сжала его пальцы, пытаясь уместить в этом действии всю ту боль и обиду, которую она сама испытывала из-за только что свалившихся новостей. Кто-то из толпы прошел возле них и задел Лэйн плечом. Они оба не обратили на это внимание, но еще несколько часов назад Каин обязательно прижал бы ее чуть ближе к себе, дабы уберечь от подобных столкновений. Лэйн не хотела думать об этом. — Что «нет»? — он усмехнулся без капли счастья. — Договаривай. Когда ее губы задрожали от самой, что ни на есть, настоящей паники, в глазах Каина мелькнуло безумие. Он наклонился к ней, заглядывая в ее глаза с чудовищным оскалом: — Договаривай, Лэйни. Последнее слово было произнесено по слогам, и причем так знакомо, что сердце Лэйн моментально защемило от испуга. Еще никогда… никогда Каин не выглядел так по-животному опасно. Пальцы разжали его костяшки, и она механически отступила на несколько сантиметров назад. Только после этого Каин, наконец, осознал, насколько сумасшедшим выглядело его лицо. Алькастера словно переклинило: он встряхнул головой, приходя в себя, и забегал глазами где-то на уровне ниже, чем находилась голова Стивенс. Тысячи мыслей смешались в одну, и никакая из них не была трезвой. Каин сделал один шаг спиной. Затем другой. Потом он зарылся в волосах у себя на затылке и пошел прочь, скрываясь в толпе. Лэйн успела заметить только то, с каким шоком он оглядывал свои ладони, а затем затерялся за углом коридора.***
Понедельник выдался тяжелым — настолько тяжелым, насколько нестерпимая боль в мышцах после пятичасового плавания; настолько тяжелым, насколько гадкое першение в аденоидах во время болезни; настолько тяжелым, насколько нескончаемые мигрени из-за солнечных бурь. Каин не мог понять, что хуже: день, когда ему все-таки пришлось пересечься с ней несколько раз, и каждый из них видеть сотни ее сменяющихся эмоций за те доли секунд, которые он позволял себе смотреть на нее; или ночь, когда он остался заперт наедине со своими мыслями и думал о том, что вообще на него нашло. Когда Каин зашел в свою комнату, в первую очередь он обратил внимание на ее резинку для волос у себя на столе. Такая одинокая. Утром Лэйн наспех расплетала хвост и вырвала себе несколько волосинок, которые можно было заметить издалека: платиновые пряди контрастировали с черным материалом. Впервые за долгое время он пришел домой один, без ее упрямого шепота у себя под ухом и без этого: «Да завалитесь вы уже!» из соседних комнат. Слишком много тишины. Слишком мало ее. Лэйн была нигде и везде одновременно: в этом витающем запахе зеленого чая; в лежащем на полу фене; в нескольких уже давно потухших свечах, купленных для создания романтической атмосферы. Они тогда чуть не спалили все мужское общежитие и очень долго смеялись. Но даже всего этого было чертовски недостаточно, чтобы хотя бы на секунду поверить, что Лэйн прямо сейчас выйдет из душа и продемонстрирует ему свое новое нижнее белье. Ее все еще нет. Ночью он постарался прийти к какой-то одной мысли, которая в теории бы оправдала инцидент накануне. Однако единственное, к чему он пришел, было: «Это просто пиздец». И этот так называемый «пиздец» сейчас настигал их обоих огромной волной, попадающей и в уши, и в нос, и в горло. С чего вдруг он вообще… повел себя так? Он никогда не называл ее по этой странной форме имени — сам не знал, почему, но не называл. Он помнил, как однажды Авель приехал к родителям на выходные, и тогда Каин случайно услышал его телефонный разговор: — О, ты не понимаешь. У нас с Лэйни любовь на всю жизнь. Родители совсем не уделяют малышке внимания. Как хорошо, что рядом всегда есть я. Брат зажал телефон между плечом и ухом, стискивая зубами ментоловую сигарету. Он чеканил каждое слово с такой напускной праведностью, что еще немного — и он начнет плевать этой желчью, плескающейся внутри. А когда Авель обернулся и поймал Каина за подслушиванием, с отвращением бросил: — Пшел вон отсюда. Тогда Каин, разумеется, даже не догадывался, о ком идет речь. Он всегда знал, что его брат — мерзкий тип, однако их ключевое различие было в том, что Каин не старался казаться хорошим на первый взгляд. Втираться в доверие, а затем ломать изнутри — не его стиль. — «Наигранная святость хуже блядства», слышал такое? — лбом кивнул на пачку сигарет на столе. В ответ на это Авель переместил телефон динамиком ко рту, вынимая сверток изо рта. — Слышал, Сэм? Мелкий пафосных цитаток начитался, — подождал, пока его друг посмеется. — Пиздуй, блять, пока я предкам твою порнуху не скинул. Это все пиздец как странно. Конечно, сейчас у Алькастера и мысли не было о том, что та Лэйни Авеля и Лэйн Каина — один и тот же человек. Какова вообще вероятность подобного? Гораздо больше его пугал тот факт, что он на мгновение потерял контроль — и это не то же самое, что потерять возможность управлять всем самым лучшим в себе: любовью, заботой, нежностью. Он, пусть и на секунду, но стал тем, кого презирал всю жизнь: своим ненаблядным братцем, жаждущим осадить Каина больше, чем собственного дня рождения. Тем, кто надевает маски, а затем срывает их, показывая всю мерзость клубящихся змей у себя на душе. Каин разглядывал полумрачные очертания своего отражения в зеркале, не в силах понять: что на него нашло? И… кто вообще смотрит на него сейчас по ту сторону стекла? Почему его словно переключило? Он ведь видел отблески своего безумия в ее зрачках — это не просто раздражение из-за невыигранной стажировки. Это что-то намного глубже. Все это время Лэйн занимала голову, чем могла: пересчитывала количество дверей в университете — сбилась после второй сотни — дома убиралась, как сумасшедшая: старалась очистить все до пугающего блеска, не оставив в воздухе ни одной пылинки. Одним словом — все, лишь бы не копаться в этом дерьме. Но от себя не убежишь: когда она бралась за мытье посуды, хотя бы одна тарелка выскальзывала из ее дрожащих рук и падала вдребезги, вонзаясь крошечными осколками ей прямо в стопы. Наверное, этот объемный звук и колющая боль стали единственным успокоением для Лэйн: ее утешала мысль, что разбивается что-то кроме ее надежды на скорейшее примирение с Каином. Несколько капель крови отпечатывались на ламинате, из-за чего девушка тут же брала тряпку и вытирала его до скрипа, а затем возвращалась к посуде — и снова что-то роняла. Потому Анхея запретила ей подходить к мойке, иначе их сервизу точно придет конец. А вместе с тем конец придет и ногам Стивенс — из-за своих неосторожных махов локтями она уже один раз выронила нож, который вот-вот вонзился бы ей прямиком в ступню. Однако, к счастью или к сожалению, она вовремя сдвинула ее с места приземления лезвия. И ничего внутри не дрогнуло при мысли, что она рискует сейчас остаться без конечности: она сделала это с леденящим равнодушием, словно ей не составило бы труда в случае чего спокойно вытащить острие из кожи, невзирая на всю боль, пронизывающую каждый нерв ее тела. На то, как она чувствовала бы каждую рвущуюся волокну в мышцах; на то, как яро пульсировала бы кровь из артерии; на то, как девочки бы испугались при виде открытой раны — а Лэйн бы просто взялась за швабру и стала бы оттирать эти лужи точно также, как до этого оттирала капли. Безэмоционально. Механически. Не видя при этом, что с каждым телодвижением жидкости становится все больше. Не ощущая ничего, кроме желания очистить территорию от всех этих алых следов; не замечая, что красный цвет уже успел стать частью ее: засох на руках, на одежде, на полу, окрасил ее ступни и даже капал бы с кончиков волос, которые она по глупости не собрала в пучок. И Стивенс давным-давно перестала бы ощущать боль — только стойкое чувство, что она вот-вот отмоет все, и затем снова вернется к мойке посуды — там ведь еще целая гора. А, и нож нужно не забыть сполоснуть. «Пусть так», — подумала Лэйн и взялась за свои долги по учебе: за все время отношений с Каином их накопилось достаточно, чтобы успеть проклинать себя за каждое недописанное домашнее задание. Чтобы вытачивать буквы с до устраши идеальным почерком, в котором, даже если приглядеться, не заметишь ни одного изъяна: ни едва заметных капель от чернил не прослеживалось; все предложения были выписаны настолько идеально, словно конспект был сгенерирован искусственным интеллектом — ни одной осечки; ни одного миллиметра вверх, ни одного замазанного слова. Ее пальцы ныли при каждой новой записи в тетради, однако остановиться — значит взять передышку. Значит признать, что ты не всесильна. Значит снова пойти мыть посуду, невзирая на просьбы Анхеи этого не делать — но в этот раз завершить начатое и таки вонзить нож в себя, правда не в ногу — сразу в живот. Нет. Конспекты по социологии намного интереснее. Пусть ее рука дрожит из-за недомогания, пусть плечи гудят из-за хер-знает-какого часа за столом, пусть голова трещит из-за острого холодного света лампы — это все еще лучше варианта под названием: «Скажи правду самой себе». Анна и Анхея видели, что что-то произошло, однако разговаривать Стивенс наотрез отказалась — слишком личные это вещи. В конце концов, это все — просто глупая ссора по мелочи, ведь так? У всех такое бывает. Нужно просто остыть… и все обязательно наладится. Даже невзирая на то, что эта глупая ссора стала первым разом, когда Лэйн по-настоящему испугалась. Не Каина — того, кого она разглядела в этом зверином оскале, промелькнувшем на его лице на доли секунд. Но даже этого было достаточно, чтобы какая-то балка в каркасе треснула, ставя под вопрос всю подноготную ее чувств. Чувств и веры. Веры и надежды. Надежды и… не важно.***
— Амстердам. — Мадрид. — Дублин. — Нью-Йорк. — К… к-к-к… Губы Пилеона растянулись в зловещей ухмылке. Лестер точно не вспомнил бы никакой город на букву «К», так что кудрявый с азартом начал разгибать пальцы, отсчитывая тем самым секунды до полного провала рыжего. — Стой, подожди, я помню… Однако средний палец уже присоединился к указательному, и теперь в улыбке Торна заиграли искорки самого настоящего счастья — какого-то ребяческого и, возможно, даже детского. Как когда выигрываешь в армрестлинге или подтягиваешься на турнике больше всех — казалось бы, просто, однако чувство победы греет душу еще долго. А если учитывать то, что Пилеон вовсе не силен в подобных умственных играх, как эта — выигрыш вовсе вобьется в голову намертво и станет тем самым приятным воспоминанием перед сном. — Бля, да мне перед людьми стыдно будет эту нудятину врубать! — Лестер всплеснул руками. — Давай парочку моих ремиксов, а? Пилеон сощурился и сделал вид, что размышляет над ответом. Приставил палец к губам и постучал пару раз, словно чаша весов вот-вот склонится в сторону рыжего — однако когда в радужках Лестера все-таки промелькнула вера в такую дурость, брюнет мгновенно посерьезнел: — Нет. Я уже сказал тебе, — он положил ему свою ладонь на плечо. — Твои ремиксы даже в подвале стыдно врубать. Если услышу, что ты вдруг решил снова заняться самодеятельностью — придушу. Торн хмыкнул, стряхивая пылинки с пиджака Лестера. Выглядело весьма забавно — практически ее жест. Он развернулся и направился вглубь зала, на ходу поправляя галстук-бабочку. Элемент одежды неприятно давил на горло, но ослабить его сейчас — точно не вариант. Анхея сказала, что, если он таки наденет эту забавную бабочку, то она, так и быть, сфотографируется с ним в зеркале. И, возможно, он даже вымолит у нее поцелуй в щеку за свои старания. Лестер скривил губы и гнусаво повторил слова Пилеона: — Ы-ы-ы, услышу, что решил заняться самодеятельностью — придушу. Откуда только слов таких понахватался, черт кудрявый. Он с пренебрежением взял наушники и уселся за диджейский пульт, ненавидя каждую сопливую песню в этом отвратительном плейлисте. Каждая вторая связана с Рождеством — заслушана при этом до таких дыр, что можно поднести их к глазам и увидеть окружающий мир через небольшие полосы уцелевшей «ткани». Пилеон пробирался сквозь танцующую толпу, периодически сталкиваясь плечами со студентами. Удивительно, как даже при таком второсортном музыкальном сопровождении народ все еще оставался в приподнятом настроении: танцевали, пили, веселились. Эту студенческую атмосферу разгула и свободы, витающую в воздухе, можно было практически потрогать и покрутить в руках. Звонкий смех, запах чересчур сладкого алкоголя, вспышки от мыльниц — все это придавало месту тот самый шарм, даже если, по сути, это просто очередное мероприятие. На первый взгляд казалось, что все эти смокинги, как под копирку, и платья в пол — признак официальности и сдержанности. На самом же деле половина из находящихся здесь девушек уже сняли каблуки и просто отдались моменту, содрогаясь в каких-то не очень деловых танцах; в то время как парни уже крутят свои пиджаки на пальцах, словно пропеллер. Уже завтра добротная часть студентов соберет вещички и разъедется по домам, махая ручками своему дражайшему университету. Наверное, половина из них не вспомнит о том, что происходит сейчас — потому и отрываются, как в последний раз. И Пилеон понимал эту политику — да он ее, собственно, и придумал. Торн практически не смотрел, куда идет — просто шел в сторону, где периодически мелькала пепельная макушка. По правде говоря, Анхея уже успела прислать фото своего будущего платья — разумеется, сразу же удалила и сказала, что ошиблась чатом. Ага, ошиблась она. Однако никакой снимок не смог бы даже в теории повторить то, как элегантно образ струился по ее фигуре. Анхея выбрала длинное блестящее платье с вырезом на правой ноге; без бретелей и, соответственно, рукавов. Голубой цвет полосами переливался в серебристый — и, черт возьми, было сложно поверить, что платье было сшито не на нее — настолько правильно оно сидело на ней. Лазурный подчеркивал ее глаза, а стальной — ее пепельные волосы. А когда Синклер немного повернулась боком, чтобы что-то сказать Анне, Торн заметил, что платье еще и асимметричное — с одной стороны виднелась красивая хрустальная ветвь, идеально гармонирующая с ее украшениями. И эта асимметрия делала образ не просто идеальным, а завершенным. Пилеону даже показалось, что он смог разглядеть в нем, как Анхея ходит по бутикам в надежде найти что-то то самое, а потом немного разочаровывается, увидев такой «недостаток» в платье ее мечты — однако все равно покупает в надежде на то, что никто не обратит на это внимания. И именно этот небольшой хаос, которому она позволила быть под градом эмоций при покупке, и есть то самое, что делает ее аутфит безупречным и безызъянным. Парадоксально. А когда она все-таки поворачивается к нему всем телом — не специально, просто чтобы налить себе еще немного второсортного алкоголя — Пилеон застывает. В буквальном смысле. Его носок замер в воздухе, так и не соприкоснувшись с паркетом спортивного зала. Синклер пробежалась глазами по его одежде и тут же отметила у себя в голове, что он выглядел… слишком эталонно. Видно, что ему неудобно сейчас в этом галстуке-бабочке. Видно, что хочется расстегнуть дорогостоящий пиджак и перестать мучиться от жары. Видно, что туфли — слишком начищены для человека, который весь вечер намеревался сидеть за пультом диджея. Уголки губ поползли вверх, словно Синклер только что поймала его за нахальной ложью. Пилеон, не зная, как ему лучше отреагировать, просто нервно сглотнул, бегая глазами из стороны в сторону. Возможно, и сам не до конца поверил в то, что эта девушка может смотреть на него. Не он на нее, а она на него. Забавно, что на ногу он так и не наступил. Она изнывала от напряжения, с которым он, оказывается, натянул носок на себя, однако сделать шаг вперед — значит подойти к ней на непростительный дециметр. И Анхея, осознав, что он не позволит себе ступить ближе — по крайней мере до тех пор, пока она не даст на это добро — решила взять инициативу на себя. Чего выжидать, как трусиха? Просто взяла, подошла и сказала: — Выглядишь нелепо. Глаза потеплели, словно она только что отвесила самый стоящий комплимент в своей жизни. Губы Пилеона тут же дрогнули в перевернутой улыбке. Парень наконец поставил ногу на пол, словно ему действительно стало легче после этой сомнительной похвалы. Он посмотрел куда-то вбок и произнес, покачивая головой в мнимом согласии: — Не нелепее тебя. Анхея лишь осмотрела свою юбку, приглаживая немного смятый переливающийся шифон. На ее ладонях осталось несколько блесток, и девушка тут же потерла ладони между собой, сбрасывая их. Про себя Пилеон подметил, что ей не нужен никакой глиттер, чтобы сиять из космоса. Однако вместо этого он добавил: — Что за уродское платье вообще? Не Анхея, а ахинея какая-то. Синклер округлила глаза: услышать такой нестандартный каламбур из его уст стало приятной неожиданностью. Безусловно, первая часть его реплики не прошла мимо нее — и она, как социолог, лучше всех понимала, что он сказал это специально. Но, неожиданно даже для самой себя, она посмеялась. — А ты, я смотрю, расширяешь свой словарный запас. Такие слова выучил. Их ночные — а иногда даже дневные — встречи не прошли даром для обоих: Анхея научилась пускать четкие, замкнутые кольца дыма, а Пилеон, судя по всему, вообще сделал невозможное — начал использовать не только лексикон уровня второклассника. — А ты во мне сомневаешься? — произнес почти оскорбленно. — Больше покурить не проси. Анхея пожала своими хрупкими плечами, словно его шантаж ей ничего не стоил. По правде говоря, стрелять сигареты у Пилеона стало весьма удобным — не нужно оправдываться перед девочками за пачки в коридоре, не нужно переступать через себя при покупке. Просто: «Есть закурить?» А в ответ каждый раз: «Только одна». «Только одна». Приятная ложь — такая же приятная, как и вкус табако-ванили у себя на языке. Такая же приятная, как расслабление после первой затяжки — когда чувствуешь, как каждая мышца в теле потихоньку теряет напряжение и оставляет после себя лишь крошечное напоминание о былой усталости в виде контраста с тем, что было до, и что стало после. Такая же приятная, как и новое кольцо дыма — с каждым разом все более совершенное и геометрическое. Разумеется, у него была не только одна сигарета. Единственный раз, когда он не солгал — на Хэллоуине: тогда он действительно забыл купить новую пачку. Однако, когда он впервые почувствовал, что она не боится курить с ним из одного фильтра, он начал повторять этот трюк снова и снова, обманывать опять и опять. Хотя и трюком это не назовешь — Анхея ведь в каком-то смысле хотела быть обманутой. Каждый раз они курили до основания, словно рак легких — выдумка, чтобы пугать детей: как Бабайка или, может, Леший. «Одна сигарета забирает пятнадцать минут жизни», слышали такое? Бред. Они могли растягивать это удовольствие и по часу — просто сидеть друг с другом в тесноте, комфортной для обеих. Молчать, говорить — не имеет значения. Просто рядом. Просто друг с другом. Просто наедине с сигаретой, которая, по меркам человечества, совсем скоро погибнет — причем безжалостно и мучительно. Вы вообще когда-нибудь задумывались о том, в каком ужасе они умирают? Их головы обхватывают губами, ноги поджигают, а потом просто вытягивают их внутренности, распаляя этим еще сильнее. Они видят, что их конечности сокращаются с каждым вдохом этих бесчувственных гигантов, которые еще и зажали их тела пальцами, дабы не дать выпрыгнуть изо рта и завершить жизнь достойно. А потом им остается только смотреть на свой же дым, призрачно растворяющийся в воздухе, и, возможно, ждать своей участи. Ждать момента, когда ботинок все же накроет их головы, ровняя тем самым с землей. Этот рассказ описывает сигареты, как будто они — благородные мученики, которые обязательно попадут в рай после смерти. Однако, что мы имеем на самом деле? Вещества, вызывающие онкологии. Дым, убивающий атмосферу. Бычки, засоряющие почву. Вопрос в другом — это вина сигарет или человека, который их создал? Или вовсе того, кто, осознавая всю неправильность курения, подвергает риску и себя, и окружающих? Ведь, справедливости ради, сигареты, выкуренные Пилеоном и Анхеей, вполне отплатили им своими мучительными агониями. У растягивания этого удовольствия есть и обратный эффект: токсичные вещества со временем накапливаются, отравляя своих потребителей угарным газом. Медленно и практически незаметно — однако, чем сильнее эйфория, тем больше негативных последствий. И пусть кумуляция даст о себе знать, это будет потом — а «потом», как мы все знаем, — это будущее. В одном из своих диалогов они выяснили, что никакого будущего, в общем-то, и нет — и прошлого вместе с тем. Так что не существует никаких «потом» или «раньше». Только настоящее. Только «сейчас». — Нисколечки, — в глазах Анхеи пробежал огонь азарта. — Скажешь мне определение слова «остракизм», и я лично куплю тебе десять пачек. «Что мне твои десять пачек», — так и хотелось ответить ей, однако вместо этого он лишь с неловким видом почесал затылок. — Устаревшее слово? — глупо прищурился, словно оправдывался перед мамой за неразмороженную курицу. Анхея тут же победоносно ухмыльнулась, скрещивая руки на груди. Она немного вздернула подбородок, так что кончики ее волос, до этого достающие до середины спины, теперь касались начала поясничного отдела. Удивительно, как она вообще распустила их: высокий хвост — это ее визитная карточка. Однако сделай она ирокез — даже тогда не потеряла бы свою утонченность. Ну, наверное. — Мимо. Путаешь с «архаизмом» явно. Но я даю тебе второй шанс. Пилеон тихо фыркнул, перемещая ладони обратно в свои карманы. — Не надо, мне даже первый не всрался, — пожал плечами. — Так ты расскажешь мне, что это? Анхея прищурилась, осматривая его лицо, заинтересованное и скучающее одновременно. Его кудри идеально прикрывали брови в местах со шрамами, очевидно, полученными после драк. Он их лаком залил, что ли? Почему они такие блестящие? — Долго марафетился? — выплюнула прежде, чем осознала всю неуместность вопроса. Однако, к ее удивлению, ни один мускул на его лице не дрогнул — он ответил максимально будничным тоном, словно ожидал подобного вопроса от нее. — Я так каждый день просыпаюсь, — пожал плечами вновь. — Но каждый судит по себе. Это его движение уже начинало конкретно раздражать — он словно понял, как работает подсознание, и теперь просто подтверждал каждую ложь, которая сработает в его пользу — будь то мелкой шуткой или крупным обманом. — А, точно. Чего уж мне до тебя. — Заметь, это не я сказал. Анхея иронично выдохнула, закатив глаза, и снова осмотрела свое платье сверху-вниз. Девушка знала, что выглядит как минимум хорошо, но все-таки эту уверенность было легко пошатнуть. И Пилеон, осознав это, тут же вставил: — Мне нравится эта хрустальная веточка, — лбом кивнул на ее бандо. Синклер тут же округлила глаза: такой внезапный комплимент без тени сарказма был весьма неожиданен. Она пролепетала, не скрывая своего удивления: — А мне твоя бабочка. Пилеон непринужденно покачнулся на ступнях, словно ее слова не разожгли его в два раза сильнее. Возможно, он бы упомянул про ее обещание с общей фотографией. Возможно, пригласил бы на танец. Возможно, даже выпросил бы у нее этот несчастный чмок в щеку, о котором задумывался уже всерьез. — Вот вы где, — Лэйн мягко коснулась плеча Анхеи. Синклер тут же повернула голову в ее сторону, щекоча тем самым спину кончиками волос. Сказать, что момент упущен — ничего не сказать, однако озвучить это Анхея не решилась. Лишь поджала губы, переводя взор на Пилеона, который, кажется, выглядел абсолютно расслабленным. Словно сплавить Стивенс не стало бы для него проблемой. Лэйн отбила кулачки с Торном в каком-то «братском» жесте, а затем снова поравнялась с Анхеей, приобнимая ее за талию. Почему прилив ее тактильности случился именно, блять, сейчас? — Где Каин? — Пилеон приподнялся на носках, выискивая друга в толпе. Лэйн укусила себя за губу, упирая взгляд себе в ноги. Не хотелось отвечать на этот вопрос, но этого и не требовалось: Торн, увидев какого-то слишком пустого Каина в другом конце зала, понял все без слов. Пилеон опустился на пятки и многозначительно осмотрел Стивенс, как бы проверяя, может ли задать такой нескромный вопрос: — Все окей? Лэйн втянула в легкие чуть больше воздуха, примеряя на себя будничную маску. Все окей. Все окей. Все окей. — Все окей, — кивнула. — Ладно, я зачем подошла-то… В горле мгновенно пересохло. Пирсинг застучал по зубам, словно это сейчас помогло бы ей сообщить новость. — У меня завтра вылет. Пауза. Такая неловкая и тихая, что их на мгновение даже обдало холодом. Анхея тут же повернулась к ней лицом, на котором смешалось все: от искреннего шока до самой неподдельной радости. Она вытянула шею вперед, распахивая глаза: — В смысле?! Вы все-таки прошли на стажировку?! Не контролируя своих эмоций, она обернулась к Лэйн всем телом и впилась пальцами в ее плечи. О, как бы ей сейчас хотелось ответить «да» — броситься Каину на шею и расцеловать его довольную морду, а потом наснимать кучу фотографий в новогоднем Нью-Йорке. Однако вместо этого она лишь произнесла с хриплым голосом: — Нет, — тяжело сглотнула. — Только я. Пальцы Хеи бессознательно разжались. Этого «только я» было более, чем достаточно, чтобы понять эмоции подруги. Синклер забегала глазами по ее лицу, пытаясь зацепиться за хотя бы один намек на шутку — однако опущенные уголки глаз и едва заметное шевеление пирсинга говорили громче любых слов. Пилеон свел брови к переносице и неосознанно подался вперед. Что вообще, нахуй, происходит?! — Лэйн… — заглянул в пустые глаза. — Вы разговаривали с ним? Он знает, что ты улетаешь? Стивенс тяжело вздохнула, смещая взор в сторону. Ей пришлось посмотреть сначала вверх, прежде чем вернуться взглядом к их встревоженным лицам. — Нельсон говорил, что я уеду в середине января. Но — сюрприз — выяснилось, что там что-то напутали, и мой рейс завтра. Руки Анхеи сползли с плеч к ладоням подруги. Она погладила ее костяшки большими пальцами, пытаясь успокоить, однако Лэйн лишь поежилась — Каин так всегда делает. Или… делал? — Мне страшно к нему подходить. Да у нас сегодня прямо-таки вечер откровений! А слабо все это Каину сказать? — Какой, нахуй, страшно?! — Анхея выругалась чуть громче, чем нужно. — Согласен с Хеей. У тебя вообще котелок не варит? — постучал пальцем по ее виску. — Иди к нему, пока он головой о столб не уебался. Анхея практически проигнорировала тот факт, что Торн назвал ее формой имени, которую некогда придумал для нее Томас — лишь едва заметно напрягла плечи. — Я хотела сначала вас всех предупредить, а потом… — начала оправдываться Лэйн. — Предупредила, — Пилеон перебил ее. Лэйн вопросительно вскинула брови, и кудрявый вымученно выдохнул, поясняя: — Ты предупредила нас. Мы расскажем остальным. Пиздуй отсюда, сестренка. На самом деле, за все те почти два месяца, которые Стивенс провела у Каина, она успела сблизиться еще и с Торном. А как тут, блять, не сблизиться, когда ее стоны слышны на всю квартиру? Потому называть ее «сестренкой» или здороваться кулачками — уже обычная практика не только для Лэйн и Яна, но еще и для Лэйн и Пилеона. Стивенс сделала шумный выдох, едва покачивая головой вверх-вниз — доля правды в их словах есть. Приличная такая доля. — Ладно… — подправила кончики волос. — Удачи мне, да? Она попыталась отшутиться, что вышло крайне плохо — беспокоящиеся лица друзей не изменились. Потому девушка просто провернула плечи назад, словно готовилась к баскетбольной игре, и направилась в сторону Каина. — Ни пуха, — Пилеон бросил ей в спину. Из-за гула слышно не было, но Лэйн все же ответила: — К черту. Эти два слова предназначались больше себе, чем кому-либо другому — она их прошептала. Анхея встревоженно вглядывалась в ее отдаляющийся силуэт, размышляя, что именно произошло между подругой и ее парнем. И тогда Пилеон, явно потерявший границы дозволенности, подошел сзади и закинул ей руку на плечо, задавая риторический вопрос: — Покурим? Молчание с ее стороны длилось не дольше секунды. — Ага.***
Каин, непривычно даже для самого себя, стоял один. В пластиковом бокале шипело излишне кислое шампанское, которое он все не решался допить — словно предполагал, что ему придется вести серьезный диалог. Лэйн пробиралась через толпу практически боком: ее все время кто-то зажимал или толкал, что было весьма неприятно по многим причинам. Ей хотелось взвыть оттого, насколько ей противно чувствовать чужой пот на оголенных участках своей кожи, однако вместо этого она просто стиснула зубы до характерного скрипа и, собрав волю в кулак, продолжила свое движение к самому углу зала, где и пристроился Каин. Стивенс уже отвыкла от этого ощущения мучительного одиночества, настигающее в самых неудобных моментах: будь то сон без теплых объятий любимого парня или попытки протиснуться через столпотворение пьяных студентов. Каина нет — и, следовательно, люди уже не настолько заинтересованы в том, чтобы уступить ей дорогу. Лэйн оставалось только проглотить это гадкое унижение и, несмотря на поледеневшее нутро, продолжать движение. Воздух практически посвежел, когда она все-таки смогла выбраться из толпы в место, где люди не занимали каждый квадратный сантиметр. И когда Лэйн увидела Каина, опирающегося спиной на стену и разглядывающего пузырьки в своем бокале, все ее тело пробрала мелкая дрожь: от пальцев на ногах до кончиков губ. Сердце разогналось до скорости гоночного автомобиля из-за рефлекторной задержки дыхания, а мышцы затряслись, словно при гипертрофии. Если Каин поднимет взгляд, она не сможет убежать. Но пока у Лэйн все еще есть шанс… спасти себя от этого разговора. Оставить эту напряженную недосказанность, но не сталкиваться с его томным взором, за которым последует серьезный разговор. И вместе с тем ее нутро кричало: «Ты не сможешь три месяца жить так!» И нельзя не признать, что это правда чистой воды — такое подвешенное состояние и эту неопределенность она смогла бы вынести месяца так два назад, до их взаимного признания в чувствах — нелепого, подросткового, но признания. И их отношения… они слишком хрупкие, чтобы бросать их так, проверяя, повезет или нет. Разобьются или просто треснут? Нет. Они уже треснули. Лэйн попятилась назад, мотая головой в самом настоящем испуге. Нужно дать деру, пока он ее не заметил. Нужно еще раз продумать свои слова. Нужно… — Нужно смотреть, куда прешь, конченная! — крикнул какой-то парень, когда Лэйн нечаянно задела его, и он пролил немного алкоголя на свою рубашку. Лэйн тут же испуганно обернулась — но не к парню. Глаза устремились на Каина, который тут же переместил спектр внимания со своего шампанского на ее платье — такое же искрящееся, как и напиток в его бокале. На лице не дрогнул ни один мускул, однако внутри разгорелся пожар, убивающий и всепоглощающий. Каждая строчка стихотворения загорелась, когда он увидел ее — в длинном черном платье-комбинации, простеньком и довольно траурном. В подсознании промелькнула мысль, что, возможно, она уже похоронила их отношения. Каин наклонил голову вбок, осматривая ее сквозь леденящий душу прищур. Не нужно высчитывать дважды два, чтобы понять, что Лэйн хотела сбежать. И это, наверное, был первый раз, когда Алькастер испытал благодарность за то, что ее публично осадили: теперь он хотя бы сможет сообщить ей результаты своих ночных размышлений. Лэйн тяжело сглотнула, игнорируя того назойливого парня сзади. Кажется, он сказал что-то про ее доступность — однако центр ее внимания уже сместился на Каина. Он всегда там был. Стук собственного сердца совпадал с ритмом, с которым она делала шаги к нему. Впервые за все время, Лэйн сделала все десять шагов в его сторону, в то время как он не сделал ни одного. Если бы была возможность, вообще отступил бы назад — несмотря на все желание выплеснуть на нее свои собственные выводы, ему все еще не хотелось причинять ей боль. Однако он знал: это нужно. Нужно им обоим. — Я… — женский голос надломился. — Привет. Уголки губ каина дрогнули в подобии ухмылки. «Привет». Какое забавное слово. — Привет. Стена между ними еще никогда не ощущалась так материально: казалось, проведешь по воздуху кончиками пальцев — и ощутишь мокрые холодные камни, поросшие мхом. А когда удары их сердец не совпадали, Каин и Лэйн и вовсе чувствовали, как их материк постепенно раскалывается — и для обоих это ощущалось, как настоящая дивергенция литосферных плит. — Красивое платье. Наверное, этот комплимент должен был ее расслабить, однако на самом деле Лэйн лишь сильнее напрягла спину, стискивая ребра. Она знала, что эти слова были произнесены с целью оттянуть тот самый момент. — Спасибо. Голос звучал сухо — настолько сухо, что Стивенс едва ли не поперхнулась. Она сглотнула ком, нарастающий в горле с момента их предыдущего разговора, и попыталась подвести к настоящей причине, по которой они сейчас стоят здесь: — Каин, я… — Нет. — Он перебил ее. — Я сам начну. Лэйн пальцами впилась в атлас своей юбки, пытаясь найти рукам хотя бы какое-то применение. Что это значит? В смысле «сам начну»? — За эти два месяца между нами произошло много всего… О, началось. Что за введение в текст, написанный чатом GPT? Может, ты еще скажешь что-то вроде: «В твоих зрачках — не просто темнота, а всеобъемлющая пустота, коей нет ни в каких чужих глазах. И я люблю их. Просто. Без объяснений.»? Давай же, удостой ее самым дешевым оправданием! — Я не намерена это слушать. — Отчеканила с такой небрежностью, что Каину даже стало не по себе. Однако он сдался под ее напором быстрее, чем Лэйн могла бы этого ожидать: — Хорошо. Тогда послушаю я. Слушай. Слушай и внимай ей, потому что это единственное, что тебе остается. Свой шанс на достойную речь ты уже упустил. — Вчера ты спросил, есть ли нам, о чем говорить, — голос прозвучал железно. — Есть. Как минимум о том, что происходит. Каин молчал. Непривычно, что Лэйн берет инициативу в таких серьезных диалогах на себя, однако возражать он не стал. — И… — тон снова дрогнул. — Завтра утром у меня рейс. «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». «Завтра утром у меня рейс». — Что? — шепот слился с гулом этой повторяющейся фразы у себя в голове. Веки Лэйн впервые дрогнули, и ее стальная маска снова исчезла — осталось только осознание, что она, наконец, сказала это. Девушка едва заметно сгорбилась: — Но… — отвела взгляд в сторону. — я все еще могу отказаться. Я даже чемоданы еще не собрала, ха-ха… Ей не нужно было говорить прямо, чтобы Каин понял, к чему она клонит. И тем не менее, он все равно переспросил, словно это бы не усугубило ситуацию: — Ты хочешь отказаться от стажировки? Лэйн нервно проглотила воздух, возвращаясь глазами к лицу Каина, которое в первый раз за этот вечер выражало что-то кроме напускного безразличия. Честный ответ сорвался с ее губ на выдохе: — Да. Каин тут же опустил брови, едва мотнув головой в отрицании. Он отодвинулся от нее, не веря собственным ушам. — Нет. — Нет? — сощурилась. — Нет, Лэйн. Ты не посмеешь. Лэйн поджала губы, словно выстраивая броню для самой себя. Пусть только попробует сказать еще хоть слово с таким придыханием и нежностью — и тогда Стивенс точно треснет ему — он вообще осознавал, как звучит со стороны? — Не тебе решать. Забавно. Еще совсем недавно Каин говорил ей, что «не Лэйн решать, что делать с его жизнью», а теперь она использует его слова против него же. — Не мне, — согласился с ней. — Однако, ради чего тебе здесь оставаться? Лэйн вопросительно изогнула бровь. — В смысле? Ради нас. Ради… ради тебя. Это откровение вырвалось из нее слишком просто — возможно, Лэйн из сентября ударила бы Лэйн из декабря об стенку за такие слова. И Каин, подумав об этом, саркастически покачал головой. — Здорово ты это придумала. Только ты упускаешь одну очень важную деталь, — он наклонился к ней и заглянул в зрачки. — Я об этом не прошу. Лэйн пробежалась взглядом с его глаз на губы и обратно, как бы проверяя, не промелькнет ли на лице тот самый оскал. — Но… — Давай возьмем паузу. Что? Нет. Что за бред. Ей послышалось? Что он, блять, сказал? Каин выпрямился, пронзая ее холодным взглядом сверху-вниз. Лэйн почувствовала, что ее оглушили: мучительный писк так и норовил вызывать всплеск крови из ушей. Кончики ее губ задрожали, и на мгновение Лэйн почувствовала, как в носу защипало. А Каин… он чувствовал, как каждый стук сердца приносит ему адскую боль, словно в его грудь вонзают тысячи ножевых ранений. При этом он понимал, что именно сейчас нужно быть не просто холодным — ледяным. Чтобы она думала, что он не жалеет об этой фразе. — Паузу? — переспросила с надрывом. — Паузу. — Пожал плечами, словно сказал что-то очень будничное. После того, что произошло вчера, Каин пришел к одному единственному выводу: Лэйн небезопасно с ним. Он видел, как она испугалась. Он помнил, как она мчалась за ним по всему коридору. И… он знал, что если она сейчас откажется от этой стажировки — никогда себя не простит. Плевать, если не простит его — он с трудом, но переживет это. А вот если она возненавидит себя и будет каждый день просыпаться с ощущением невыносимого упущения — вот тогда он точно не сможет заглянуть ей в глаза. Из двух зол выбирай меньшее, так? — Ты сейчас какой-то бред несешь. Каин проглотил горечь, кивая головой. Лэйн не успокаивалась: — А чего ж тогда сразу не расстаться, а? Почему пауза? Почему, Каин?! Ярость накрыла ее ударной волной, заливая каждый сантиметр тела. Голос постепенно становился громче, и после третьей фразы она вовсе ткнула пальцем ему в солнечное сплетение, уже вовсе не контролируя свои эмоции. — Потому что ты хочешь неопределенности?! Потому что нравится меня мучить?! — вцепилась в ткань его рубашки. — Пусть будет по-твоему, Алькастер. Она оттолкнула его обратно к стене с каким-то животным желанием причинить боль. И когда Лэйн уже разворачивалась, она заметила в его руке бокал с недопитым шампанским, газы которого уже практически испарились в воздухе. Стивенс с жадностью забрала пластик из его рук и двинулась в сторону танцующей толпы, на ходу выливая все содержимое в себя. Это был первый раз, когда Каин следил за ее удаляющейся фигурой и не пытался ее догнать. Стивенс была готова поклясться, что ей хватило бы одного неосторожного прикосновения его руки, чтобы она прыгнула ему в объятия и забыла о любых обидах, однако никакого «неосторожного прикосновения» так и не последовало. Ни в тот же вечер, ни в последующие три месяца.***
Шум аэропорта стал частью головной боли Лэйн — слишком много шампанского она выпила вчера. Девять часов в самолете дали о себе знать: она то и дело бегала в туалет, дабы выблевать всю дрянь прошедшей ночи. После четвертого раза пассажиры уже не скрывали своих косых взглядов, однако когда стоит выбор: вывернуться себе на одежду или в унитаз самолета, любой нормальный человек выбрал бы второе. Хотя не сказать, что она прямо-таки нормальная: все утро в спешке собирала чемодан, на ходу забрасывая нужные и ненужные вещи. Хотя паспорт все-таки чуть не забыла — хорошо, что рядом всегда есть любимая Анхея, у которой что ни день, то закрашенные галочки. Провожать ее поехали все — даже Кира. Все, кроме Каина, по весьма понятным причинам. Ян хмурился всю дорогу до аэропорта, и Лэйн не нужно было спрашивать, чтобы знать резон этого. Да даже Стивенс ехала с не настолько кислой миной, дабы не усугублять ситуацию — казалось, Хилл в любой момент готов развернуться назад и врезать Каину пару раз за кривой базар. И все-таки его глаза потеплели, когда он обнимал ее в последний раз. Разлука на три месяца — это вам не хухры-мухры. Пусть последнее время Лэйн часто зависала с Каином, пренебрегая друзьями, они все еще занимали важное место в ее жизни. Стивенс попыталась уместить в этих объятиях все: от того, насколько сильно она скучает уже сейчас, до обещания, что все обязательно будет хорошо. Все ведь будет хорошо, так? Ее куратор должен был заехать за ней еще двадцать минут назад. На сообщения никто не отвечал, но Лэйн могла догадываться, что в такой час стоят огромные пробки. И, к тому же, Рождество уже через два дня — неудивительно, что дороги кипят. Тем более, что это, блять, сам Нью-Йорк. Она уткнулась в телефон, сжимая ручку своего чемодана чуть крепче. Не хватало ей еще на карманников нарваться, ага. Все ее нутро похолодело, когда она услышала до боли знакомый голос за своей спиной. — Лэйни? Сердце опустилось в пятки. Тук. Тук. Тук. Да не может же это быть он! Какова вероятность, что среди девяти миллиардов людей ее куратором окажется именно он?! Лэйн обернулась. Настолько медленно, насколько могла: казалось, даже ее кости заскрипели от долготы этого движения. Пепельные волосы. Голубые глаза. Та самая улыбка. Это он. Кошмар ее шестнадцати лет. Авель Колдуэлл.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!