Глава XVIII

Пробуждение напоминало медленное всплытие из какого-то грязного вязкого болота. Веки за ночь будто заменили тонкими свинцовыми пластинами, а в висках обосновались два невидимых и пугающе старательных молоточка. Они работали методично, вбивая пульс прямо в глазные яблоки. Во рту пересохло до мелового скрипа. Шея затекла так, что каждое мизерное движение отзывалось хрустом где-то в основании черепа. Под рёбрами ворочалась мерзкая тошнота, вполне достаточная, чтобы начать ненавидеть себя ещё до того, как память услужливо подбросила бы список дополнительных причин. Драко приоткрыл глаза. Сначала мир был просто мутным пятном с серебристым краем холодного лунного света, пропитавшего комнату насквозь. Потом в это пятно медленно начали проступать контуры: излом полога, чья-то смятая подушка и нечто рыжее, расположившееся в опасной близости от него. Рыжее. Секунду или две он смотрел на это сквозь мутную пелену похмельного ступора. Только не это. Только, блядь, не это. Если на его подушке покоятся рыжие волосы, значит, он окончательно пересек ту черту, за которой остаются лишь немедленная эмиграция или добровольное утопление в Чёрном озере. В голове вспыхнуло лицо младшей Уизли, и Драко перекосило от чистой, незамутнённой жути. Он зажмурился, с силой потёр лицо ладонью, вытравливая наваждение, и снова открыл глаза. «Рыжим» оказался хвост Живоглота, который развалился в центре кровати с таким безмятежным эгоизмом, словно сама Вселенная была создана лишь как декорация для его сна.  Облегчение, впрочем, было мимолетным и горьким. Потому что, если на его подушке лежал полукнизл, это могло означать только одно: он всё-таки спал у Грейнджер. Малфой обречённо уставился в потолок. Салазар милосердный. Память возвращалась кусками: жжёное послевкусие огневиски, письмо матери, которое до сих пор жгло пальцы, отвратительно наложенные дезиллюминационные чары, её дверь… и что-то очень жалкое, вываленное ей в лицо с потрохами. Искренность — повод для самоуничтожения, не иначе. Медленно, превозмогая сопротивление мышц, он перевёл взгляд к окну — за стеклом застыла бархатистая тьма. Значит, спал он недолго. И всё же в этот раз обошлось без кошмаров.  Драко осторожно, стараясь не тревожить гудящую голову, повернулся на бок и увидел её. Грейнджер спала на самом краю кровати. Одеяло бессовестно дезертировало, запутавшись где-то в районе её щиколоток. Волосы, которые вечером, кажется, удерживало какое-то слабое подобие косички, теперь рассыпались по подушке спутанной каштановой волной. На ней были преступно короткие белые шорты и бордовая майка в крошечный цветочек. Всё это выглядело слишком интимно, беззащитно, слишком… нет! Он приказал себе отвернуться, но затем вспомнил, что недавно решил больше не подчиняться ничьим приказам.  В висках снова пульсировало. Малфой выдохнул через нос, пытаясь собрать остатки своей хвалёной аристократической выдержки, но взгляд, словно по велению магического компаса, скользнул обратно — к линии её бедра, к тонкой полоске кожи над краем шорт, к тому, как она едва заметно вздрагивала во сне, сильнее вжимаясь щекой в подушку. Драко издал нечто среднее между выдохом и стоном.  Внезапно он ужаснулся: скорее всего, от него несло так, будто он провел ночь, запертый в винном погребе семьи Забини, причём в качестве пробки. Малфой поднял руку, прикрыл ладонью рот и осторожно выдохнул в неё. Результат оказался оскорбительным: от него несло так, что любой уважающий себя мужчина на его месте должен был либо немедленно испариться, либо хотя бы не дышать в сторону девушки, в чьей постели он, по недоразумению или по приговору свыше, очутился. Он ещё раз осмотрелся. Пижамная рубашка выглядела так, будто ее полночи жевал гиппогриф, мантия сиротливо горбилась на полу, а волосы — он осторожно коснулся виска — подозрительно напомнили ему герб Гриффиндора.  Нужна палочка.  Драко бросил быстрый, вороватый взгляд на Грейнджер. Она не шевелилась. По крайней мере, создавала убедительную иллюзию сна. Ладно. Он начал процесс эвакуации. Максимально осторожно, контролируя каждый вдох и каждый сустав, он сполз с кровати. Встал на ноги и замер на цыпочках. Тишина. Лишь мерное дыхание Грейнджер и призрачный шёпот древнего замка. Мантия валялась у ножки стола. Драко присел, подавляя стон от того, как болезненно отозвались мышцы спины, и принялся за археологические раскопки в карманах. Ткань предательски шуршала. — Только не сейчас, — едва слышно прошипел он. Пальцы наконец сомкнулись на древке. Он выпрямился, вновь удостоверился, что Гермиона спит, и, чувствуя себя последним кретином, совершил серию пассов палочкой. Движения были лишены былой виртуозности, но для экстренной гигиены этого должно было хватить. — Tergeo. Scourgify. Anapneo, — нет, это было уже лишнее. Он поморщился.  Запах действительно ушёл. Не то чтобы он внезапно превратился в благоухающую розу White O'Hara из оранжереи Нарциссы, но, по крайней мере, теперь он перестал напоминать себе барную стойку в «Кабаньей голове». Малфой понюхал рукав. Терпимо. Затем, поддавшись необъяснимому порыву, он пригладил волосы, взглянул в тёмное стекло окна на своё смутное отражение и тут же решительно взъерошил их обратно. На создание этой «небрежности» в обычные дни уходило непростительно много времени, и он не собирался сдавать позиции сейчас. Теперь оставалось решить главное. Уйти — и, возможно, сохранить крохи самоуважения, избежав утренней неловкости. Или остаться — и, возможно, обрести нечто более весомое, чем просто избавление от похмелья. Он простоял с палочкой в руке вечность, длившуюся секунд пять, потом сунул её обратно в карман мантии, поднял саму мантию с пола, подумал, бросил обратно и всё-таки на цыпочках вернулся к кровати. Драко осторожно забрался на покрывало, пристроился на самом краю и закрыл глаза, надеясь на ещё один час забытья. Но стоило ему расслабиться, как что-то острое, твёрдое и крайне недружелюбное упёрлось ему прямо в солнечное сплетение. Он вздрогнул и распахнул глаза. — Привет, Малфой. Грейнджер не спала. Драко тут же сел на кровати. Виски прострелило пульсирующей болью, а комната накренилась, угрожая сбросить его в пустоту. Пришлось вцепиться пальцами в покрывало, чтобы не завалиться обратно. Это было жалко. — Не спишь, — его голос предательски сорвался, превратившись в какой-то невнятный скрежет. Гермиона наблюдала за ним из полумрака, подперев голову рукой. В этой позе была какая-то обманчивая домашняя уютность, если бы не палочка, лежащая на простыне в паре дюймов от её пальцев.  — Как ты догадался? Драко сглотнул, чувствуя, как горло саднит. — Слушай… — он запнулся. В голове был полный бардак: обрывки мыслей метались, как испуганные птицы. — Я, в общем… это не… Извини. Я сейчас уйду. Он уже дёрнулся к краю кровати, когда она тоже села. Движение было резким, и одеяло сползло полностью, открывая её ноги. — Подожди. Он замер и только теперь по-настоящему посмотрел на неё. Волосы окончательно запутались, рассыпавшись по плечам дикой, тёмной гривой. Грейнджер заправила выбившуюся прядь за ухо. Рука её чуть дрогнула, и эта почти незаметная нервозность дала ему понять, что она тоже чувствовала себя не в своей тарелке. — Так почему? — вдруг спросила она. Он нахмурился, ощущая, как пульс начинает бить в основание черепа. — Почему что? Она отвела взгляд на секунду, вроде как рассматривая Живоглота, а потом снова уставилась на Драко. — Почему ты пришёл именно сюда? Удар под дых. Он помнил не всё, но достаточно. Главное, что он точно помнил своё: «потому что ты мне нравишься.» Малфой молчал не потому, что хотел поиграть в загадочность, просто слова казались либо слишком тяжёлыми, либо слишком фальшивыми. Он лихорадочно перебирал варианты, понимая, что любой из них — провальный. Не дождавшись ответа, Гермиона медленно выпрямилась, слезла с кровати — Драко невольно проводил взглядом её босые ноги, ступающие по ковру, — задела носком его мантию и подошла к столу. Положила палочку к каким-то бумагам. — Грейнджер, — позвал он. Она замерла спиной к нему, продолжая выравнивать и без того идеальную стопку пергаментов. Её плечи были напряжены. Драко поднялся, игнорируя вспышку боли в голове, и подошёл к ней практически вплотную. Он видел, как под тонкой кожей у неё на шее быстро бьётся пульс. — Грейнджер, — повторил уже тише. Она повернула голову, но не до конца, словно всё ещё пыталась оставить между ними хоть какую-то дистанцию. Тогда Малфой протянул руку и осторожно, едва касаясь пальцами тёплой кожи, взял её за запястье. Гермиона вдохнула и наконец подняла на него глаза. На таком расстоянии он видел всё: золотистые искры в радужке, мелкие веснушки на её маленьком вздёрнутом носу, трещинки на розовых губах. — Я помню, что говорил тебе, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. Её брови поползли вверх, но она не попыталась вырвать руку. — И, если что, сейчас ни хрена не поменялось, — Драко почувствовал, как его пальцы на её запястье сами собой сжимаются крепче. — Ты мне нравишься, Грейнджер. Не из-за огневиски или отчаяния. Нравишься и всё, ясно? Её рот приоткрылся. Она выглядела так, будто он только что заговорил на парселтанге.  — Но как? — спросила она с таким искренним непониманием, что Малфою захотелось либо рассмеяться, либо удариться головой о стену. Но он просто пожал плечами: — Я не знаю, Грейнджер. — Просто… после всего? Весь тот подгнивший фасад его предрассудков сейчас стоял между ними бетонной стеной. — Ага, представь себе, — Драко опустил взгляд на их руки. — И, честно говоря, это ужасно неудобно, — добавил он шёпотом. — Потому что ты — это ты. А я — это я. И всё между нами должно было бы сделать такой исход невозможным. Даже в полумраке было видно, как по скулам Гермионы поползли розовые пятна. Она тут же отстранилась и схватила со стола палочку. — Тогда… тогда, я думаю, ты воспримешь нормально то, что я тебе верну. — Что именно ты собралась мне возвращать, Грейнджер? — его брови сошлись на переносице. — Воспоминания, — быстро протараторила она, и её губы дёрнулись в странной гримасе. — Я думаю, это то, что тебе действительно нужно. И, наверное… это лучше сделать сейчас. Он моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу. — О чём ты вообще… — Смотри на меня, — приказала она, шагнув вперёд.  И он посмотрел. Просто потому, что не смотреть было невозможно. Гермиона коснулась палочкой его виска.  — Revertor memoriae, — тихо произнесла она. Потом, почти шёпотом, уже себе: — Давай. Ну же. Комната качнулась, выворачиваясь наизнанку, и Драко схватился за край стола. Ему показалось, что его сейчас просто стошнит. А потом воспоминания вернулись одним ослепительным ударом в лицо. Большой зал. Скрежет вилки по тарелке. Заторможенное лицо Гойла. Легилименция — как погружение в гнилое болото. Серый, липкий морок чужого сознания. Грегори, мечущийся внутри себя, как загнанная в угол крыса. Белая арка. Ослепительный свет. Толчок. Выброс магии, от которого зубы заныли. Раковина, холодный фаянс под пальцами. Поттер в дверях — его вечно без причины виноватое лицо. Возвращение. Гойл, который вдруг стал… живым. Сумасшедшее, дикое облегчение, бьющее по нервам. Коридор. Грейнджер. Яблоко, летящее за доспехи. Её ноги, обхватившие его талию. Её рот со вкусом фруктовой зубной пасты. Её дыхание прямо в его лёгкие. Его собственное безумие. Башня. Смерть Грегори… Пустой класс. «Я виноват». Её ладонь в его волосах. Его пальцы на её шраме. Патронус. Палочка. Obliviate. Мортон. Малфой пошатнулся. Пальцы соскользнули с полированного дерева, и если бы Гермиона не схватила его за предплечье, он бы рухнул прямо к её ногам. Её хватка оказалась удивительно крепкой. Он зажмурился, пытаясь удержать мир в равновесии. Потом открыл глаза. Драко смотрел на неё. Пялился, если уж быть честным. Потом открыл рот. Закрыл. Сглотнул вязкую слюну. — Зато, — её голос был тихим, а на губах играла странная кривоватая усмешка, — твой допрос у Мортона прошёл идеально. — Ты… — он прокашлялся. — Ты меня… Грейнджер, твою мать!  — Прости, но так было нужно.  Комната медленно возвращалась в свои границы, но внутри него всё еще бушевал шторм. Память ворвалась в сознание, волоча за собой тяжёлые цепи вины. Драко вдохнул, пытаясь протолкнуть воздух сквозь сковавший горло спазм. Он отнял руку от стола и с силой сдавил виски. Казалось, если он отпустит, голова просто разлетится на куски, не выдержав веса всех этих «если бы». Плечо дёрнулось — тремор теперь был его постоянным спутником. Он зажмурился, надеясь, что темнота под веками принесет покой. — Малфой… Он промолчал, не желая показывать ей, насколько сейчас жалок. Тогда Гермиона подошла ещё ближе, а потом её ладонь легла ему на грудь. Через тонкую ткань пижамной рубашки он ощутил жар её кожи. Она будто пригвоздила его к реальности, не давая снова соскользнуть в ту мёртвую, белую вспышку. — Драко, — в её голосе была какая-то странная, ломаная нежность. — Ты здесь не при чём, правда.  Он тяжело выдохнул, чувствуя, как её ладонь поднимается и опускается вместе с его грудной клеткой. Сердце под её пальцами колотилось, как сумасшедшее. — Ты не мог заставить его прыгнуть, — продолжала она, и каждое слово ложилось на него, как тугая повязка на рану. — Не мог подтолкнуть его к смерти только чтением мыслей. Как бы сильно тебе сейчас ни хотелось взвалить это на себя — это не твоя ноша, Драко. Слышишь? Не твоя. — Не надо, — он сжал веки до серебристых искр в глазах. — Заткнись, Грейнджер. Её пальцы на его груди немного сдвинулись, оглаживая ткань, и от этого простого жеста по телу Малфоя прошла горячая волна. Он вздрогнул. — Легилименция так не работает… Ты не ломал его. Ты просто увидел, что он уже сломан.  Драко медленно убрал пальцы от глаз. Мир плыл, но в центре этого хаоса стояла она и смотрела на него с такой ослепительной верой, что ему стало страшно. Казалось, Гермиона видела его — не труса и предателя, — а кого-то, кто всё же имел право на прощение. — Я не знаю, как что работает, Грейнджер, — голос надломился на последнем слоге. — Я вообще не знаю, как работаю я. Кто я такой. Что во мне осталось моего… Что-то всё время ломается… Я всегда оказываюсь не там. Её ладонь сделала маленькое, задумчивое движение вверх по его груди, к самой ключице, задевая кожу. Драко напрягся, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. — Ты напоминаешь мне сумерки, — вдруг сказала она. Он нахмурился, не понимая. — Что? Уголок её рта едва заметно дрогнул. — Не тьма и не свет, — пояснила она шёпотом. — Сумерки — это пограничное состояние. Это время неопределенности… поэтому оно так пугает. Люди часто боятся того, что не могут классифицировать. Но сумерки — это не поломка, на самом деле, это просто переход. Он смотрел на её губы, пока она говорила, и в голове пульсировало только одно: сейчас. Гермиона сглотнула, и он увидел, как дёрнулась её тонкая шея. — Ты очень похож на это время, — почти беззвучно добавила она. — Но это не делает тебя чудовищем, Драко. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьётся его сердце под её ладонью. Она дала ему этот образ — и он в него поверил. Поверил ей. Стены рухнули, и под ними не оказалось ничего, кроме тягучего желания быть ближе. Малфой наклонился первым. На этот раз его не несло по течению адреналинового шторма, и это не было попыткой сбежать от реальности. Каждое его движение было тягучим, почти робким — он намеренно давал ей время, оставлял за ней право оттолкнуть его в любую секунду. Грейнджер на мгновение замерла, но затем её губы податливо приоткрылись. Она сама качнулась навстречу, окончательно стирая оставшиеся между ними дюймы. И тогда вся его осторожность испарилась. Драко жадно припал к её губам, наслаждаясь умопомрачительным вкусом. Рваный выдох сорвался прямо ей в рот. Его язык скользнул внутрь, требовательно мазнул по линии зубов, выпрашивая, забирая большее. Когда Гермиона ответила на этот натиск, у Малфоя на секунду по-настоящему подкосились колени. Её язык коснулся его — робко и влажно поначалу, но в следующее мгновение — с какой-то сокрушительной, отчаянной искренностью. Рука повиновалась инстинкту: пальцы сами взметнулись к её лицу, зарываясь в мягкую копну волос на затылке, бережно, но крепко фиксируя её голову, не позволяя отстраниться. Вторая ладонь скользнула по изгибу шеи, где большой палец очертил чёткую линию челюсти. Драко кожей ощущал, как её дыхание окончательно ломалось, превращаясь в тихие, прерывистые всхлипы прямо ему в губы. Этот момент не имел ничего общего с тем безумием в коридоре. Малфой улавливал каждую деталь: спасительную влагу её губ, обжигающее тепло выдохов и то, как её тело мелко, беззащитно дрожало в его руках. Он буквально впитывал её в себя, сминая нежную кожу, пробуя на вкус каждое её мимолётное, податливое движение. Когда лёгкие начали гореть от нехватки воздуха, он неохотно отстранился, но лишь для того, чтобы уткнуться своим лбом в её лоб. Они дышали тяжело, часто, деля один кислород на двоих. Её припухшие, влажно поблёскивающие губы оставались в непозволительно дразнящей близости от его собственных. Под его пальцами, всё ещё лежащими на её шее, бешено пульсировала тонкая жилка. — Спасибо, — едва слышно выдохнул Драко прямо в её приоткрытый рот, до конца не веря, что произнёс такое непривычное для себя слово.

***

Каменные плиты под ногами во внутреннем дворе Святого Мунго медленно отдавали дневное тепло, но воздух, пропитанный типичной британской сыростью, уже кусал за открытые запястья. Где-то журчал небольшой фонтан, за живой изгородью слышались приглушённые шаги, и над всем этим висел особый запах магического госпиталя, состоящий из стерильности и приторной сладости увядающих лилий в палатах. Фигура Ислы Весткрофт, стоящей у каменной балюстрады, казалась в сумерках почти бесплотной. В её пальцах тлела сигарета. Она выдохнула дым, и он потянулся к Нарциссе тонкой ментоловой нитью. — Не думала, — сказала миссис Малфой, поджав губы, — что когда-нибудь буду заниматься организацией похорон друга моего сына. Смерть Гойла казалась не просто трагедией. Это был очередной кирпич, выпавший из стены, которую она так старательно возводила вокруг Драко. Исла медленно повернула голову. Сегодня на её бледном лице тени под глазами казались чернее, чем обычно. — Вам страшно? Нарцисса смотрела на аккуратно подстриженные кусты, которые в полумраке больше походили на застывших часовых. — Я боюсь за сына, — наконец признала она. — В Хогвартсе происходит что-то… странное. Весткрофт снова затянулась. — О чём именно вы говорите? — Вы слышали о программе интеграции?  Целительница кивнула. — И? — И ничего, — Исла усмехнулась, стряхивая пепел за перила. — Я не работаю на Министерство. К счастью. Миссис Малфой сделала шаг ближе, и её мантия зашуршала по камню. — Мне казалось, вы могли что-то... — Нарцисса, если вы пытаетесь очень изящно допросить меня, то вынуждена вас разочаровать: подробностей этой программы я не знаю. — Жаль. — Но, — продолжила Исла, понизив голос, — я умею слушать. И умею задавать правильные вопросы нужным людям. Если вы считаете, что тема заслуживает внимания, я могу попробовать помочь. Хотя… — добавила она после короткой паузы, — мне всё же хотелось бы верить, что Министерство не занимается систематическим вредительством в отношении школьников. На губах Нарциссы появилась вежливая приторно-светская улыбка.  — Ну конечно, — произнесла она мягко. — Вы что. Министерство ведь никогда не причиняет вреда тем, кем управляет. Весткрофт фыркнула, достала из кармана мантии пачку магловских сигарет с надписью Vogue и протянула её собеседнице. — Благодарю, но я не курю.   — Как хотите, — Исла поправила пальцами чёлку, будто бы давая себе время что-то обдумать. — Скажите, Нарцисса... Мне всегда было интересно. Если бы ваш сын не рос в... золочёной клетке… Без всей этой чистокровной одержимости… Как вы думаете, какую сторону он бы выбрал в войне? Нарцисса застыла. Это был прямой удар в сердце её реальности. Она открыла рот, чувствуя, как гордость Блэков вскипает в ней, но слова застревали в горле. — Мужчины Малфой, — выдавила она, — всегда верны своей семье. — Вот значит как? — Весткрофт вопросительно приподняла бровь. — Тогда как вы считаете, не предал ли ваш муж семью в тот самый момент, когда позволил психопату оставить метку на руке своего несовершеннолетнего сына? Где-то за спиной всё ещё равнодушно журчал фонтан, и от этих успокаивающих звуков Нарциссе вдруг резко захотелось что-нибудь разбить. — Вы... не имеете права… Исла спокойно положила пачку сигарет на каменные перила рядом с рукой Нарциссы. — Оставлю у вас на случай, если всё-таки начнёте. И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла обратно к дверям корпуса. Сигарета пригодилась спустя два дня, когда Нарцисса стояла на родовом кладбище Гойлов.  Тяжёлый английский ливень, казалось, пытался вбить свежеразрытую землю обратно в преисподнюю. Она прикурила от кончика палочки. Дым, пахнущий ментолом и дешёвой магловской свободой, обжёг горло. Миссис Малфой жадно затянулась, чувствуя, как этот холодный огонь хоть на секунду вытесняет из лёгких запах сырости и тлена. Дождь быстро прижал дым к земле, превращая его в ничто. Вода стекала по её лицу, забиралась под воротник дорогого жакета, пропитывала шёлк и шерсть, превращая одежду в груз утопленника. Нарцисса машинально поправила воротник. Грегори Гойл. Тучный мальчик, который пах овсянкой и неуклюжестью в свои три года. Который с самого детства тенью ходил за её сыном, преданный, как домашний эльф. Министерство милосердно позволило закопать его здесь, в тишине, подальше от глаз тех, кто мог бы задать лишние вопросы. Нарцисса присела, аккуратно положила на землю белый пион и её взгляд сам задержался на надгробии.

Грегори Септимус Гойл

2 июля 1980 — 20 сентября 1998

Дождь, не переставая, бил по глазам. Она зажмурилась. На одну страшную, тошнотворную секунду буквы на камне перестроились. Внутренний легилимент, которого она годами держала в узде, вырвался на свободу, подставляя ей другую реальность.

Драко Люциус Малфой

— Нет, — её голос утонул в шуме ливня. Она открыла глаза. На камне по-прежнему было имя Грегори, но сердце уже сорвалось с цепи и билось где-то в горле, мешая дышать. Она вспомнила Драко… тихого, жмущегося к стенам Драко, который за последние два года научился исчезать в собственном доме. Она вспомнила, как находила его в спальне на полу, где он сидел, обняв колени, потому что там было тихо. Потому что там не было слышно криков из подвалов. Потому что только там он мог притвориться, что его не существует.  Драко, который вздрагивал от звука собственного имени, если его произносил Люциус. Люциус… «Не предал ли ваш муж семью в тот самый момент, когда позволил психопату оставить метку на руке своего несовершеннолетнего сына?» Нарцисса сжала край надгробия — ледяной мрамор впился в ладонь, но она лишь сильнее навалилась на него. Слёзы хлынули внезапно, смешиваясь с дождевой водой. Она согнулась пополам, прижимаясь лбом к мокрому камню могилы Гойла.