Глава XXI

Как только Гермиона опустилась на кровать, Живоглот материализовался рядом, придавив хвостом край покрывала. Когда в её руках появился тяжёлый конверт с министерской печатью, полукнизл приподнял морду и уставился на него с таким концентрированным подозрением, будто лично курировал отдел магического правопорядка. Застывший воск треснул, и внутри обнаружилось длинное письмо. Грейнджер на секунду замерла, чувствуя вес этой информации, а затем развернула первый лист. Почерк Кингсли был таким же, как и он сам: прямым и лишённым завитушек. «Гермиона, прости за задержку. Я давно получил твоё письмо, но не хотел отвечать тебе канцелярскими отписками. Здесь слишком много личного. Хочу начать с того, что известие о смерти Грегори Гойла я воспринял с куда большей тяжестью, чем, возможно, ожидал сам. Как бы ни были мне отвратительны убеждения, на которых выросли многие из этих семей, я не считаю, что восемнадцатилетний юноша заслуживал такой участи.» Её плечи наконец немного расслабились. «Теперь перейдём к делу.  Спасибо, что написала мне о программе интеграции и о своём впечатлении от неё. Мне, признаться, приятно видеть, что ты смотришь на эту историю как на возможный шанс вернуть этих молодых людей в общество.  Иначе все наши разговоры о новом мире не стоят даже тех чернил, которыми я пишу эти строки. Ты просила материалы. Скажу откровенно: у меня нет полной картины. Документация обросла специфическим туманом межведомственной осторожности, который я так ненавижу. Тем не менее, я приложил всё, чем располагаю на данный момент и что могу передать тебе без нарушения процедур, которые только замедлят дело.» Гермиона в предвкушении коснулась пачки свёрнутых пергаментов.  «Есть ещё одно соображение, которым я хочу с тобой поделиться. Насколько мне известно, некоторые из учащихся, проходящие эту программу, находятся не в лучшем состоянии — и я сейчас говорю не только о моральной или дисциплинарной стороне вопроса. По моим данным, у части этих молодых людей проявляются состояния, требующие внимательного психомедицинского наблюдения. Именно поэтому я уже дал понять мистеру Нилу, что любые дополнительные методы воздействия или коррекции, если он сочтёт их необходимыми, должны предваряться независимой оценкой состояния участников. Проще говоря: прежде чем кто-либо решит, что тому или иному подростку нужен «особый подход», я хочу, чтобы этот вывод был проверен специалистами Святого Мунго. Не из соображений сентиментальности, а из соображений безопасности. Для них самих — и для всех, кто с ними работает.» Она перечитала этот абзац ещё раз, уже медленнее. Если Кингсли и лгал, то делал это слишком изощрённо.  Живоглот наступил лапой на край пергамента, будто желая лично убедиться, что министр всё-таки не перегнул палку с откровенным лицемерием. «Если у тебя будет возможность наблюдать за тем, как программа существует на практике, я прошу тебя делать это внимательно. В Хогвартсе мне нужны твои глаза и уши. Пиши мне, если заметишь что-то странное или неуместное. И ещё. Мне известно, что сейчас многие склонны видеть в любом действии Министерства популизм. Иногда, боюсь, не без оснований. Но я всё ещё считаю, что стране после войны нужны не только символы, но и работающие институты. Если первое иногда приходится поддерживать заметнее, чем хотелось бы, это не значит, что второе можно запустить. Во всяком случае, не пока я занимаю свой пост. Береги себя, Гермиона. И, пожалуйста, не сомневайся: я полностью на твоей стороне. Кингсли Шеклболт.» Она долго сидела неподвижно, глядя на размашистую подпись министра, а затем откинулась на подушки, положив письмо на колени.  Полукнизл тем временем уже вовсю пытался развязать когтями тесьму на приложениях. — Ладно, охотник, — пробормотала Гермиона, перехватывая документы. — Посмотрим, что Министерство считает «безопасным» для моих глаз. Она развернула первый лист. Второй. Третий. Сухие справки, выдержки из распоряжений, перечни... Канцелярская муть, в которой по идее должна была таиться какая-то скрытая логика. Грейнджер аккуратно сложила пергаменты. Завтра… завтра она обязательно изучит всё это… вместе с Драко. В груди наконец-то немного ослабла тугая петля напряжения. Не полностью, конечно, ведь она не была настолько наивна, чтобы одно письмо превратило происходящее вокруг в безопасную и понятную картину. Но, по крайней мере, у проблемы снова появились очертания, а у неё самой — ощущение, что она не на ощупь бредёт по тёмному коридору, а всё ещё может на что-то опереться. Гермиона убрала документы в ящик стола, решив запереть их там вместе со своими тревогами, затем стащила с себя чулки и эту абсурдно короткую белую юбку. Свободные светлые брюки, мягкая красная кофта, небрежный пучок — и вот она снова похожа на человека, который способен мыслить здраво.  Взглянув в зеркало, она удовлетворённо кивнула, но тут же её накрыло волной осознания: девичник Парвати... Гадания на чайных листьях, нумерология, какие-нибудь «энергетические окна недели» и прочая чепуха, от которой Грейнджер обычно начинала чувствовать симптомы интеллектуальной комы.  Но, в конце концов, она обещала. И потом, немного бессмысленной девичьей ерунды ей сейчас явно не помешает. Стук в дверь прервал её мысли. В спальню, подобно стихийному бедствию, влетела Джинни. — Ты не поверишь! Просто… давай быстрее! — Я вообще-то уже готова. — Отлично. Ты сейчас просто умрёшь! — Уизли нетерпеливо схватила её за запястье и потянула за собой. Они пролетели по лестнице, и уже на нижней ступеньке рыжая резко затормозила, принимая вид человека, являющего публике второе пришествие Мерлина. Обычно в субботние вечера в гостиной царило некое подобие контролируемого хаоса, но сейчас Гриффиндор погрузился в состояние «социального паралича». Старшекурсники замерли в неестественных позах, стараясь сохранять видимость нормальности, но их взгляды были прикованы к одной точке пространства. Кто-то листал книгу вверх ногами, кто-то шептался, не скрывая азарта. Грейнджер проследила за вектором общего внимания. У камина, в самом центре гриффиндорского святилища, сидел Невилл. Рядом с ним, сохраняя привычно-настороженное выражение лица, расположился Симус. А между ними, на мягком львином бархате, устроилась Панси Паркинсон, которая выглядела как экзотическая рептилия, случайно оказавшаяся в корзине с котятами. Парвати, стоявшая напротив, восторженно жестикулировала, наслаждаясь произведённым эффектом. Гермиона медленно повернулась к Джинни, и её губы беззвучно сформировали вопрос: — Паркинсон? Уизли ответила молчаливым кивком. — Что она здесь забыла? — прошептала Грейнджер, когда к ней вернулся дар речи. — Сейчас выясним, — отозвалась рыжая, увлекая её в эпицентр событий. Панси Паркинсон, похоже, ощущала себя вполне комфортно в гриффиндорской гостиной. В её позе не было и тени неловкости. Напротив, она изучала интерьер с лёгким налётом брезгливого любопытства, словно оценивала антиквариат на сомнительном аукционе. Когда они подошли, Парвати просияла, как рождественская ёлка: — А вот и вы! Команда в сборе. Панси медленно повернула голову, и её взгляд скользнул по красной кофте Гермионы, задерживаясь на секунду дольше необходимого. Она улыбнулась. — Ты тут, случаем, ничего не перепутала, Паркинсон? — Уизли остановилась прямо перед диваном, скрестив руки на груди. Панси, даже не дрогнув, с каким-то плотоядным удовольствием взяла Невилла за руку. И тут Гермиона заметила, как его большой палец скользнул по её ладони в жесте, явно лишённом всякого намёка на платоническую дружбу. Она переглянулась с Джинни. В глазах подруги отразилось то же самое понимание.  Паркинсон уловила их замешательство и ухмыльнулась, обнажая зубы в подобии улыбки. — Меня вообще-то сюда пригласил мой молодой человек, — произнесла она с тем вязким, сладким ядом, который, казалось, был зашит в её голосовые связки на генетическом уровне. Она повернула голову к Невиллу, и её взгляд на мгновение смягчился. — Да, милый? Краска тут же залила его лицо, однако он не отстранился, а только крепче сжал её руку и неловко кивнул. — Ну… да. — Не вижу, если честно, в этом ничего особенно странного, — продолжила Панси, лениво закинув ногу на ногу. — У нас же теперь дружба факультетов… вроде как. Мир, согласие, реабилитация, все дела… — последние слова она произнесла так, будто только что попробовала их на вкус и осталась не слишком довольна. Джинни только открыла рот в готовности сказать нечто не особенно миролюбивое, но Симус, как это часто бывало, оказался быстрее. — Ну, раз драки не будет, — он бодро хлопнул ладонями по коленям, — может, кто-нибудь всё-таки объяснит, чем мы вообще собираемся заниматься? Парвати тут же просияла, словно именно этого вопроса и ждала. — Отлично! Спасибо, Симус, хоть кто-то здесь настроен конструктивно. Потому что, — она драматично прижала ладонь к солнечному сплетению, — моя не дорогая и не любимая сестра куда-то исчезла… — …и правильно сделала, — вполголоса промямлила Уизли. Патил проигнорировала выпад — её энтузиазм уже перешёл в фазу активного наступления. — Так вот… Я уже подготовила всё на четверых, — сказала она, обводя взглядом Гермиону и Джинни, а потом неожиданно повернулась к Невиллу. — Если молодой человек не возражает, мисс Паркинсон могла бы сегодня составить нам компанию в наших девичьих развлечениях. Лонгботтом выглядел так, будто в этот момент в нём боролись два инстинкта: желание быть безупречно вежливым и потребность немедленно трансгрессировать в безопасное место. — Я… э-э… — А чем именно вы собираетесь заниматься? — перебила Паркинсон, с неподдельным интересом сощурив глаза. — Гадания, нумерологические матрицы и, если космос будет к нам благосклонен, немного астрологического анализа. Панси моргнула. Её взгляд прошёл траекторию от Невилла к Парвати и обратно. — Салазар, — выдохнула она. — Звучит настолько ужасно, что я просто обязана это увидеть собственными глазами. — В таком случае, не будем терять время. За мной! — скомандовала староста Гриффиндора и, приняв вид верховной жрицы, двинулась к лестнице. Гермиона и Джинни последовали за ней, чувствуя себя участницами какого-то сюрреалистического эксперимента. Паркинсон, окончательно освободив руку Невилла, но оставив на его запястье отчётливый след своего присутствия, пристроилась рядом.  — Сразу предупреждаю, — сухо бросила она, когда они начали подъем по лестнице, ведущей в женские спальни, — если в моей чашке вдруг обнаружатся пятеро детей или иная дешёвая пророческая шелуха, я немедленно покидаю это заведение. — Если всё закончится тем, что ты всё-таки решишь здесь остаться, уйду я, — пробормотала Уизли, не оборачиваясь. Едва они пересекли порог спальни, Парвати резко вскинула руку, перерубая пространство этим властным жестом. — Стоп. Здесь начинается иная территория. Разувайтесь. Джинни, уже занесшая ногу над ковром, застыла в неустойчивом равновесии.  — Прости, что? Патил закатила глаза с величием человека, которому снова приходится объяснять очевидное невежественным. — Обувь — это изолятор, который блокирует энергетическую проводимость. К тому же, — она сделала резкое движение палочкой, очерчивая периметр пола, — я не допущу, чтобы ритуальная зона была осквернена пылью из гостиной.  — Какая досада, — прохладно отозвалась Паркинсон, изящно выпуская ступни из туфель. Гермиона издала короткий смешок, тут же застрявший где-то в горле под тяжёлым взглядом Парвати. Когда она ступила босыми ногами на ворс ковра, то почувствовала странное покалывание. Судя по всему, Патил подготовилась к девичнику с тщательностью, явно граничащей с одержимостью. В центре комнаты был расстелен тяжёлый, тёмно-бордовый плед, расшитый золотыми нитями. Под светом свечей мерцали сложные переплетения созвездий, рунических кругов и нумерологических матриц. По краям стояли низкие чаши из тончайшего фарфора, напоминающие алтарные сосуды. В воздухе же зависла плотная смесь ароматов: сандал, сушёная лаванда и какие-то ещё неразличимые травы. На подоконнике и тумбах дрожали свечи разной высоты, а под потолком медленно кружили золотистые искры, притянутые туда концентрацией магии. — Это, — тихо произнесла Грейнджер, оглядывая всё вокруг, — выглядит так, будто Трелони и лавка восточных безделушек произвели на свет общего ребёнка. — Я всё слышала, — не оборачиваясь, бросила Парвати. — Рассаживайтесь, пожалуйста.  Панси опустилась на край ковра. Патил устроилась в центре, по-хозяйски расправляя складки свободной белой рубахи. Джинни и Гермиона плюхнулись на пол рядом с ней, завершая импровизированный полукруг.  Парвати взмахнула палочкой — свет погас мгновенно. Второй взмах — и фитили свечей вспыхнули один за другим, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. Золотые нити на покрывале налились густым светом. В полумраке комната окончательно утратила свои очертания. Парвати сделала третий взмах древком, и чаши перед ними наполнились горячей водой. Затем она разложила по сосудам сухие листья — длинные, иссиня-чёрные, с пугающим серебристым отливом. — Lunae futurum, — объявила она. — Редкий сорт, культивируемый специально для предсказательных экстрактов. Он впитывает остаточную магию и ваши эмоциональные флуктуации. — А можно теперь повторить нормальным языком? — прошептала Джинни, наклонившись вперёд, будто прислушиваясь.  Панси едва заметно улыбнулась, а Парвати проигнорировала их обеих. — Сейчас настой должен немного постоять. Потом вы сделаете по три глотка, не больше, чтобы листья успели напитаться вашей энергией и закрепить тот вопрос, на который вы хотите получить ответ. После этого мы перевернём чашки, подождём, пока остатки стекут, и будем читать рисунок, — она потёрла ладони. — Итак. Какие темы мы сегодня поднимаем? — Парни, — тут же ответила Паркинсон, даже не моргнув. — Вопросы вроде «как я сдам ЖАБА» звучат недостаточно интересно для субботнего вечера. Уизли кивнула с неожиданной серьёзностью. — Поддерживаю. — Кто бы сомневался, — буркнула Гермиона. — А ты, Грейнджер? — Панси прищурилась. — Неужели тебя не интересует, в какой именно момент твоё «золотое» будущее пересечётся с чьим-то сомнительным прошлым? Гермиона уже открыла рот, чтобы возразить, но, поймав на себе сразу три очень выразительных женских взгляда, поняла, что лучше промолчать. — Прекрасный выбор, — подытожила Парвати, растягивая гласные. — Траектории влечения… самая нестабильная и насыщенная область прорицаний. — О, Мерлин… — Джинни прикрыла глаза. Свечи дрогнули. — Начнём с гостьи, — с торжественным видом объявила Патил. — Это будет и вежливо, и логично. В конце концов, тебя, Паркинсон, в отличие от нас, ждёт внизу молодой человек. Уголок рта Гермионы дёрнулся. Она уже слишком хорошо понимала интонации Парвати, чтобы не распознать за этой «вежливостью» обыкновенное девичье любопытство. Панси, впрочем, не выглядела испуганной. — Что ж, — произнесла она, вытягивая ноги с подчёркнутой ленцой, — приступай.  — Дата рождения?  Паркинсон назвала её без запинки. Патил замерла, на секунду закрыв глаза, и резким движением взмахнула палочкой. Над бордовым пледом материализовалась нумерологическая матрица: полупрозрачная конструкция из золотых векторов, дуг и числовых рядов, переплетающихся в безупречном геометрическом танце. Светящиеся кольца начали вращение, встраиваясь друг в друга с точностью небесного часового механизма.   Даже Грейнджер, при всём своём скепсисе, невольно подалась вперёд, рассматривая этот магический конструктор.  Парвати провела палочкой сквозь сияющее сплетение, и линии послушно деформировались. Время от времени над схемой вспыхивали символы созвездий и тут же гасли, уступая место рунам. — Интересно, — пробормотала она. — Очень интересно… Что ж, Паркинсон… Оказывается, ты человек, с детства привыкший контролировать впечатление, которое производит на окружающих, — Патил подняла на однокурсницу заинтересованный взгляд. — Ты не любишь, когда тебя читают слишком быстро, и обычно предпочитаешь первой определить правила игры. Ты очень редко бываешь искренней с людьми, если не уверена, что это даст тебе хотя бы минимальное преимущество. С каждой новой фразой улыбка Панси становилась всё менее уверенной. — Ты не из тех, кто легко переносит равнодушие. Тебе необходимо чувствовать, что на тебя смотрят, тебя замечают, тебя… выбирают. И при этом ты терпеть не можешь, когда зависишь от кого-то сильнее, чем этот человек от тебя. Это делает тебя злой, а иногда — просто невыносимой. Джинни коротко кашлянула в кулак, подавляя рвущийся наружу смешок. — Пей, — скомандовала Парвати, указывая на чашку Паркинсон. Та, не отрывая взгляда от золотой схемы, сделала три медленных глотка.  — А теперь перейдём к парням. — К парню вообще-то, — поправила Панси. — Конечно-конечно. К парню. Пока что… — рассеянно добавила Патил, гася нумерологическую матрицу. Золотые линии свернулись, исчезая в пространстве. — Переворачивай.  Чашка легла на блюдце, и Парвати трижды коснулась её кончиком палочки. По поверхности пробежала серебристая рябь. Когда она подняла сосуд, её лицо приняло выражение жадной научной сосредоточенности.  — Я вижу, — произнесла она после длинной паузы, — что ты очень долго считала желание слабостью и… выбирала парней, рядом с которыми проще играть роль, чем быть собой. Паркинсон заёрзала на ковре и отвела взгляд. — Я вижу человека, который хотел только то, что было трудно получить, и часто путал влечение с борьбой... Вот тут Гермиона уже почувствовала, как Джинни рядом слегка напряглась. Обе, не сговариваясь, мельком посмотрели на Панси, сидящую неподвижно с нечитаемым выражением лица. Парвати провела пальцем по краю чашки. — Но сейчас рядом с тобой человек, которого ты поначалу, кажется, вообще не собиралась воспринимать всерьёз. — Это мягко сказано, — Панси фыркнула, пустив глаза под лоб.  — Ирония в том, — невозмутимо продолжала Патил, — что теперь твой рисунок демонстрирует аномальную устойчивость, постепенное развитие привязанности и, что особенно удивительно для тебя, — доверие. Паркинсон опустила голову, и в полумраке комнаты блеснула её едва заметная улыбка. — Твоя проблема лишь в том, что ты всё ещё не можешь простить себе симпатию к чему-то настолько… нормальному. На этот раз Панси рассмеялась в голос. — «Нормальному»? — переспросила она. — Ты сейчас очень специфически рекламируешь моего избранника… — Я говорю, что тебе достался человек, который не высасывает воздух из комнаты одним фактом своего присутствия. — О… — выдохнула Паркинсон, откидывая волосы, а после перевела взгляд с Парвати на Гермиону, потом на Джинни. — Ну раз у нас тут вечер откровений… Я всегда думала, что мне нравятся парни определённого типа… Сложные, немного невыносимые… Те, вокруг которых всё время нужно ходить кругами и угадывать, в каком они сегодня настроении. Грейнджер очень медленно моргнула, в один момент почувствовав себя неуютно при этих откровениях однокурсницы.  — Не смотри так, — Панси криво ухмыльнулась, заметив это, —  я тут душу изливаю вообще-то… Так вот, мне долго казалось, что если рядом нет напряжения, холодка, борьбы за внимание и всей этой утомительной ерунды, значит, нет и настоящих чувств. А потом война закончилась, и, как ни странно, вместе с ней ушла часть моего идиотизма. Я посмотрела на некоторых бывших… чуть трезвее и вдруг поняла, что эгоизм — это не загадочность, а парень, который занят исключительно собой, не становится автоматически более желанным только потому, что тебе приходится постоянно к нему тянуться. Гермиона и Джинни обменялись коротким понимающим взглядом: проекция на Малфоя была абсолютно очевидной. — О да… если вы думаете о нём, то вы поняли всё правильно. Парвати, между тем, сияла так, будто только что вытащила из чашки не листья, а полноценное признание под сывороткой правды. — А Невилл? — прошептала она, хитро прищурившись.  — А Невилл… — Паркинсон пожала плечами. — Он меня слушает… правда слушает и не… не делает вид, будто я обязана расшифровывать его настроение по движению бровей. С ним вообще удивительно легко! И, — продолжила она чуть веселее, — не будем притворяться, будто момент, когда он разрубил мечом Нагайну, не был чудовищно сексуальным. Потому что был! Уизли, кажется, поперхнулась воздухом, а Патил на секунду застыла, прежде чем торжествующе воскликнуть: — Я знала! Значит, листья не врут. Панси цокнула языком, но спорить почему-то не стала. — Ну вот, с Паркинсон на сегодня закончили… — Слава Салазару… Парвати, не давая пространству остыть, мгновенно перевела взгляд на Гермиону: — Твоя очередь, — она задумчиво склонила голову. — Хотя, если честно, разбор твоего характера кажется мне пустой тратой времени. Я и так тебя знаю, Джинни тоже. Там всё более-менее предсказуемо: перфекционизм, подавленная тревожность, скрытая сентиментальность…  — А мне, например, это всё вообще неинтересно, — перебила Панси, вяло махнув рукой. — Давайте сразу перейдём к парням. Грейнджер бросила на неё раздражённый взгляд, но всё-таки промолчала.  Патил в это время уже пододвинула к ней чашку с настоем.  — Пей. Гермиона заёрзала. Сам факт того, что несколько минут назад Парвати почти безошибочно разобрала Паркинсон по золотым линиям, цифрам и какой-то чайной мути, теперь казался куда менее весёлым. Ей вовсе не хотелось, чтобы кто-то начал вслух раскладывать то, о чём сама она пока предпочитала думать исключительно по касательной. Особенно если это «что-то» касалось высокого белобрысого субъекта… Грейнджер всё же взяла чашку и, не испытывая ни малейшей веры в космос и предсказательные свойства листьев, сделала три глотка. — А теперь… — О, ради всего святого! — Панси резко поднялась с ковра. — Ты такая плохая актриса, что у меня уже начинают болеть глаза. Я же прекрасно вижу, что ты не горишь желанием откровенничать при мне. Не переживай, Грейнджер, мне не настолько интересна твоя личная жизнь, чтобы ради неё жертвовать временем с моим молодым человеком. Джинни скорчила гримасу, когда Паркинсон застёгивала ремешок на туфле. — Очаровательно, Уизли… До новых встреч, «подружки», — Панси исчезла за дверью, оставив после себя тяжёлый шлейф приторного парфюма.  Рыжая фыркнула, пытаясь разрушить остаточный эффект её присутствия, Парвати же потянулась к чашке Гермионы с каким-то пугающим воодушевлением. Несколько ударов палочкой по фарфору, серебристая рябь — и сосуд был поднят к свету. — Ну? — Уизли подалась вперёд. Патил молчала, медленно вращая чашку. — Хм… Здесь нет покоя, Гермиона, — наконец прорезавшийся голос Парвати стал ниже, приобретая вибрации пророческого транса. — Весь рисунок — это сплошное сопротивление. Линии резкие, пересекающиеся под углами. Много движения. И… — она провела ногтем по ободку, — здесь есть человек. Грейнджер изо всех сил старалась не измениться в лице. — Человек? — сухо сказала она. — Потрясающе… — Не язви, — отозвалась Патил. — Я вижу не просто «человека»… Я вижу кого-то, кто… хм… как будто он не вошёл в твою жизнь, а буквально врезался в неё. И при этом… — она сощурилась, — здесь много гордости. Очень много! И с твоей стороны, и с его. Джинни тут же оживилась, Гермиона внутренне похолодела, а Парвати, разумеется, только начала набирать обороты. — Ещё здесь есть конфликт… статусов, что ли. Что-то, что изначально делает связь неудобной. И в то же время — сильное физическое притяжение. Очень! Прямо-таки раздражающе сильное. Грейнджер закашлялась. — У него… странная энергетика… — продолжала Патил, — словно выстроенная на противоречиях. Здесь есть знак древней крови, какого-то наследия… и в то же время — ощущение, что человек сам не до конца совпадает с этим всем.  Джинни шумно втянула воздух. Её глаза расширились, и в них вспыхнуло озарение, которое Гермиона приняла за свой окончательный приговор. — Я так и знала! — воскликнула Уизли, оборачиваясь к ней всем телом. У Грейнджер в этот момент внутри всё оборвалось. — Когда ты сегодня вылетела из Большого зала вслед за ним, — победно продолжала рыжая, — я сразу всё поняла. Ты можешь больше не играть в эту игру. Я вижу тебя насквозь!  Гермиона открыла рот, закрыла, потом снова открыла. — Джинни, я… — Я понимаю! Он на самом деле симпатичный. Не глупый. Ну, конечно, когтевранец, но у всех есть свои недостатки. И если тебе нравится Энтони Гольдштейн, ты могла просто признаться мне сразу. Парвати моргнула, её «пророческий» настрой мгновенно испарился, сменившись выражением глубочайшего разочарования. — Гольдштейн? — переспросила она, глядя на чашку с максимально оскорблённым выражением лица. Уизли, уже не замечая никого вокруг, продолжала вдохновенно: — Я не злюсь из-за Рона, честно. Это жизнь… Люди двигаются дальше. И Энтони… он милый, гхм… наверное. Не то чтобы я видела вас парой года, но… — Джинни! — Гермиона вскинула руки, чувствуя, как абсурдность ситуации начинает её душить. — Остановись!  В комнате повисла пауза. Грейнджер судорожно втянула воздух, пытаясь осознать масштаб своего спасения и масштаб слепоты своей подруги. — Мне не нравится Энтони Гольдштейн! 

***

Панси влетела в гостиную Слизерина уже поздно вечером, когда застоявшийся воздух подземелий наконец утратил привкус траура и приобрёл черты чего-то, отдалённо напоминающего жизнь. У камина, за низким столом, Блейз, Тео и Драко резались в магические карты. В тот момент, когда она вошла, Забини как раз швырнул последнюю на сукно и с довольным видом откинулся в кресле. — Ну вот, — лениво протянул он, — хоть кто-то из вас научился проигрывать с достоинством. Малфой рассмеялся, вальяжно закидывая ногу на ногу.  Паркинсон оглядела их всех и с почти искренним удовлетворением заявила: — Как приятно видеть, что вы наконец-то немного воспряли духом. Нотт поднял голову первым.  — О нет, — пробормотал он. — У неё такой голос только когда она приносит новые сплетни… Панси бесцеремонно подвинула Теодора бедром и опустилась на широкий подлокотник его кресла. — У меня есть информация, — объявила она, выдерживая паузу. — Мы внимательно слушаем, — Блейз едва заметно кивнул. — Я, между прочим, только что вернулась из святая святых… — Паркинсон позволила себе торжествующую полуулыбку. — Из гриффиндорской гостиной. — Прости, откуда?! — Не перебивай, Нотт! Это портит драматизм. Забини расхохотался, а Малфой, на удивление, настороженно подался корпусом вперёд. — Так вот, пока вы тут тонули в картах и собственном мужском бессилии, я, между прочим, откопала сенсацию, — Панси подарила им всем ещё секунду ожидания и только потом с особым наслаждением произнесла: — Вы вообще в курсе, что золотая девочка Грейнджер влюблена в Энтони Гольдштейна? Огонь в камине, казалось, перестал трещать.  Блейз моргнул, Тео рассеянно почесал затылок, Малфой... его брови сошлись к переносице, а лицо стало похоже на белую гипсовую маску.  — С чего, — спросил он, кашлянув, — ты вообще это взяла? — О, — протянула Паркинсон. — Я не «взяла», Драко. Я подслушала.