Глава XXV

Гермиона резко затормозила, подошвы туфель с сухим чирканьем скользнули по влажному камню за пару шагов до поворота. Джинни едва не впечаталась ей в лопатки, шумно выдохнув, а Парвати остановилась настолько внезапно, что многострадальный ремень её сумки снова совершил побег с плеча. — Ты чего? — Уизли мгновенно подобралась, вскидывая подбородок.  Грейнджер болезненно скривилась, глядя на серый угол коридора. — У нас сейчас Зелья… совместно с Когтевраном. — Ну да. И что с то… а, я поняла… Патил сначала замерла, удивлённо моргнув, но затем её лицо стремительно оживилось: в тёмных глазах вспыхнул опасный блеск, губы медленно расползлись в улыбке. Она буквально заёрзала на месте, переступая с ноги на ногу, и едва ли не замурлыкала от предвкушения свежайшей, сочной сплетни. — Нет, — отрезала Гермиона, даже не поворачивая головы. — Я же ещё ничего не сказала! — У тебя на лице написано всё, что ты собираешься… — Грейнджер, — Парвати надула губы, но улыбку спрятать не смогла, — ты меня оскорбляешь и… портишь атмосферу, серьёзно… — Вот именно! — вставила Джинни, обиженно скрестив руки на груди. — Вам весело? — Гермиона наградила подруг тяжёлым, испепеляющим взглядом. — Мне вот абсолютно не до смеха!  Патил властным жестом выставила указательный палец, призывая к абсолютной тишине, и подалась вперёд, переходя на едва различимый шёпот: — Так. Если моя прекрасная женская интуиция и логические цепочки работают исправно… — Обычно они уводят тебя в… — Цыц! Парвати, затаив дыхание, на цыпочках подкралась к самому краю каменного выступа, осторожно, буквально на дюйм высунула голову в пустой коридор и тут же со свистом отпрянула назад, вжавшись спиной в кладку. Она беззвучно, но неистово захлопала в ладоши, а Джинни расплылась в широкой, понимающей ухмылке. — Нет, — ещё тише процедила Грейнджер, качая головой.  Патил подлетела к ним, едва ли не подпрыгивая от распирающего её восторга, и вцепилась в предплечье Гермионы. — Гольдштейн… стоит у двери… один. — Потрясающе, — Грейнджер зажмурилась, чувствуя, как виски стягивает тугой обруч подступающей мигрени. — И, судя по тому, как нервно он обтирает мантию и косится на лестницу, он явно караулит конкретного человека… — Парвати многозначительно поиграла бровями. Гермиона резко распахнула глаза и жёстко ткнула пальцем в сторону коридора: — Вот и великолепно! Значит, судьба улыбнулась тебе. Твой выход, Патил. Иди и нейтрализуй его. Парвати отшатнулась, возмущённо округлив глаза: — Чей выход? Мой?! Это ещё с какого перепугу? — С такого, что именно ты усердно копалась в его генеалогическом древе, дойдя до манчестерских бакалейщиков… — Это был исключительно академический интерес! — Вот и продемонстрируй свои успехи. Патил уже набрала в грудь воздуха для яростной тирады, но Джинни сработала на опережение. Без лишних слов она опустила ладони на плечи подруги и одним мощным толчком выставила ту прямиком из-за безопасного угла. — Уизли, зараза! — зашипела она, едва удержав равновесие на скользких плитах. Рыжая в ответ лишь хладнокровно пошевелила пальцами. Парвати обернулась и сердито зыркнула на подруг. Её способность моментально брать себя в руки поистине поражала: буквально за секунду она выпрямилась, привычным жестом откинула волосы назад и уверенной походкой поплыла вдоль коридора.  Гермиона и Джинни тут же вплотную прижались к стене, осторожно вытягивая шеи. — Мы ведём себя как полные дуры… — прошептала Грейнджер, обречённо прикрывая глаза. — Мы спасаем твою репутацию, — так же тихо отозвалась Уизли, с трудом сдерживая смешок.  В этот момент из-за поворота, усиленный безупречной акустикой каменных сводов подземелья, донёсся звонкий, сочащийся патокой голос Патил:  — О, Энди! Какая неожиданная встреча, привет! Гермиона поморщилась. Энди… дешёвая уловка. — Привет, Парвати, — ответный голос Гольдштейна прозвучал растерянно и глухо. — Слушай, ты не видела случайно Герми… — Ты не поверишь, я как раз шла и думала о тебе! — бесцеремонно перебила его Парвати, на корню обрубая чужой вопрос. — Точнее, о твоей потрясающей родословной. Кстати, кажется, ты ошибаешься насчёт своей бабушки.  В коридоре повисла абсолютно недоумённая пауза. Джинни прижала кулак к губам, её плечи ходили ходуном от подступающего хохота. — Во имя Мерлина, что этот монстр творит?! — Гермиона в панике дёрнула подругу за рукав.  — Тихо ты, — выдавила рыжая, утирая выступившую слезу. — Моей… бабушки? — неуверенно переспросил Энтони за углом. Каблучки Патил весело зацокали по каменным плитам. — Именно! Той самой, из Манчестера. Которая заправляла бакалейной лавкой. — Но я не… — Так вот, слушай внимательно, Энди. Буквально пару часов назад я вспомнила одну потрясающую историю. Оказывается, как раз в те годы по Манчестеру ходили крайне специфические слухи об одном милейшем заведении с овощами и крупами. Снаружи — обычная лавка… чинно, благородно. Но поговаривали, что её хозяйка — невероятно одарённая, скрывающаяся от Министерства колдунья… Гермиона обречённо уткнулась лбом в плечо Джинни, заглушая стон. — Какой же бред… Она немного подалась вперёд, чтобы увидеть происходящее. Патил действовала уверенно: крепко взяла Гольдштейна под локоть и настойчиво вела его к дверям. Энтони шёл как на буксире, растерянно хлопая глазами и явно не понимая, куда скрыться от этой лавины слов. — Парвати, постой, я вообще-то ждал… — Да ты послушай, это же безумно интересно! — ворковала она, не ослабляя хватки. — В этом магазине из-под прилавка продавали особые настойки. Ну, официально — обычное растительное масло для жарки картошки или выпечки, всё чин по чину. Но поговаривали, что стоило местным хозяйкам добавить пару капель в ужин, как их мужья, соседи и даже, представь себе, почтальоны начинали проявлять к ним какой-то совершенно неистовый интерес! Грейнджер зажала рот обеими руками, чувствуя, как щёки заливает густой румянец стыда. Джинни рядом с ней продолжала беззвучно задыхаться, её лицо уже приобрело пугающий багровый оттенок от попыток не заржать во весь голос. — Ты только представь! — не затыкалась Парвати, уже практически заталкивая парня в класс. — Если эта гениальная женщина — твоя родственница, то в твоём обаянии раскрываются совершенно новые грани… Гольдштейн, кажется, наконец обрёл дар речи от такого напора. Его голос сорвался на возмущённый фальцет: — Патил, ты что, с ума сошла?! Какое обаяние? И какое, нахрен, масло?! — Ну, ты же симпатичный, Энди. Отрицать это глупо. И если твоя бабушка действительно варила приворотные зелья под видом заправки для салатов, то понятно, откуда у тебя этот… гипнотический семейный шарм. Не отказывайся от корней, это дурной тон. — Перестань называть меня Энди! — он попытался упереться ногами в порог. — И вообще, это бред! У неё был обычный мага… — Ладно, семейные тайны обсудим на перерыве. Профессор, наверное, уже внутри! — Парвати ловко пресекла попытку к бегству и буквально впихнула когтевранца в дверной проём. Гермиона обессиленно прислонилась к стене, ощущая, как сердце колотится где-то в горле от пережитого стресса. Джинни, всё ещё всхлипывая и давясь смехом, уцепилась за её мантию, чтобы не упасть на пол. — Я её боюсь, — с абсолютно искренней серьёзностью прошептала Грейнджер. — Она гениальна!  — …да не было у моей бабушки никаких любовных масел! Она делала обычный маргарин! — Ты не можешь знать этого наверняка! Подруги вывалились из-за угла. Уизли потянулась к тяжёлой медной ручке, но Гермиона перехватила её за запястье, настойчиво удерживая на месте. — Давай подождём полминуты. — Боишься, что Гольдштейн накинется на тебя? — рыжая хмыкнула, однако руку послушно убрала и привалилась плечом к косяку. — Ха-ха… Из-за двери доносился грохот передвигаемых лавок, звонкий стук крышек о медные котлы и чей-то жалобный, эхом разносящийся возглас о забытых перчатках из драконьей кожи. Грейнджер поправила сумку, заставив себя сделать глубокий вдох. Всё было в порядке. Обычное школьное утро. Они с Джинни вошли в кабинет за минуту до удара колокола, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, и скользнули за третью парту у стены. — Доброе утро, мои дорогие! Тяжёлая дверь снова распахнулась, и в класс заявился Слизнорт — благодушный, круглолицый, в бархатном жилете цвета переспелой сливы. За ним по воздуху чинно плыли три запечатанных флакона, аккуратная стопка пергаментов и медный поднос, усыпанный сморщенными сероватыми бобами. — Сегодня у нас на повестке дня, — объявил профессор, устраиваясь за кафедрой, — состав, который категорически не прощает спешки, невнимательности… и, что куда важнее, совершенно не выносит юношеской самоуверенности. Гермиона машинально выпрямилась, возвращая телу привычную академическую осанку. Слизнорт взмахнул волшебной палочкой. На чёрной доске жирными серебряными буквами проступило: Напиток живой смерти. Вот это действительно интересно. Не дежурный успокаивающий отвар, не очередная скучная профилактическая настойка «для ясности ума». Напиток живой смерти требовал ювелирной точности действий, был капризным, опасным и достаточно сложным в приготовлении. — Многие из вас, безусловно, о нём наслышаны, — Слизнорт довольно оглядел притихшую аудиторию. — Кто-то, возможно, даже бегло просмотрел рецептуру и сейчас думает, что сварить его не сложнее, чем крепкий сонный чай. Искренне надеюсь, что к исходу этих двух часов вы останетесь при всех пальцах и с куда более скромным мнением о собственных талантах. Грейнджер открыла книгу на нужной странице, пробежалась глазами по списку ингредиентов: сопофорные бобы, измельчённый корень асфоделя, настойка горькой полыни, валериана. Строгие временные интервалы. Температурный режим чуть ниже среднего. Она знала этот рецепт наизусть, потому что ещё на прошлой неделе успела пробежаться глазами по теоретическому блоку. В любой другой день её сознание уже затопила бы знакомая азартная волна: сложная задача, идеальный тайминг, возможность сделать всё безупречно и, естественно, быстрее остальных.  Обычно раздражение, вспыхивающее в ответ на снисходительный тон профессора, служило для неё идеальным горючим — оно мгновенно разжигало упрямый азарт, заставляя мозг работать вдвое быстрее. Но сегодня между мыслью и действием пролегла дурманящая прослойка из ленивого блаженства и лёгкой заторможенности. Внизу живота всё ещё чувствовалась приятная тяжесть, а мышцы бёдер отзывались на каждое малейшее движение непривычной истомой. Ей захотелось сесть как можно ровнее и вообще перестать двигаться, бережно консервируя внутри себя это порочное, плавящее волю ощущение. Кожа сделалась неестественно восприимчивой ко всему. Жёсткий манжет форменной рубашки едва ощутимо царапал запястье, и Гермиона тут же, против воли, проваливалась в воспоминания. Накатывал фантомный жар: она слишком чётко помнила, как именно в этом самом месте её кожу до покалывания сжимали чужие сильные пальцы. Даже старая дубовая скамья под ней казалась избыточно реальной с этим своим бугристым рельефом.  Она стиснула зубы и резким движением сунула перо в чернильницу, едва не расколов кончик. Так, соберись. Напиток живой смерти. Сопофорные бобы. Серебряный ножик. Не Малфой. Не его жадные, клеймящие ладони. Не его хриплый, сорванный до шёпота голос у самого уха… Слизнорт тем временем расхаживал перед доской, усердно объясняя, что бобы ни в коем случае нельзя резать, как это делают «люди с бедным воображением и тупыми ножами». Их «следует давить плоской стороной серебряного лезвия, чтобы сок выходил чистым, без горькой кожицы». — Один неверный надрез — и вместо глубокого сна без сновидений вы получите токсичный обморок с устойчивым послевкусием старого кожаного сапога, — напутствовал он под негромкий смех гриффиндорцев и когтевранцев. Грейнджер сидела, оперевшись подбородком на скрещенные ладони и улыбалась. Привычная внутренняя пружина, заставлявшая её вечно спорить, поправлять, доказывать и тянуть руку выше всех, просто не взвелась. В море эмоций наступил какой-то странный, чужеродный штиль. Когда профессор задавал вопрос о последовательности введения сока до настойки полыни, Гермиона сформулировала ответ в голове ещё до того, как он закрыл рот. Но ладонь не шевельнулась, пальцы лишь крепче сжали перо. С места бойко заговорила когтевранка с первого ряда, и Грейнджер с удивлением осознала, что не чувствует ни капли досады. — Ты чего-то притихла сегодня, — озадаченно прошептала Джинни, с тихим звяканьем открывая деревянный ящик с инструментами. — А? — Гермиона медленно повернула к ней голову. — Мм… я просто сосредоточена. Слушаю. Уизли пожала плечами, придвинула ближе тяжёлую каменную ступку и высыпала на разделочную доску несколько серых бобов. — Ну тогда слушай и заодно руководи, пока я не превратила всё это в суп. Грейнджер взяла один боб. Он был прохладным, плотным, с упругой сморщенной кожицей. Пальцы слушались не до конца, словно мелкая моторика тоже пострадала от ночного избытка адреналина. Поэтому она не торопилась. Уложив боб по центру доски, она накрыла его широким лезвием ножа и мягко надавила сверху. Плод лопнул с негромким хрустом — и по серебру лезвия побежал густой перламутровый сок. — Вот так. Не режь, дави. — Поняла… — Джинни забрала у неё нож.  Работать в паре с подругой было на удивление комфортно. Уизли, конечно, всё равно кромсала валериану чересчур размашисто и демонстративно игнорировала некоторые пункты инструкций, но в её действиях не было суеты, которая обычно выводила Гермиону из себя. Они добавили измельчённый асфодель в полынный настой. Жидкость в котле мгновенно помутнела, став грязно-серой, а над поверхностью поплыли ленивые струйки пара. Теперь следовало поймать момент: дождаться, пока состав начнёт едва заметно отливать лиловым, и только тогда вводить бобовый сок. Секундой раньше — и зелье безвозвратно свернётся хлопьями. Секундой позже — превратится в бесполезную вязкую жижу. Гермиона смотрела на закипающую воду, этот монотонный процесс странным образом её гипнотизировал. Она опёрлась бёдрами о парту и немного склонила голову вбок, продолжая бесцельно пялиться в котёл. Затем сладко зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Ей было… очень хорошо. — Цвет меняется, — аккуратно вернула её к реальности рыжая. Грейнджер встряхнула головой и заметила, что поверхность настоя действительно покрылась лёгким сиреневатым глянцем. — Вижу. Давай сюда. Она взяла пиалу с серебристым соком бобов и тонкой струйкой влила его в котёл. Жидкость отозвалась одобрительным шипением. Перламутровые прожилки пошли кругами и медленно растворились в густеющем зелье. — Теперь ровно семь кругов против часовой стрелки, — скомандовала она, и Джинни тут же потянулась за длинной стеклянной мешалкой.  Рука Гермионы чисто автоматически дёрнулась, чтобы перехватить инструмент, но остановилась на полпути. Её рефлекторное стремление делать всё самой в этот раз почему-то не сработало. Рыжая опустила мешалку в котёл и принялась размеренно считать, аккуратно выводя круги. Чуть медленнее, чем требовалось, конечно же, но в пределах допустимого. На шестом обороте она вопросительно глянула на подругу. — Ах, да, сейчас седьмой и всё… вытаскивай. Слизнорт неторопливо лавировал между рядами, заглядывая в котлы студентов. У парты Невилла и Симуса он скорбно вздохнул, отметив, что их варево «больше напоминает неудачную попытку сварить черничный кисель». У Парвати состав получился слишком блеклым и густым. Её вынужденный напарник на это занятие, Гольдштейн, даже не повернулся в сторону профессора, лишь закатил глаза и пнул носком ботинка ножку лавки.   — О, — Слизнорт одобрительно вскинул брови, наклоняясь над их с Джинни котлом. — Какое многообещающее начало. Потрясающе чистая экстракция сока, мисс Грейнджер. А темп помешивания, если я не ошибаюсь, задавали вы, мисс Уизли? — Да, профе… — …на редкость разумный ритм! Продолжайте в том же духе, и к концу занятия у нас в классе будет как минимум один эталонный образец, — он махнул рукой и двинулся дальше.  Гермиона посмотрела на зелье: лиловый оттенок медленно бледнел, переходя в перламутр. Теперь следовало выждать ровно три минуты, убавить огонь до минимума и только потом вводить валериану. Она плюхнулась на лавку и прикрыла глаза. Влажный пар от котла приятно согревал лицо, распушая мелкие завитки у висков. Губы сами собой дрогнули в мягкой улыбке. Так, ладно, соберись!  — Валериана, — Джинни пододвинула к ней фарфоровое блюдце с аккуратной нарезкой.  Грейнджер вскочила с лавки, взяла горсть и на секунду задержала пальцы над поднимающимся паром, прежде чем опустить недостающий ингредиент в зелье.

***

Драко запрокинул голову назад, подставляя лицо бледному октябрьскому солнцу. В последние дни оно появлялось неохотно, словно сомневалось, стоило ли вообще задерживаться над Хогвартсом. Осенью здесь вечно тянуло сыростью от каменных плит, а воздух насквозь пропитывался запахом мокрой листвы и дыма от каминов. Но сейчас слабый луч всё-таки пробился сквозь рваные серые облака и лёг на внутренний двор тонкой полосой.   Малфой прикрыл глаза и сидел неподвижно, позволяя скудному теплу собираться на скулах и щеках. Расслабился, откинулся назад, упираясь ладонями в холодное, влажноватое дерево скамьи, и вытянул длинные ноги перед собой, небрежно перекрестив их в щиколотках.   — Как думаешь, долго ещё Панси будет бегать от Грейнджер? — ленивый, слегка растягивающий слова голос Блейза раздался где-то возле уха. Драко едва заметно приоткрыл один глаз, косясь на друга.   — Без понятия. — Серьёзно, за завтраком она уничтожала свою порцию с такой скоростью, будто её тарелка — это готовый сработать порт-ключ, — Забини хмыкнул, устраиваясь поудобнее. — Плохо скажется на пищеварении, — Малфой дёрнул уголком губ в короткой усмешке и снова закрыл глаз.   Блейз закинул ногу на ногу, зашуршав тяжёлой мантией, и задумчиво постучал пальцем по щеке, устремив взгляд куда-то на противоположную стену.   — Хотя, на её месте я бы тоже не расслаблялся. В Грейнджер после войны появилось что-то такое... — он прищурился, выдерживая паузу и явно подбирая правильное слово, — от чего чисто инстинктивно хочется втянуть голову в плечи. Слишком много... гхм… напора что ли.  — Да ладно? — Драко всё-таки открыл глаза полностью и негромко фыркнул, качая головой. — Напора?   — Ага. У неё этот… — Панси заслужила. — А?.. Возможно… — согласился Блейз, даже не пытаясь спорить. — Но это не делает Грейнджер менее... свирепой.   Малфой снова опустил веки, и дурацкая, совершенно лишняя улыбка сама собой задержалась на его губах.   Свирепой? Ну да… иногда. Только теперь это слово цеплялось в его голове за совершенно другие картинки. — Ты как-то странно улыбаешься, — заметил Забини, внимательно вглядываясь в его лицо. — Подозрительно… Драко уже собирался открыть рот, но со стороны арки донёсся звонкий девичий смех. Во внутренний двор, шумно переговариваясь, вышли две Патил, следом за ними — рыжая и… Грейнджер. Одна из сестёр что-то тараторила, бешено размахивая руками, вторая висла у неё на локте, сотрясаясь от хохота, а мелкая Уизли бесцеремонно тянула Гермиону за рукав, заставляя идти быстрее. Та заливисто смеялась, откинув голову назад так, что её безумные каштановые волны тяжёлым облаком свалились на спину, почти доставая до поясницы.  Уизлетта дёрнула её за запястье, перехватила пальцы, они едва не врезались в одну из Патил, и этот клубок снова взорвался хохотом. Драко смотрел на их сцепленные руки. На то, как просто и буднично рыжая сжимала её ладонь. Как та Патил, что с синим галстуком, легонько толкнула её бедром, а Грейнджер в ответ вжалась плечом в её плечо. Они шли плотной, живой массой, абсолютно не задумываясь о том, кто и как на них смотрит. А ведь ещё ночью эти самые руки Гермионы впивались в его плечи. Не так уж много часов назад она стонала в его губы, пока он до судорог в бёдрах толкался в неё, заставляя задерживать дыхание от остроты ощущений. Но здесь, на свету, Уизли имела гораздо больше прав коснуться её руки, чем он. Внутри провернулось что-то ржавое и острое, оставив после себя лишь глухую, душную злость. Вдруг... буквально на секунду... он отчётливо представил, как встаёт со скамьи. Плевать на Блейза, плевать на всех. Просто пересекает этот сырой двор, подходит со спины и сгребает её за талию. Ловит её руку. Выдаёт какую-нибудь наглую гадость, от которой рыжая кривится, как от зубной боли, а Грейнджер оборачивается и стреляет в него своим фирменным, уничтожающим взглядом. Она бы разозлилась. Обязательно. Попыталась бы выдернуть пальцы, сморщила бы нос, зашипела бы: «Малфой, ты сбрендил, отпусти!», а сама бы... всё равно позволила себя поцеловать. Прямо здесь, посреди дня. Быстро, мазнув губами по углу её рта, перехватывая её широкую гриффиндорскую улыбку и делая её своей. А потом он просто уволок бы её к старому буку, туда, где корни взламывали каменные плиты и в щелях застревали мокрые листья. Она бы читала ему нотации за наглость, захлёбываясь от возмущения, а он бы прижал её спиной к шершавой коре, запустил руку под мантию, сжимая бедро сквозь тонкую ткань чулок, и целовал бы до тех пор, пока она не перестала бы соображать, где они вообще находятся. Простая, идиотская, до тошноты банальная картинка. Из тех, что, наверное, описаны в дешёвых романах, стоящих на полке с цветной табличкой «Ведьмины радости» недалеко от кассы во Флориш и Блоттс. Под рёбрами сдавило так, что вдруг стало трудно дышать. Потому что так не будет. Он сам знал, что не позволит этому случиться. Не сейчас. Между его пальцами и её ладонью стоял не просто этот двор — там громоздилась целая пропасть. Долбаная фамилия, долбаные мертвецы в фамильном склепе с их долбаными убеждениями. Ещё более долбаная метка, которую уже не соскоблить с предплечья. И самое долбаное — война, которая вроде как закончилась, но так и не выветрилась из швов школьных мантий, застряв во вздохах и поджатых губах окружающих, бросающих на него презрительные взгляды. Только если бы… Что, если бы он не родился Малфоем? Если бы отец не вбивал в него эту чистокровную спесь с самых пелёнок, как единственную истину? Если бы не было войны, переломавшей им всем юность? Если бы он, в конце концов, не был таким трусливым кретином на первых курсах и не выплёвывал в неё это уродливое слово? Грязнокровка. Сколько раз он её так назвал? Сотню? Тысячу? Оно ведь до сих пор жгло ему язык. А если бы всего этого не было… они могли бы сойтись еще на шестом курсе, например. Сбегали бы в Астрономическую башню по ночам, чтобы просто трахаться до рассвета или сидеть в обнимку, кутаясь в одну, конечно же его, мантию. Грейнджер тоже любила нарушать школьные правила, даже сильнее, чем он.  Малфой опустил взгляд на собственные ладони, лежащие на деревянной лавке. Ему захотелось, чтобы она сейчас пришла и села рядом. Закинула бы свои ноги ему на колени, уткнулась в какую-нибудь толстенную нудную книгу. А он бы ныл, что у него затекло бедро, перебирал пальцами её мягкие, пушистые волосы и лениво смотрел по сторонам, делая вид, что умирает от этой сладкой, невозможной скуки. Ему захотелось, чтобы на квиддичном матче, среди всей этой красно-золотой орущей толпы, она сидела упрямая, прямая, но в его зелёно-серебряном шарфе. Нацепила бы его назло Поттеру, назло Уизли... Надела бы просто потому, что Драко так захотел. Чтобы показать всем: «Он мой». Какая же чушь лезла в голову… Жалкая нормальность. Возможность открытых отношений с Золотой девочкой, которая по умолчанию полагалась другим — чистым людям без меток. И в этот момент Грейнджер вскинула голову. Словно почувствовала силу его взгляда. Через весь этот забитый студентами двор их глаза встретились всего на одно короткое мгновенье. Она улыбнулась. — …вот скажи мне как другу, Малфой, — Блейз заговорил совсем тихо, даже не поворачивая головы в его сторону, — ты по ночам ошиваешься где-то в районе гриффиндорской башни, да? Драко резко моргнул. Ладони на краю скамьи рефлекторно сжались, а пальцы едва не оставили борозды на сыром дереве. — Что ты… — Нет, ну вы только посмотрите на этих законсервированных ископаемых! — Теодор с размаху швырнул тяжёлую сумку на скамью прямо между ними и возмущённо уставился на друзей. — Серьёзно, вы двое вообще были в курсе этого дерьма?! — О чём ты орёшь? — Драко брезгливо скривился, втайне почти благодарный Нотту за его внезапное появление.  — О Гольдштейне, Мерлин его дери! Блейз с лёгким вздохом разочарования повернул к нему свой безупречный профиль: — И что этот несчастный когтевранец сделал на этот раз? Неправильно просклонял латынь на Древних рунах? Тео скрестил руки на груди и победоносно застучал каблуком дорогого ботинка по каменной дорожке.  — Берите выше, тупицы! Оказывается, у этого тихони и его почтенного семейства в Манчестере развёрнута целая подпольная бизнес-империя по сбыту нелегальных приворотных средств! Настойки, запрещённые афродизиаки, какие-то сомнительные любовные масла… Забини на секунду замер, переваривая информацию, а в следующий миг оглушительно расхохотался, пытаясь при этом не свалиться с лавки. — Салазар… Нотт, ну что за бред?! У Гольдштейна лицо как у кастрированного святоши, он от слова «сиськи» в обморок, наверное, падает. Какая, к чёрту, империя?! — Ничего не бред! — Теодор аж задохнулся от возмущения. — Уже весь Хогвартс об этом знает. Я же не виноват, что вы двое настолько социально отсталые!