5 глава. «Под кожей монстра»

Linkin Park — Numb       Вечерний воздух был пропитан запахом сырости и бензина, когда Феликс, едва переставляя ноги от усталости, подошел к порогу дома. В кармане тяжелым грузом лежал новый телефон, а в ушах монотонно гудел лоу-фай, заглушая тревожные мысли.       Внутри дома пахло куда приятнее: сочным жареным мясом и специями. Минхо уже закончил возиться с грилем и теперь вовсю хозяйничал на кухне, перекладывая дымящиеся куски на большое блюдо. Джисон крутился рядом, прижимая плечом к уху телефон и одновременно удерживая рыжего Суни. Кот лениво щурился на куски мяса, пока папа что-то эмоционально доказывал собеседнику, но, заметив Феликса, Джисон быстро свернул разговор.       — О, Ликс-и, ты поздно. Как смена? — Джисон лучезарно улыбнулся.       — Сегодня все словно с цепи сорвались, — выдохнул Феликс, стягивая кроссовки. — А где Ёсан?       — Наш маленький принц на свидании, — подал голос Минхо, вытирая руки о кухонное полотенце. Его лицо, обычно веселое, сейчас было сосредоточенным. — Пошел в кино с тем альфой, Саном. Написал, что скоро будет.       Феликс болезненно сморщился.       — Какое свидание, пап? Отец, это же Чхве Сан!       Он не успел договорить — тишину улицы прорезал плотный, «дорогой» рокот мощного двигателя. Семья синхронно замерла. Поддавшись общему импульсу, они втроем приникли к окну прихожей.       Снаружи, в свете тусклого фонаря, замер черный глянцевый автомобиль. Из него вышел Сан, а следом и Ёсан. Брат смеялся так легко и беззаботно, что у Феликса внутри всё сжалось от дурного предчувствия. А потом... они обнялись.       Джисон трогательно прижал свободную ладонь к губам, наблюдая за этой сценой. Со стороны это выглядело как кадр из романтического фильма — высокий защитник и хрупкий омега. Но для Феликса это объятие длилось вечность. Оно казалось ему пугающе интимным, интимнее, чем любой секс, потому что в нем читалось абсолютное, слепое доверие Ёсана. Он буквально врастал в этого хищника, не чувствуя угрозы. Минхо, увидев, как чужой альфа собственнически притягивает к себе его младшего сына, мгновенно напрягся. Его пальцы, всё еще сжимавшие кухонные щипцы для мяса, побелели.       — Это что еще за нежности на моем газоне? — прорычал он, уже делая шаг к двери с явным намерением выйти и лично объяснить Сану правила дистанции.       — Минхо, стой! — Джисон перехватил его за локоть, едва не выронив кота. — Не позорь парня, он же со стыда сгорит. Дай им попрощаться.       Минхо замер, тяжело дыша, но щипцы не выпустил. Он наблюдал за сценой через стекло с таким видом, будто прикидывал, какую именно часть тела Сана удобнее всего будет ими зажать.       Феликс поджал губы, чувствуя, как внутри всё разрывается от ярости и бессилия. Как Ёсан может быть таким слепым? Разве он не видит оскал за этой улыбкой?       Наконец Ёсан «отлип» от альфы, они обменялись последними фразами, и Сан сел в машину. Как только свет фар исчез за поворотом, а входная дверь хлопнула и Ёсан оказался в доме, сияющий и раскрасневшийся, его встретила «расстрельная комиссия» из трех человек. Заметив их лица, он смущенно поправил воротник.       — Вы что… смотрели? Всё это время?       Джисон медленно и понимающе кивнул, Минхо же нахмурился, собираясь уже что-то сказать, но Феликс был быстрее.       — Как это вообще могло произойти, Ёсан?! — вскрикнул он, делая шаг навстречу брату. — Ты хоть понимаешь, с кем ты гуляешь? Чем вы занимались вообще вместе? Что это за обнимашки у всех на виду?       — Феликс, успокойся, — попытался вмешаться уже Минхо, почувствовав в интонации старшего сына истеричные нотки, но его никто не слушал.       — Не смей на меня орать! — Ёсан сорвался на крик, его лицо исказилось от обиды. — Ты ничего не знаешь о нем! Сан не такой, каким ты его себе вообразил в своей больной голове! Может, перед тобой он и плохой, потому что ты вечно ищешь повод для драки, но со мной он совершенно другой! Он добрый, он внимательный, он… он видит во мне человека, а не просто твою тень!       Ёсан выплюнул эти слова прямо в лицо брату и, не дожидаясь ответа, бросился вверх по лестнице мимо родителей, громко хлопнув дверью своей комнаты. Внизу воцарилась тяжелая, звенящая тишина, в которой Феликс стоял напряженной тростинкой, чувствуя, как между ним и братом только что выросла глухая стена.       Джисон проводил взглядом лестницу, на которой только что исчез младший сын, и медленно повернулся к Феликсу. Суни в его руках недовольно заворочался, чувствуя исходящее от хозяев напряжение, но папа лишь крепче прижал кота к себе, пытаясь сохранить остатки домашнего спокойствия.       — Ликс-и, послушай… — тихо начал папа, делая шаг к старшему сыну. — Тебе не кажется, что ты слишком на него давишь? Ёсан уже не ребенок. Он расцветает, ему хочется внимания, и, судя по тому, что я видел в окно… этот Сан ведет себя как настоящий джентльмен. Возможно, он действительно не так плох, как ты малюешь?       — Ликс прав, Хани, — глухо сказал Минхо, не сводя глаз с мужа. — Взгляд у этого пацана нехороший. Слишком уверенный. Я таким персонажам реально причиндалы откручу и не поморщусь, у меня и инструменты имеются.       Феликс замер рядом с отцом, чувствуя редкое единение. Плечи Феликса мелко дрожали от едва сдерживаемого возмущения. Он посмотрел на папу, и в этом взгляде было столько горечи и разочарования, что Джисон невольно осекся.       — Папа, ты ничего не понимаешь, — голос Феликса вибрировал от напряжения. — Ты видишь красивую картинку: дорогую машину, объятия под фонарем, вежливого альфу. Но ты не видишь того, что вижу я каждый день в школе. Это всё плохо именно потому, что симпатия Ёсана направлена на такого, как Сан. — Феликс сжал кулаки, чувствуя, как новый телефон в кармане кажется неподъемным грузом. — Сан — это не просто парень из соседнего двора. Это хищник, который играет по правилам, где у таких, как мы, нет шансов на победу. Я уверен, нет, я просто кожей чувствую, что всё это не просто так. Это ловушка, папа. А Ёсан прыгает в неё с улыбкой на лице.       Джисон хотел было что-то возразить, напомнить о том, что нельзя судить людей только по слухам, но Феликс не дал ему вставить и слова.       — Хватит. Я не хочу больше об этом говорить и ссориться еще и с тобой, — омега резко развернулся, подхватывая свой рюкзак. — Я в свою комнату. Домашки гора.       Он поставил громкую, тяжелую точку в этом разговоре, стремительно взлетев по лестнице. Через секунду дом содрогнулся от грохота захлопнувшейся двери. Второй за вечер.       Джисон и Минхо остались стоять внизу. Тиканье настенных часов казалось оглушительным в наступившей тишине. Джисон посмотрел на мужа и медленно опустил Суни на пол, тяжело вздохнув и потирая переносицу.       — Да уж, — прошептал он альфе. — Не думал я, что переходный возраст со стороны пережить еще тяжелее, чем когда-то свой собственный.       — Точно, — выдохнул Минхо, бросая щипцы на стол. — Джисон, я пойду на улицу, угли затушу. Воздухом подышу, а то меня сейчас разорвет.       Джисон кивнул и под приглушенный щелчок входной двери побрел на кухню, чтобы поставить чайник, но чувство тревоги, которое так яростно пытался донести Феликс, всё же оставило на его сердце холодный, липкий след.

***

      Феликс поднялся к себе, механически переоделся в растянутый домашний лонг и сел за стол, раскрывая учебник по физике. Но буквы расплывались. Взгляд омеги, словно притянутый магнитом, то и дело соскальзывал в сторону окна, туда, куда он всеми силами запрещал себе смотреть последние двадцать минут.       Хёнджин был там. Он стоял в своем открытом окне, окутанный сизым дымом, и смотрел прямо в окно Феликса, словно и не уходил никуда. В полумраке его силуэт казался еще более резким, хищным. Заметив взгляд омеги, Хван медленно, почти лениво, сделал жест рукой:       «Открой».       Феликс до боли сжал челюсти. Эти вечерние перепалки за последние дни превратились в их личный, извращенный ритуал — ежедневную порцию яда перед сном. Омега резко рванул створку на себя, впуская в комнату прохладу и запах сигарет.       — Что, Ликс-и, президент уже выдал тебе поводок? — голос Хёнджина был низким и тягучим, пропитанным неприкрытой насмешкой. — Не знал, что ты так быстро согласишься стать подстилкой Бана. Или красная повязка так сильно жмет, что ты решил под нее подстелиться?       — Тебе осталось смеяться недолго, Хван, — Феликс вцепился пальцами в подоконник так, что побелели костяшки. — Скоро ты узнаешь кое-что, от чего твой отец придет в такой гнев, что общественные работы со шваброй покажутся тебе отпуском. Посмотрим, как ты запоешь, когда твои «королевские» права урежут еще сильнее.       Хёнджин ничего не ответил, лишь достал из пачки вторую сигарету и прикурил её от первой. Феликс впервые видел, чтобы тот курил одну за другой. Это выдавало в Хване скрытое напряжение, которое он так тщательно пытался замаскировать за скучающим лицом.       — Ты такой миленький и даже забавный, когда пытаешься угрожать, — Хёнджин выпустил густое облако дыма в сторону соседа. — Но знаешь, что в этой школе действительно забавно? Твой брат и Сан. Они на удивление гармонично смотрятся. Даже мило. Интересно только… этот интерес Чхве... он всего лишь на неделю, или там реально что-то большее, чем просто желание Сана засадить одному из стипендиатов поглубже?       Кровь ударила Феликсу в голову.       — Ты причастен к этому? — прошипел он, подаваясь вперед. — Это твой план? Использовать моего брата, чтобы добраться до меня?       Хёнджин равнодушно пожал плечами, стряхивая пепел в темноту между домами.       — Я понятия не имею, о чем ты, Ликс. Я не в ответе за то, куда и в кого Сан хочет сунуть свой член. У каждого свои хобби.              Этот ответ стал последней каплей. Феликс, не в силах больше выносить этот издевательский тон, с силой захлопнул окно и резко задернул шторы, обрывая зрительный контакт.       Он не сел за стол. Омега рухнул на кровать, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. Трясущимися пальцами он достал из кармана новый телефон. Экран вспыхнул, освещая его бледное лицо. Открыв переписку с президентом, Феликс быстро набрал текст, пока решимость не сменилась страхом: «Хён, мне нужна правда о Сане. Всё, что у тебя есть. Каждое грязное дело, каждый слух. Мой брат в опасности, и я не могу больше ждать».       Нажав «отправить», Феликс уткнулся лбом в колени. Тишина комнаты теперь казалась ему зловещей, а за окном, он знал, Хёнджин всё еще стоял в темноте, докуривая свою вторую сигарету и выжидая, когда приманка сработает окончательно.

***

      Утренний коворкинг встретил их тихим гудением кондиционеров и запахом кофе. Феликс сидел в одном из глубоких кресел, нервно постукивая по экрану нового телефона. Бан Чан появился ровно за пятнадцать минут до звонка. Он выглядел безупречно, как и всегда, но в складке между бровей залегла тень бессонной ночи.       Альфа молча положил перед Феликсом папку с личным делом Сана. Феликс схватил её так, словно там был ответ на все его молитвы. Он быстро листал страницы, вчитываясь в сухие строки:       «Чемпион по тхэквондо»       «Грамота за отличную командную игру в Баскетбол»        «Благодарность за организацию благотворительного марафона»        «Примерное поведение»       «Высокий коэффициент успеваемости»       — Здесь ничего нет, — выдохнул Феликс, разочарованно захлопывая папку. Глухой стук бумаги о стол прозвучал как приговор. — Это всё фасад. Сплошные «заслуги» и «воспитательные успехи». Мне нужна подтвержденная грязь, Чан-хён. Что-то реальное, что я смогу ткнуть брату в лицо, чтобы он наконец прозрел.       Чан тяжело вздохнул и оперся локтями о колени, сцепив пальцы.       — Я не силен в сплетнях, Ликс. Моя работа — цифры и дисциплина, а я не привык верить всему, что шепчут по углам. Но про Сана их ходит масса, особенно после тех закрытых вечеринок, которые устраивает элита. Участники этих вечеринок не часто выкладывают какие-то фото или видео с попоек, а если и выкладывают, то они не вызывают подозрений. Никому не нужны проблемы. — Чан на мгновение замолчал, обдумывая следующую мысль. — На самом деле, Уён знает о Сане в десять раз больше меня. Они друзья детства. Но ты сам понимаешь, Уён — вице-президент и предан своим друзьям, находясь в компании Хёнджина. Он не просто скептически отнесется к твоему желанию копнуть под Чхве, он тут же доложит об этом Хвану.       Феликс горько усмехнулся и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок.       — Ты прав. Уён не станет вытряхивать грязное белье друга перед «нулем». Кажется, я в тупике. — Омега почувствовал, как внутри всё выгорает от бессилия. Он вспомнил вчерашний крик Ёсана и ту глухую стену, что выросла между ними. — Возможно, мне действительно стоит отстать от него, — тихо произнес Феликс, и эти слова дались ему с трудом. — Пусть он сам уколется об эту свою «первую влюбленность». Может, ему нужно самому упасть и разбить коленки, чтобы потом прийти ко мне и сказать, что я был прав.       Чан пожал плечами, его взгляд стал серьезнее. Он не стал утешать Феликса, понимая, что в этой школе уроки усваиваются только через боль.       — Может быть. Но сейчас у нас другая проблема. Хёнджин и его компания уже получили уведомления об обязательных отработках. Для Хвана это не просто наказание, это публичное унижение. И он знает, чьих рук это дело. — Чан придвинулся чуть ближе, понижая голос. — Постарайся сегодня не попадаться ему на глаза. Я не знаю, как это организовать в одном здании, будучи одноклассниками, но будь начеку. Если что-то пойдет не так — беги ко мне. Или снимай всё на видео. Любое его неверное движение станет еще одним гвоздем в его блокировку. Мы должны быть умнее их, Ликс.       Феликс кивнул, ощущая, как внутри снова закручивается тугая спираль тревоги. Он взял рюкзак и встал.       — Спасибо, хён. Я постараюсь не сдохнуть до конца дня.       Он вышел из коворкинга в шумный коридор, чувствуя себя так, словно выходит на линию фронта без бронежилета. Первый урок должен был начаться через пять минут, и Феликс кожей чувствовал, что Хёнджин уже где-то рядом, выжидает момент, когда «помощник президента» останется один.       Коридор опустел мгновенно, стоило прозвенеть звонку. Эхо шагов последних опоздавших затихло, оставив Феликса один на один с давящей тишиной и запахом озона от старых ламп. Он спешил к кабинету, когда из тени ниши шагнул Хёнджин.       Один резкий рывок и Феликс оказался прижат спиной к холодным металлическим шкафчикам. Удар был не сильным, но гулким, металл отозвался противным лязгом. Хёнджин навис сверху, блокируя любые пути к отступлению. От него исходил жар, почти осязаемый, словно альфа горел изнутри от сдерживаемой ярости.       — Думал, повязка сделает тебя неприкосновенным? — голос Хвана был вкрадчивым, опасно тихим. Он не заносил кулак, помня о блокировке, но его пальцы, длинные и цепкие, впились в красную ткань на плече Феликса. Хёнджин начал методично, с какой-то извращенной аккуратностью срывать повязку студсовета. Слышался треск рвущихся ниток. — Это просто тряпка, Ликс-и. Дешевый кусок полиэстера, — прошептал он, склоняясь к самому уху омеги. — Ты правда веришь, что Чан защитит тебя этой меткой?       Хван намеренно сместил ладонь ниже, туда, где под тонкой рубашкой скрывались ушибы. Он нажал медленно, увеличивая давление именно там, где ребра ныли больше всего. Феликс не выдержал, прерывистый вскрик сорвался с его губ, а в глазах на мгновение потемнело от острой боли.       — Видишь? — Хёнджин довольно сощурился, наблюдая за тем, как Феликс бледнеет. — Никакое приложение, никакие отработки и блокировки не отменят того факта, что я сильнее. Я буду дышать тебе в затылок весь день. Оглядывайся, Ноль-Девять. Каждый раз, когда будешь заходить в туалет или пустой класс, помни, я рядом.       Феликс судорожно вздохнул, пытаясь вернуть контроль над легкими. Боль злила его, выжигая страх. Он поднял взгляд, полный колючей ненависти, и ударил словами по самому больному месту, туда, где у Хвана не было брони.       — Знаешь, я бы с удовольствием посмотрел сегодняшнюю сцену перед твоим домом, — прохрипел Феликс, чувствуя, как чужое тело вибрирует от ярости. — Когда приедет отчет об отработках, и твой отец в очередной раз покажет тебе, «как сильно» он любит своего единственного сына-альфу. Каково это, Хван? Быть королем в школе и ничтожеством в собственном доме?       Лицо Хёнджина изменилось за долю секунды. Маска ледяного превосходства треснула.       — Ты ни черта не знаешь! — рявкнул он.       Тяжелая ладонь альфы с грохотом врезалась в дверцу шкафчика прямо над головой Феликса. Звук был такой силы, что омега невольно сжался, втягивая голову в плечи. Металл жалобно прогнулся.       Хёнджин тяжело дышал, его глаза потемнели, становясь почти черными. Он смотрел на Феликса так, словно хотел стереть его в порошок прямо здесь, не заботясь о последствиях и рейтингах. Между ними повисло напряжение такой плотности, что, казалось, любая искра приведет к взрыву. Красная повязка, теперь окончательно сорванная и измятая, безвольно повисла в руках Хвана, как поверженное знамя.       Вместо ожидаемого удара Хёнджин совершает нечто, что заставляет сердце Феликса на мгновение замереть. Его пальцы, до этого сжимавшие металл шкафчика, резко перехватывают воротник школьной рубашки омеги, рывком притягивая его к себе.       — Ты думаешь, то, что делает со мной отец — это просто слова? Ты думаешь, я живу в сказке о «золотом мальчике», которому все сходит с рук? — голос Хвана сорвался на глухой, вибрирующий рык.       Вторая рука альфы взметнулась к пуговицам собственной рубашки. Он действовал рвано, почти в агонии, не заботясь о том, что ткань трещит. Пуговицы с сухим стуком посыпались на линолеум. Хёнджин распахнул полы одежды, обнажая торс, и силой заставил Феликса, тщетно пытающегося отвести взгляд, смотреть.       Раньше Феликс видел его голый торс, но всегда издалека, из окна своей спальни, или сидя на скамейке на спортивной площадке, когда альфа поднимал низ футболки, чтобы вытереть пот со лба. Теперь же, находясь в пугающей близости, он увидел всё. На безупречно бледной коже, на груди, прессе и боках белели тонкие, редкие, но отчетливые полосы — старые шрамы, которые время не смогло стереть. Они перечеркивали его тело, как автографы чьей-то жестокости.       — На спине не лучше, — горько выплюнул Хёнджин. — Это цена каждого моего «прокола». Каждого балла, который я не добрал. Каждого взгляда, который не понравился «великому спонсору».       Феликс застыл, теперь не в силах отвести взгляд. На таком расстоянии он впервые вдыхал природный аромат Хвана — тяжелый, мускусный, пропитанный яростью и чем-то горьким. Он слышал, как в груди альфы клокочет дыхание, и мог поклясться, что слышит, как от бешеного гнева бурлит кровь в его жилах.       Хёнджин тоже замер. В этом тесном пространстве между ними он впервые почувствовал запах Феликса. Омега пользовался сильными подавителями, но сейчас, когда его кожа разгорячилась от страха и близости, сквозь химию пробился слабый, едва уловимый аромат. Он был чистым, мягким и удивительно уютным, он на мгновение отозвался где-то глубоко в подсознании Хёнджина, пытаясь утихомирить его ярость. Но Хван тут же отшвыривал эти мысли, как слабость. Для него этот запах был лишь еще одним раздражителем.       — Ты ничего не смыслишь в боли, Ли, — Хёнджин резко оттолкнул его, отпуская воротник. Он небрежно запахнул рубашку, не глядя на омегу. Затем поднял с пола измятую красную повязку и брезгливо отшвырнул её в сторону, словно грязную тряпку. — К вечеру ты будешь молить меня о пощаде, — бросил он через плечо, его шаги гулко разнеслись по пустому коридору. — Потому что за сегодняшние отработки я спрошу с тебя лично.       Феликс остался стоять, прижавшись спиной к шкафчику, сползая по нему вниз. Дрожащими руками он поднял свою повязку. В голове стоял туман. Перед глазами всё еще стояли эти белые полосы на коже Хвана — шрамы, которые делали монстра в его голове слишком похожим на жертву.       «Идти к Чану? — лихорадочно думал он, пытаясь застегнуть дрожащими пальцами собственную одежду. — Сказать, что Хёнджин на грани? Или это именно то, чего Хван хочет, чтобы я побежал жаловаться, подтверждая свою слабость?»       Феликс стоял в пустом коридоре еще пару минут, прижав измятую повязку к груди. Сердце колотилось в горле. Жалость — это последнее, что он хотел чувствовать к своему мучителю, но увиденное выжгло внутри него дыру.       «Он не просто злой. Его ломают. Каждый день», — эта мысль снова разрезала сознание омеги, и она была невыносимой.       Он развернулся, чтобы всё-таки дойти до кабинета Бан Чана. Ему нужно было выговориться, нужно было понять, знает ли президент о том, что происходит за закрытыми дверями особняка Хванов. Феликс почти добежал до административного крыла, когда его взгляд невольно упал на панорамное окно, выходящее на главный вход школы.       Его ноги буквально приросли к полу.       У ворот замер тяжелый представительский седан. Из него вышел мужчина, чей силуэт Феликс узнал бы из тысячи, хотя видел его всего пару раз со стороны. Это был Хван Хонджун. Он шел к главному входу широким, тяжелым и пугающе яростным шагом. Охрана и секретари, обычно суетящиеся вокруг, сейчас едва поспевали за ним, стараясь держаться на безопасном расстоянии. Даже через стекло и этажи Феликс почувствовал исходящую от этого человека ауру абсолютной, неконтролируемой власти.       Хонджун пришел за ответами. И Феликс знал, эти ответы напрямую касаются вчерашней блокировки и сегодняшних отработок его сына.       Омега резко отпрянул от окна, прячась за колонну. Страх за себя внезапно сменился ледяным холодом за Хёнджина. Он вспомнил слова альфы:       «К вечеру ты будешь молить о пощаде».       Но теперь Феликс понял, Хёнджин говорил это не только ему, он говорил это самому себе, зная, что за позор с общественными работами отец сдерет с него три шкуры.       Феликс передумал идти к Чану. Если он сейчас зайдет и начнет жаловаться на стычку в коридоре, он лишь подбросит дров в костер, который уже развел Хонджун. Он не мог помочь Хёнджину, но и становиться причиной его новых шрамов сегодня он не хотел.       Омега развернулся и быстро зашагал в сторону своего класса, низко опустив голову и пряча сорванную повязку в карман брюк. Он шел, чувствуя, как внутри него всё дрожит от напряжения. Школа, казавшаяся утром полем битвы, превратилась в клетку с разъяренным хищником, который вот-вот доберется до своей жертвы.       Весь следующий урок Феликс не мог сосредоточиться. Он то и дело поглядывал на пустую парту Хёнджина. Хван так и не пришел в класс в этот день. А в школьном чате уже поползли слухи: «Машина старшего Хвана у входа. Господин главный спонсор в ярости забрал Хёнджина домой».       Школа без Хёнджина казалась странно притихшей, словно из механизма вытащили главную, самую громкую шестеренку. Прошло два дня, затем третий, выходные наступили стремительно. Ожидаемого триумфа Феликс не чувствовал. Да, ядовитых стычек стало меньше, и хотя свита Хвана, отрабатывающая часы со швабрами в руках, всё еще бросала на него колючие взгляды и отпускала едкие замечания, это было лишь бледной тенью того террора, что устраивал их лидер.       Вечерами Феликс запирался в комнате. Он раскладывал учебники, включал настольную лампу, создавая уютный островок света, но концентрация предательски ускользала. Его взгляд, словно по привычке, соскальзывал туда, где за темным прямоугольником окна виднелся соседний дом.       Окно Хёнджина было плотно зашторенно всё это время. Ни полоски света, ни силуэта с сигаретой. Тишина.       «Почему я вообще об этом думаю?» — Феликс с силой зажмурился и нажал ладонями на виски, пытаясь буквально вытолкнуть образ белых шрамов из головы. Он должен был радоваться. Хван получил по заслугам. Тот тиран, что вжимал его в шкафчики и срывал повязку, теперь сам оказался в клетке, где правила устанавливал кто-то пострашнее Бан Чана.       Но в груди, рядом с ненавистью, поселилось липкое, тошнотворное чувство жалости. Оно бесило Феликса, унижало его. Он злился на себя за то, что представлял, как Хван Хонджун, тот мужчина с тяжелым шагом, заходит в комнату сына. Что он делает? Кричит? Или молча достает ремень, превращая спину Хёнджина в кровавое месиво?       «Он не достоин жалости, — твердил себе Феликс, до боли кусая губы. — Он монстр. Он издевался надо мной, над братом, над всей школой. Он заслужил каждый шрам».       Но воображение рисовалo не монстра, а того парня с дрожащими пальцами, который рвал на себе рубашку от бессилия.       Масла в огонь подливала ситуация внизу, на первом этаже. Каждый вечер Феликс слышал счастливый голос Ёсана. Младший брат буквально светился, его рейтинг рос, а вместе с ним и уверенность в том, что он особенный. Феликс затыкал уши наушниками, чтобы не слышать, как Ёсан восторженно пересказывает папе подробности очередного свидания с Саном.       Сан играл свою роль идеально. Он стал «образцовым альфой», который вежливо привозил Ёсана вовремя, улыбался папе и подчеркнуто демонстрировал свое благородство. Отец всё еще разделял подозрения Феликса. Каждый вечер он, нахмурившись, выходил к калитке, как часовой на посту, чтобы буквально вырывать младшего сына из рук Сана. Отец молчал, но его мощная фигура и скрещенные на подкаченной груди руки говорили яснее любых слов:       «Я слежу за тобой, щенок».       Феликс чувствовал себя запертым в эпицентре двух бурь. Одна — тихая и ледяная бушевала в доме Хванов. Вторая — сладкая и фальшивая затягивала его брата.       «Сан и Хёнджин — одно целое, — думал Феликс, глядя на пустую страницу тетради. — Если один из них сейчас страдает, значит, второй замышляет что-то вдвое хуже. Они не умеют просто любить или просто дружить. Они умеют только владеть».       Он снова посмотрел на соседское окно.       Тёмное.       Неживое.       Феликс выключил лампу. В темноте одиночество и тревога ощущались острее. Он понимал, затишье затянулось, и когда Хёнджин вернется, он принесет с собой весь тот ад, который накопился в нем за эти дни тишины.

***

Sevdaliza — Human       В столовой особняка Хванов царила такая тишина, что звук соприкосновения серебряного ножа с фарфоровой тарелкой казался скрежетом по металлу. Свет массивной люстры, холодный и хирургически точный, заливал обеденный стол, не оставляя места теням.       Хонджун сидел во главе стола, методично разрезая стейк. Он выглядел безупречно, ни одна складка на дорогой рубашке не выдавала того, с какой яростью эти же руки еще два дня назад сжимали кожаный ремень.       — Школьные игрища, — заговорил Хонджун, не поднимая глаз. Его голос был ровным, густым и давящим, как гранитная плита. — Ты слишком увлекся ролью короля коридоров, Хёнджин. Ты забыл, кто ты, и, что гораздо важнее, чей ты сын. Твой статус — это не твоя заслуга, это мой кредит тебе. А кредиты нужно выплачивать.       Хёнджин сидел напротив, выпрямив спину так ровно, словно к его позвоночнику привязали стальной штырь. Каждое движение давалось ему с трудом. Высокий воротник домашнего джемпера не мог полностью скрыть сине-зеленую тень, поднимающуюся от ключицы к самому кадыку. На кистях рук, лежавших на столе, виднелись багровые пятна, которые он даже не пытался прятать — это было бессмысленно.       Сонхва, папа Хёнджина, сидел сбоку. Его тарелка была почти не тронута. Он смотрел в одну точку, боясь поднять глаза на сына, потому что знал, что стоит ему увидеть бледность Хёнджина и эти страшные гематомы, и он не сможет сдержать рыданий. Сонхва едва заметно дрожал, сжимая в руках салфетку под столом. Он был «красивым дополнением» к жизни Хонджуна, такой же вещью, как этот стол, и не имел права голоса, когда хозяин дома вершил «правосудие».       — Провинности влекут за собой взыскания, — продолжал Хонджун, отправив в рот кусок мяса и медленно его пережевывая. — В этом мире есть порядок. Если ты позволяешь какому-то «нулю», который приперся сюда из бедного района выставить тебя посмешищем перед всей школой, значит, я плохо объяснил тебе правила иерархии. Но, судя по твоей тишине в последние дни, урок наконец-то усвоен.       Хёнджин молчал. Он не чувствовал вкуса еды, не чувствовал холода кондиционера. Всё, что он ощущал — это тупую, пульсирующую боль во всем теле, которая при каждом вдохе напоминала ему о его ничтожности в этом доме.       Но внутри него, в самом центре этой боли, жила одна единственная мысль, за которую он цеплялся, чтобы не сойти с ума. Она была яркой, обжигающей и придавала ему сил дышать.       Феликс.       Ли Феликс. Тот, кто записал его голос. Тот, кто принес запись Чану. Тот, кто осмелился жалеть его, глядя на шрамы, и одновременно бить по самому больному, по его отношениям с отцом. Феликс стал катализатором. Феликс был тем, из-за кого Хонджун ворвался в его комнату с ледяным взглядом палача.       Хёнджин медленно поднял стакан с водой, чувствуя, как ткань джемпера трется о свежие полосы на спине. В понедельник он вернется в школу. Блокировка закончится, а вместе с ней закончится и время «честных игр». Он не просто вернет себе власть, он выжжет из Феликса всё: его гордость, его голос, его волю к сопротивлению. Он заставит омегу почувствовать каждый синяк, который сейчас расцветал на его собственном теле.       — В понедельник ты вернешься к занятиям, — подытожил Хонджун, вытирая губы салфеткой. — Надеюсь, мне больше не придется отвлекаться от дел из-за твоих слабостей.       — Да, отец, — тихо, но отчетливо произнес Хёнджин.       В его глазах, отражавших свет люстры, не было раскаяния. В них плескалась холодная, концентрированная тьма, которая ждала своего часа, чтобы выплеснуться на порог школы «Чхонсан».       Хёнджин поднялся из-за стола, едва коснувшись еды, и его уход оставил в столовой гнетущий вакуум. Сонхва проводил сына взглядом, полным немой боли, но стоило двери на втором этаже за альфой закрыться, как всё внимание в комнате переключилось на него.       Хонджун медленно поднес к губам хрустальный бокал. Тёмно-красный гранатовый сок перекатывался внутри, оставляя на стенках густые дорожки. В тусклом свете люстры это выглядело пугающе, казалось, альфа пьёт не сок, а саму жизнь. Сонхва всегда думал, что его муж похож на вампира, но не того, что жаждет крови. Хонджун питался энергией. Он выжимал людей досуха, забирал их волю и подчинял, оставляя после себя лишь пустые оболочки. Внешний мир называл это «харизмой настоящего альфы», но Сонхва знал истинную цену этой силы. Восемнадцать лет брака превратились в затяжной плен.       Когда-то, в самом начале, Хонджун был другим. В нём была искра, как в Хёнджине сейчас, но его собственный отец, дед Хёнджина, методично выжигал её, пока не превратил сына в своё точное подобие. Эта цепочка насилия казалась Сонхва проклятием, которое невозможно разорвать.       Хонджун отставил бокал и впился взглядом в мужа. Его глаза, холодные и цепкие, скользили по тонкой льняной рубашке Сонхва, задерживаясь на изящных ключицах и завитках черных волос, упавших на лоб. Хёнджин был пугающе похож на папу, та же аристократичная красота, тот же высокий рост и гордость.       — Что за альфа сегодня привозил тебе те картины с аукциона? — Голос Хонджуна разрезал тишину, заставив Сонхва вздрогнуть всем телом. — Ты с ним так мило беседовал, пока думал, что я не вижу. Скажешь, у тебя с ним тоже «ничего нет», как с тем твоим старым знакомым?       Сонхва прикрыл глаза. Голова гудела от напряжения, а веки казались свинцовыми. Он сделал глубокий, тихий вдох, пытаясь унять дрожь в пальцах.       — Это был просто курьер, Хонджун, — прошептал он, не открывая глаз. — Он заговорил со мной первым. Просто сделал комплимент моему вкусу в искусстве. Я что, должен был промолчать?       — Да, — мгновенно отозвался Хонджун, и в его голосе прорезался металл. — Хотя нет, прости, я забыл. В твоем стиле сразу садиться на колени и отсасывать любому, кто скажет тебе пару приятных слов.       Слова ударили наотмашь. Сонхва почувствовал, как к горлу подступает комок. Доказывать что-то было бесполезно. После одного инцидента многолетней давности — случайной встречи, которую Хонджун раздул до масштабов измены, паранойя альфы стала абсолютной. Он подозревал Сонхва во всём: в каждом взгляде, в каждой задержке у телефона, в каждом слове.       Сонхва не выдержал. Он закрыл лицо тонкими ладонями, и тихие, рваные всхлипы нарушили тишину столовой. Он плакал не от вины, а от бесконечной, иссушающей душу усталости.       Хонджун медленно встал. Его тень накрыла стол, а затем и самого Сонхва. Он подошел вплотную, возвышаясь над сидящим омегой, как монумент собственной власти. От него пахло дорогим парфюмом и тем самым гранатовым соком.       — Посмотри на меня, — приказал он, и Сонхва почувствовал, как тяжелая рука альфы легла ему на затылок, заставляя поднять заплаканное лицо.       В этом доме не было места для слез, здесь было место только для порядка. И Сонхва знал, пока Хонджун стоит над ним, у него нет права даже на собственное горе.       В столовой стало так холодно, что казалось, иней вот-вот покроет хрусталь на столе. А потом гнев альфы внезапно сменился ледяным, пугающим равнодушием. Он медленно протянул руку и дважды похлопал Сонхва по щеке — небрежно, почти ласково, как хлопают породистую, но провинившуюся лошадь.       Сонхва замер, его всхлипы оборвались, сменившись судорожным дыханием.       — Я устал от твоих истерик. Ты стал слишком предсказуем, — голос Хонджуна теперь звучал обыденно, будто он обсуждал биржевые сводки. — Твои слезы меня не трогают, Сонхва. Они лишь подтверждают твою вину. Если ты еще раз позволишь себе лишнее слово с посторонним альфой, я сделаю так, что ты вообще забудешь, как разговаривать. — Альфа отступил на шаг, возвращаясь к своему бокалу с густым красным соком. Он сделал глоток, глядя поверх головы мужа в пустоту. — Иди и передай сыну, чтобы в понедельник он не смел разочаровать меня снова. Если он не раздавит того мальчишку, Ли Феликса, я займусь уже не его воспитанием, а твоим. Всерьез.       Сонхва поднял голову, его глаза были красными, а лицо мертвенно-бледным. Упоминание Феликса заставило его сердце сжаться от ужаса. Он понимал, что Хонджун только что вынес приговор не только омеге из школы, но и поставил жизнь Сонхва в зависимость от жестокости Хёнджина.       — Иди в спальню и жди меня там, — добавил Хонджун, не оборачиваясь. — Ты должен искупить свое поведение.       Сонхва поднялся, пошатываясь. Он не осмелился больше издать ни звука. Скрывая лицо в ладонях, он почти бегом покинул столовую, чувствуя на своей спине тяжелый, плотоядный взгляд мужа.       Наверху, в своей комнате, Хёнджин стоял у самой двери, прижавшись лбом к холодному дереву. Он слышал каждое слово. Слышал, как отец унижал папу, слышал приказ «раздавить Феликса». Его пальцы впились в дверную ручку так сильно, что костяшки побелели. Ярость, копившаяся в нем три дня, окончательно оформилась в четкий план.       Теперь это не было просто школьной враждой. Теперь Феликс стал для Хёнджина валютой, которой он должен был оплатить безопасность своего папы и свой собственный покой.

***

Woodkid — Run Boy Run (Instrumental / Slowed)       Утро понедельника встретило школу «Чхонсан» колючим ветром и гулом сотен голосов. Феликс шел к главному входу, чувствуя себя натянутой струной, пока его взгляд не замер на черном представительском седане. Дверь открылась, и из машины вышел Хёнджин.       Он выглядел вызывающе безупречно. Отутюженная форма, идеально уложенные волосы, ни единого следа недавнего отсутствия на лице. Хван надел свою самую непроницаемую маску — маску холодного принца, которому плевать на весь мир. Только Феликс, знавший о шрамах под этой рубашкой, видел, как неестественно прямо альфа держит спину.       Гул в коридорах смолк, когда Хёнджин прошел через турникеты. Ученики расступались, провожая его шепотом, но Хван не смотрел ни на кого. Он шел к своей цели.       Развязка наступила в столовой, в самый пик большой перемены. Феликс стоял в очереди с подносом, когда тишину разрезал резкий, лязгающий звук металла о кафель. Хёнджин, окруженный своей свитой, преградил ему путь. В руках у него была тяжелая швабра с серым ворсом — инструмент его сегодняшней «отработки».       — Посмотрите-ка, — громко произнес Хёнджин, и его голос разнесся по залу, заставляя сотни глаз примкнуть к сцене. — Наш доблестный помощник президента так пекся о чистоте школы и морали, что совсем забыл о реальности. — С издевательской полуулыбкой Хван демонстративно швырнул швабру прямо под ноги Феликсу. Тяжелая палка ударилась о кроссовки омеги, едва не сбив его с ног. — Раз ты так сильно хотел, чтобы я убирался — начни показывать пример, Ноль-Девять, — выплюнул Хёнджин. — Грязь на полу очень напоминает мне твой социальный статус. Поднимай и работай. Мы все хотим увидеть, как стипендиаты отрабатывают свой хлеб.       По залу прокатились смешки. Феликс почувствовал, как лицо заливает краска стыда и ярости. Он стоял, сжимая поднос так, что костяшки побелели, и чувствовал на себе сотни оценивающих взглядов.       В нескольких метрах от них за отдельным столиком сидел Ёсан. Увидев, как Хёнджин унижает его брата на глазах у всей школы, он дернулся, порываясь встать, это было уже слишком даже для него. Лицо омеги исказилось от боли и желания защитить Феликса, но тяжелая, горячая рука Сана мертвой хваткой вцепилась в его запястье.       — Сиди, — шепнул Сан, склонившись к самому уху младшего Ли. Его голос был мягким, но в нем слышался металл, не терпящий возражений. — Не лезь. Он сам виноват, что полез на Хвана. Если вмешаешься, пойдешь на дно вместе с ним. Тебе это не нужно, Ёсан-и.       Ёсан замер, глядя на Феликса через пелену подступающих слез. Он видел, как его брат стоит один против всех, и чувствовал, как пальцы Сана собственнически сжимают его руку, удерживая в «безопасной» зоне элиты.       Феликс медленно опустил взгляд на швабру. Он понимал, если он поднимет её сейчас — он проиграл. Если откажется — Хёнджин превратит этот день в ад. В этот момент он поднял голову и встретился взглядом с Хёнджином. В глазах альфы не было триумфа. Там была только пустота и отчаянное требование:       «Сдайся, чтобы мне не пришлось уничтожить тебя ради своего выживания».