18 глава. «То, чего не было»

лучнадежды - Капитально замучены       Тишина, воцарившаяся на крыльце домика №4, была физически ощутимой. Она давила на барабанные перепонки тяжелее, чем разреженный горный воздух. Феликс сидел на обледенелых досках, распластавшись в нелепой, позорной позе, и чувствовал, как холод проникает сквозь джинсы, вгрызаясь в кожу. Но этот холод был ничем по сравнению с тем, что исходило от застывшей в дверном проеме фигуры.       Хёнджин не двигался. Его взгляд, прикованный к прозрачному зип-пакету на ступеньках, казался застывшим стеклом. В тусклом свете ночника, падавшем из глубины комнаты, белый порошок внутри пластика поблескивал, как россыпь крошечных размолотых костей.       Прошло пять секунд. Десять. Для Феликса они растянулись в вечность, в которой он видел, как рушится всё, что они строили — разговоры из окон, рисунки, редкие сцены в комнатах, бассейн, тепло на плече в автобусе, дурацкий желудь в кармане. Черт...       Медленно, пугающе плавно Хёнджин наклонился. Его длинные пальцы, еще недавно согревавшие ладони Феликса, коснулись пакета. Он поднял его двумя пальцами, словно какую-то мерзкую, склизкую падаль. Хван не вскрикнул, не набросился на Феликса с обвинениями. Он просто смотрел на этот пакет, и в этом молчании Феликс слышал приговор.       Хёнджин перевел взгляд на Феликса. В его глазах не было ярости — той привычной, горячей искры хулигана, к которой Ликс привык. Там была пустота. Глубокое, бездонное разочарование человека, который только что осознал, что его предали самым изощренным способом — под маской нежности.       — Хёнджин… — губы Феликса едва шевельнулись. Голос был сухим, надтреснутым, похожим на хруст льда под ногами. В горле встал тошнотворный ком, а загривок холодило дыхание ужаса. — Я…       Он хотел сказать «у меня не было выбора», хотел закричать «это Чан», но слова застряли в горле. Любое оправдание сейчас звучало бы как окончательное признание собственной низости.       Хёнджин не ответил. Он даже не дослушал. Он просто понял всё сам. Ему не нужны были признания, наркотики, а Хван был в этом уверен точно, в руках Феликса у его двери посреди ночи говорили громче любых слов. Это была не просто подстава. Это была хирургически точная попытка уничтожить его жизнь, совершенная руками того, кому он впервые за годы в «Чхонсан» открыл спину, открыл душу и сердце.       Альфа сделал шаг назад, уходя в тень комнаты. Его лицо на мгновение скрылось во тьме, и в следующую секунду дверь, жалобно скрипнув петлями, захлопнулась прямо перед лицом Феликса. Щелчок замка прозвучал как выстрел в упор.       Феликс остался один.       Он не поднялся. Он продолжал сидеть на льду, обхватив себя руками, чувствуя, как его бьет крупная, неуправляемая дрожь. Сердце в груди ухало так гулко и тяжело, что казалось, оно вот-вот проломит ребра и вывалится на этот проклятый снег. Глухие удары пульса отдавались в висках:

Предатель. Иуда. Конец.

      Он смотрел на дверь, не отрываясь, словно надеялся, что Хёнджин сейчас передумает, распахнет её и скажет, что это была злая шутка. Но в окне домика №4 спустя минуту внезапно погас свет. Желтое пятно ночника исчезло, оставляя мир Феликса в абсолютной, кромешной темноте.       Вокруг выли сосны, мороз забирался под толстовку, превращая пот на загривке в ледяную корку. Феликс сидел в этой пустоте, глядя на темный прямоугольник двери, и понимал, этот мрак, эта тишина и этот парализующий холод теперь станут его единственными спутниками. Он спас свою репутацию, он почти выполнил приказ Чана, но в эту самую минуту он потерял право на тепло.       Мир схлопнулся до размеров этого обледенелого крыльца, на котором только что умерла последняя надежда Феликса на то, что он — хороший человек.       Путь обратно к своему домику казался Феликсу бесконечным коридором в чистилище. Он шел, обхватив себя руками так сильно, словно пытался удержать разваливающееся на куски тело. Пальцы впивались в предплечья сквозь ткань толстовки, но он не чувствовал боли, только парализующий, словно арктический холод, который теперь поселился глубоко внутри, прямо под ребрами.       Каждый шаг по хрустящему снегу отдавался в голове набатом. В ушах все еще стоял этот сухой, окончательный звук захлопнувшейся двери. Щёлк. И целая вселенная превратилась в пепел.       Феликс толкнул дверь своего домика. Внутри было тепло, пахло природным запахом Уёна и мирным сном, но этот уют ударил Феликса под дых сильнее любого оскорбления. Здесь было безопасно, а он чувствовал себя грязным пятном на этой чистоте.       Уён завозился на своей кровати, что-то невнятно пробормотал сквозь сон и перевернулся на другой бок, шурша одеялом. Для него это была просто ночь в лагере. Для Феликса это была ночь его моральной гибели.       Он не стал раздеваться. У него не было сил даже на то, чтобы снять кроссовки, но он заставил себя скинуть их, боясь разбудить соседа. Феликс рухнул на кровать прямо в джинсах и толстовке, натянув одеяло до самого подбородка. Ткань зашуршала, разрезая тишину, и этот звук показался Феликсу оглушительным.       Он лег на спину, уставившись в темный потолок. Глаза жгло, и через секунду первая горячая капля сорвалась с ресниц, скатываясь по виску прямо в ушную раковину. За ней последовала вторая, третья. В ушах возник странный эффект вакуума — гулкий, давящий шум собственного пульса, перемешанный с влажным хлюпаньем слез. Феликс не всхлипывал, он боялся, что если издаст хоть звук, то его разорвет на части. Он просто безмолвно истекал солью.       Его охватил новый приступ паники. План сорван. Пакет у Хёнджина. Чан не получит подтверждения, а значит, он нажмет «отправить». Прямо сейчас фотографии могут лететь на почту его отцу. Репутация семьи, будущее Феликса, карьера — всё, ради чего он пошел на эту низость, всё равно висело на волоске. Он не спас ничего, но при этом потерял единственное, что заставляло его чувствовать себя живым.       Внезапно он почувствовал дискомфорт. В заднем кармане джинсов что-то мешало, упираясь в бедро. Феликс, превозмогая слабость, засунул туда дрожащую руку и пальцы наткнулись на маленький, твердый предмет.       Он вытащил его и поднес к мокрым глазам, фокусируя зрение.       В слабом свете луны, пробивающемся сквозь щель в шторах, блеснул гладкий бок желудя. Того самого «талисмана на удачу», который Хёнджин нашел для него в лесу. Хван тогда улыбался. Он верил, что это семечко принесет Феликсу покой.       Новая волна рыданий накрыла Феликса с такой силой, что он едва не задохнулся всхлипами, глуша их в рукав толстовки. Он сжал желудь в кулаке, чувствуя, как его острый кончик впивается в ладонь. Эта маленькая вещь теперь весила тонну. Она была доказательством того, что Хёнджин видел в нем кого-то достойного защиты.       Феликс подтянул колени к груди, сворачиваясь в позе эмбриона на боку. Его взгляд упал на собственные ноги. На нем все еще были те самые шерстяные носки с нелепыми желтыми цыплятами. Хёнджин заботился, чтобы его ноги не замерзли на холодном полу лагеря. Хёнджин грел его чай. Хёнджин разбивал лед на его пути.       А Феликс принес ему яд в прозрачном пакетике.       К горлу подступила тошнота. Ему стало физически плохо от самого себя, от запаха своей кожи, от воздуха, которым он дышал. Он чувствовал себя паразитом, который сожрал того, кто его приютил. Внутренний надлом произошел окончательно: идеальный вице-президент, стипендиат, старший сын и гордость родителей Ли Феликс перестал существовать. Осталась только пустая оболочка, скулящая в темноте и сжимающая в руках обломок разбитого доверия.

***

MIKE DEAN - From Death       Утро ворвалось в домик не ласковым светом, а резким холодным звоном будильника, который отозвался в голове Феликса настоящим взрывом. Он так и не уснул. Ночь превратилась в одну бесконечную серую полосу, где слезы на щеках сменялись липким страхом, разрывающим грудь от тревоги, холодящим кончики пальцев на руках и ногах.       В столовой стоял невыносимый гул. Сотни голосов, смех, грохот пластиковых подносов и звон металлических палочек о тарелки — всё это сливалось для Феликса в один оглушительный, хаотичный шум, от которого хотелось закрыть уши и закричать. Каждый раз, когда кто-то ронял палочки на пол или двигал стул по полу, Феликс вздрагивал, словно от пушечного выстрела. Звуки казались аномально громкими, выкрученными на максимум, вонзающимися прямо в воспаленный мозг.       Перед ним стояла тарелка с одним-единственным сендвичем, который он смог взять, на большее его желудок сейчас не был готов, но и этот сраный сендвич в рот лез с трудом. Феликс попытался поднести его ко рту, но горло мгновенно сжалось в спазме. Еда была «картонной», безвкусной, сухой. Он физически не мог проглотить ни кусочка — в груди стоял тугой ком вины, который не давал дышать, не то что есть.       Он поднял взгляд.       Хёнджин сидел в нескольких метрах, за столом баскетбольной команды. Он был в центре внимания, как и всегда. Феликс видел, как Хван закидывает голову назад и громко смеется над чьей-то шуткой, но этот смех был чужим. Он был слишком резким, слишком механическим и совершенно не достигал глаз — холодный, пустой взгляд Хёнджина блуждал по залу, ни разу не коснувшись стола Феликса. Это было хуже ярости. Это было полное, абсолютное вычеркивание Феликса из списка живых существ.       За главным столом, возвышаясь над всеми, сидел Бан Чан. Президент не ел. Он демонстративно, медленно проверял свои наручные часы, переводя взгляд с циферблата на входную дверь. Это было затишье перед бурей, и Феликс чувствовал, как невидимая нить его нервов натягивается до предела, вибрируя и грозя лопнуть в любую секунду.       Чан встал. Его движения были расчетливыми и плавными. Он подошел к Ким Сынмину — классному руководителю класса Феликса и Хенджина и, чуть склонившись, что-то прошептал ему на ухо, указав коротким жестом на Хёнджина. Сынмин нахмурился, его лицо мгновенно стало серьезным. Он кивнул другому учителю, и вдвоем они направились к столу баскетболистов.       В столовой стало на градус тише. Ученики начали оборачиваться.       — Хван Хёнджин, — голос Сынмина прозвучал сухо. — Нам нужно проверить твой домик. Поступила информация о наличии запрещенных предметов. Пойдем с нами.       Хёнджин не вздрогнул. Он спокойно отложил салфетку, его лицо превратилось в непроницаемую маску из камня. Он встал медленно, грациозно, словно ожидал этого всю жизнь. Минги тут же вскочил следом, его кулаки сжались, а взгляд заметался между Хваном и учителями.       Чан, стоявший чуть поодаль, обернулся к Феликсу. Он не улыбался. Он просто сделал едва заметный, властный жест рукой, приказывая вице-президенту встать и следовать за «конвоем». Это был приказ свидетельствовать при казни.       Феликс попытался встать, но его ноги превратились в свинец. Ему казалось, что если он сделает хоть шаг, то просто рухнет замертво.       — Ликс? — тихий голос Ёсана заставил его вздрогнуть. Брат смотрел на него с нескрываемым ужасом и удивлением. — Ты куда? Что происходит? Твои глаза... они совсем красные. Тебе плохо?       Ёсан потянулся к его руке, но Феликс дернулся, словно от удара током. Он не мог смотреть брату в глаза. Не сейчас, когда он вел Хёнджина на эшафот.       — Ничего, — выдавил он, и этот звук больше походил на хрип.       Не отвечая больше ни на один вопрос, Феликс, пошатываясь, вышел из-за стола. Он шел за спиной Чана, видя впереди широкие плечи Хёнджина. Весь мир сузился до этой процессии: впереди шли учителя, за ними — «преступник», а замыкал шествие он, Феликс — человек, который вчера ночью собственноручно подписал этот смертный приговор.       Холодный воздух улицы хлестнул по лицу, но Феликс его не почувствовал, даже не поежился, забыв о куртке и шел в одной футболке. Он шел на собственные похороны.       Воздух в домике №4 был настолько спертым и тяжелым, что казалось, чиркни спичкой и всё взлетит на воздух. Учителя действовали методично и сухо. Ким Сынмин, сжав губы, перетряхивал содержимое рюкзака Хёнджина: на кровать летели спортивные майки, пару учебников, зарядные устройства. Второй учитель, бета с цепким взглядом, отодвигал ящики прикроватных тумб, заглядывал под матрасы и простукивал полки.       У двери застыла странная, ломаная шеренга. Чан стоял, скрестив руки на груди, его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки. Феликс замер рядом с ним — бледный, с потухшим взглядом, он чувствовал себя призраком на собственных поминках. Его рука непроизвольно дернулась в сторону Хёнджина, пальцы хотели коснуться знакомого черного рукава лонгслива, попросить прощения или просто ощутить тепло, но руки висели вдоль тела под ужасной, невыносимой тяжестью.       Минги стоял чуть поодаль, и его замешательство было почти комичным, если бы ситуация не была такой трагичной. Он то и дело переводил взгляд с Чана на Феликса, а потом на Хёнджина. В кармане его накинутой куртки лежал «запасной» пакет — на случай, если Феликс струсит, но сигнала от президента так и не поступило. Минги был уверен, что Хван уже на крючке, что Ликс всё сделал... но тишина учителей затягивалась.       Хёнджин же стоял у самой стены, прислонившись к ней плечом с видом абсолютного, ледяного безразличия. Только он знал, как три часа назад, пока Минги храпел на соседней койке, он стоял в тесном туалете домика и смотрел, как белая пыль растворяется в ледяной воде унитаза. Он смыл не просто порошок — он смыл свои зародившиеся чувства к вице-президенту.       — Здесь ничего нет, — Сынмин выпрямился, отряхивая руки. В его голосе слышалось странное разочарование, смешанное с облегчением. Он посмотрел на Чана долгим, тяжелым взглядом. — Президент Бан, ваша «проверенная информация» оказалась... ошибочной. Надеюсь, у вас были веские основания поднимать такой шум. Потому что эти обвинения серьезные, будьте осмотрительнее в следующий раз... и увереннее в своих показаниях.       Второй учитель кивнул, выходя из комнаты и бросая на Чана взгляд, полный подозрения. Учителя покинули домик, оставив за собой шлейф недоумения и негласного выговора идеальному лидеру.       Тишина, наступившая после их ухода, была страшнее крика.       Чан медленно повернул голову к Феликсу. В его глазах полыхнула такая ярость, что омега невольно отшатнулся. Это был взгляд палача, чей топор внезапно затупился. Перед тем как выйти за учителями Минги, почуяв неладное, покосился на Хвана: он наконец понял, что Хёнджин их переиграл. Хван знал. Хван избавился от улики.       Хёнджин наконец пошевелился. Он оттолкнулся от стены и подошел к кровати, поправляя покрывало. Проходя мимо Феликса, он не замедлил шаг и не обернулся. Он просто специально, жестко задел омегу плечом, заставляя того покачнуться.       Этот контакт не был случайным — это было клеймо. Хёнджин смотрел не на него, а «сквозь» него, как на пустое место, как на досадную помеху на пути. Этот холодный, пустой взгляд ранил Феликса глубже, чем если бы Хван ударил его на глазах у всей школы.       — Ли Феликс, — голос Чана прозвучал низко, с вибрирующей угрозой. — На пару слов. Сейчас же. Нам нужно обсудить твою... профпригодность.       Феликс, на ватных ногах, побрел за Чаном вглубь заснеженных сосен, чувствуя, как внутри него окончательно гаснет последний свет.

***

      Металлический звон палочек, упавших на пластиковый поднос Ёсана, прорезал внезапно притихшую столовую. Звук был резким, финальным, как удар гонга. Внутри омеги всё сжалось. Инстинкт подсказывал, что бледность Феликса и этот ледяной конвой учителей за Хёнджином не сулят ничего, кроме катастрофы.       — Ликс... — сорвалось с его губ, но брат уже скрылся за дверью.       Ёсан вскочил, не разбирая дороги. Он едва не опрокинул стул, его дыхание сбилось еще до того, как он коснулся дверной ручки. Следом, тяжело топая ботинками, выбежал Сан. Альфа не задавал вопросов, он просто чувствовал запах надвигающейся грозы, который исходил от этой ситуации.       Когда они выскочили на морозный воздух, сцена перед домиком Хёнджина и Минги уже разворачивалась во всей своей уродливой красе.       Учителя выходили из домика Хёнджина один за другим. Ким Сынмин выглядел растерянным, почти разочарованным. Следом за ними вылетел Минги — его лицо было перекошено от недоумения. Он оборачивался на дверь, словно ожидал увидеть там что-то, чего не нашли.       А потом показался Бан Чан. В этот момент маска идеального президента дала трещину. Он не просто шел рядом с Феликсом — он почти тащил его за собой, крепко вцепившись в плечо, чуть ли не за шкирку, заставляя Феликса спотыкаться на обледенелых камнях. Феликс выглядел как тряпичная кукла, лишенная воли, его голова была опущена, а плечи безнадежно поникли. За ними, сохраняя пугающую дистанцию в пару метров, шел Хёнджин. Он остановился в густой тени старой ели, скрестив руки на груди, и его взгляд, прикованный к спине Чана, был острым, как скальпель.       — Фел! — выдохнул Ёсан. Его сердце зашлось в бешеном ритме. Вид Феликса, которого так унизительно волок Чан, вызвал в нем волну яростной защиты.       Ёсан рванулся вперед, готовый вцепиться в руку президента, но не успел сделать и двух шагов. Сильная, широкая ладонь Сана мертвой хваткой сомкнулась на его предплечье, дернув назад. А после на плечи опустилась куртка, которую альфа схватил при выходе из столовой.       — Стой. Не смей, — голос Сана был непривычно низким, лишенным всякой иронии. — Не лезь туда, Ёсан. Там сейчас не просто школьные разборки. Там что-то по-настоящему серьезное. Грязное.       Ёсан дернулся, пытаясь высвободиться, но, посмотрев на Сана, осекся. В глазах альфы он увидел не страх, а глубокое предостережение. Сан смотрел на Хёнджина, который стоял неподвижно в тени, и в этом взгляде читалось понимание: правила игры изменились.       — Но Чан... он же его... — голос Ёсана сорвался на шепот.       Он снова посмотрел на Феликса. Брат казался таким маленьким и сломленным под рукой Чана. Воздух вокруг домика был пропитан электричеством и ненавистью. Ёсан вдруг отчетливо осознал, то, что происходит сейчас между этими тремя — Чаном, Хёнджином и Феликсом — это не просто разборки. Это война на уничтожение. И если он сейчас влезет, он только подставит брата под еще больший удар.       Осознание собственного бессилия накрыло его ледяной волной. От этого пугающего чувства, от вида странного, застывшего Хёнджина и злого Чана, Ёсана начала бить крупная дрожь. Он инстинктивно подался назад, ближе к Сану, ища хоть какую-то опору.       Сан не отпустил его руку. Напротив, он притянул омегу к себе, почти закрывая его своим плечом от этой жуткой сцены. Ёсан уткнулся носом в жесткую ткань куртки Сана, вдыхая его запах, и впервые за долгое время этот запах не вызывал у него желания сбежать. В этом хаосе, где его идеальный брат превратился в жертву, только Сан казался чем-то реальным и надежным.       Он стоял, прижавшись к своему мучителю, и смотрел, как в десяти метрах от них рушится жизнь самого дорогого ему человека, понимая, что в лагере «Красный берег» больше нет правил. Есть только хищники и те, кто попался в капкан.

***

      Лес встретил их удушающей тишиной. Снег под ногами Феликса больше не хрустел — он стонал, прогибаясь под тяжестью его позора. Стоило им отойти достаточно далеко, чтобы голоса учителей, уходящих обратно на завтрак, превратились в невнятный шум, как Чан резко развернулся.       Удар спиной о ствол старой сосны выбил из Феликса остатки воздуха. Чан прижал его, наваливаясь всем телом, но в этом жесте не было и тени той пугающей нежности, которую проявлял Хёнджин. Это был жест мясника, прижимающего тушу к столу, чтобы занести тесак.       — Ты провалился, Ликс, — голос Чана был опасно-спокойным, почти ласковым, что пугало стократ сильнее крика. — Я дал тебе простейшую задачу. Но в домике чисто. — Чан протянул руку и грубо, до боли впившись пальцами в подбородок Феликса, задрал его голову вверх. Омега зажмурился, но президент свободной рукой бесцеремонно приподнял его веко, всматриваясь в зрачки. — Ты выглядишь дерганым. Руки трясутся, глаза красные... — Чан усмехнулся, его дыхание опалило щеку Феликса холодом. — Ты употребил, Ликс? Решил стать таким же отбросом, как Хван? Или ты настолько ничтожен, что позволил ему забрать пакет и просто... смыть твоё будущее в унитаз?       — Я... я положил его... — прохрипел Феликс, чувствуя, как по спине течет холодный пот.       — Хватит врать! — Чан внезапно сорвался на шипение, прижимая локоть к горлу Феликса. — Мне плевать на твои оправдания. Раз ты не смог уничтожить его по-тихому, я сделаю это громко. Прямо сейчас я отправляю фотографии вашим отцам. Твой отец узнает, с кем его сын кувыркался в бассейне, а отец Хвана получит повод окончательно стереть своего выродка из завещания. Тик-так, Ликс. Смотри, как рушится твой мир.       Чан достал телефон, его большой палец завис над экраном с торжествующей жестокостью.       В десяти метрах от них, за густыми ветвями ели, стоял Хёнджин. Он не спешил. Он прислонился к дереву, засунув руки в карманы куртки, и молча наблюдал за этой сценой. Его взгляд был абсолютно непроницаемым. Он видел, как Феликс задыхается, как слезы бессилия катятся по его бледным щекам, как Чан унижает его, проверяя зрачки. Хёнджин ждал. Он хотел увидеть дно, на которое упадет Феликс. Он хотел, чтобы омега прочувствовал каждую секунду своего предательства через эту беспомощность.       Когда Чан уже коснулся экрана, чтобы сделать роковой клик, из тени раздался ровный, почти скучающий голос:       — «Лидер школы должен быть образцом моральной чистоты и защиты слабых...» Пункт первый Кодекса «Чхонсан». Кажется, так ты любишь цитировать на линейках, Бан?       Чан вздрогнул и резко обернулся. Хёнджин медленно вышел на свет, его лицо было бледным, но спокойным. Он выглядел как хищник, который долго сидел в засаде и теперь лениво выходит на финишную прямую.       — О, Хван, — Чан оскалился, пряча мимолетный испуг за наглостью. — Решил поучаствовать? Посмотри на свою подстилку. Он пытался тебя посадить, но он слишком глуп даже для этого. Фотографии уходят через три... две...       Хёнджин не двинулся с места. Он лишь слегка склонил голову набок.       — Посылай. Валяй, Чан. Наслаждайся своим триумфом. Это ведь так приятно — чувствовать власть, да?       Чан замер, сбитый с толку отсутствием паники у врага. Он занес палец над кнопкой, почти касаясь сенсорного экрана, ожидая увидеть на лице Хёнджина крах, но тот лишь усмехнулся. Хёнджин выдержал паузу, давая Чану сполна хлебнуть этой уверенности, а затем медленно достал свой телефон.       — Знаешь, что самое забавное в цифровом веке? — Хёнджин нажал на сенсорный экран своего телефона.       Из динамика раздался отчетливый, кристально чистый голос Чана:       — «Я дал тебе простейшую задачу... ты провалился... ты его употребил, Ликс? Ты настолько ничтожен, что позволил ему забрать пакет...»       Лицо Чана начало стремительно бледнеть, приобретая сероватый оттенок.       — Я слышал достаточно, — Хёнджин выключил запись и сделал шаг вперед, становясь между Чаном и Феликсом, вынуждая президента отпустить омегу. — Порошка больше нет, Чан. Учителя ничего не нашли. Зато у меня есть отличная аудиодорожка, где ты признаешься в шантаже, угрозах и... подожди, откуда у «идеального президента идеальной элитной школы «Чхонсан»» вообще взялся этот порошок с котиками? Наркоконтролю будет очень интересно послушать про твои запасы. — Хёнджин смотрел на Чана сверху вниз. В эту минуту он переиграл хищника на его же поле. — У тебя ничего не получится, Бан Чан, — отрезал Хёнджин. — Если ты еще раз прикоснешься к Феликсу или вспомнишь про шантаж, эта запись уйдет в полицию и в совет директоров. И тогда твой папаша узнает, что наследник его многодолларовой компании — мелкий дилер и шантажист. Выбирай: мирное соглашение или твой статус упадет ниже «нуля» не только в «Эфос».       Лицо Чана на мгновение исказилось в гримасе бессильной ярости — такой неприкрытой, что на секунду показалось, он бросится на Хёнджина с кулаками. Его пальцы судорожно сжали смартфон, костяшки побелели. Но Бан Чан не был бы президентом, если бы не умел вовремя придушить собственные эмоции ради выгоды. Он сделал глубокий вдох, и его маска «идеального лидера» медленно, пугающе плавно вернулась на место.       — Тонкий ход, Хван... в моем вкусе, — выплюнул Чан, и его голос внезапно стал мягким, почти деловым. — Признаю, ты подготовился лучше, чем я ожидал, даже не принял предложение Минги вчера, в глубине души я знал, что Феликс не справится. Но давай будем честны, взаимное уничтожение не выгодно никому. Ты не хочешь в колонию за порошок, который «якобы» мой, а я не хочу портить аттестат из-за твоих записей. — Чан сделал шаг назад, отпуская Феликса окончательно. Омега пошатнулся, едва удерживаясь на ногах, но президент даже не взглянул на него. Сейчас Феликс был для него лишь отработанным материалом. — Мир, Хёнджин? — Чан протянул руку для рукопожатия с ледяной улыбкой. — Ты не трогаешь меня и мой совет, я прикрываю глаза на твое существование... твоих выходках и твоем тесном общении с моим вице-президентом. Мы просто доживаем этот год, не портя друг другу жизнь. Идёт?       Хёнджин проигнорировал протянутую ладонь, лишь коротко и жестко кивнул. Ему было противно даже дышать с этим человеком одним воздухом.       — Исчезни, Чан, — бросил он сквозь зубы.       Президент, ничуть не смутившись, поправил воротник куртки и, насвистывая какой-то бодрый мотив, зашагал в сторону лагеря. Его шаги стихли быстро, оставив после себя лишь звенящую, ватную тишину зимнего леса. Bon Iver and St. Vincent - Roslyn       Феликс стоял, прислонившись спиной к шершавой коре сосны, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь мир сжался до одной точки — высокой фигуры Хёнджина, стоявшего в метре от него. Хван не двигался. Он смотрел куда-то сквозь деревья, спрятав руки в карманы расстегнутой куртки, и его лицо было таким бесцветным и неподвижным, словно его высекли из того же льда, что лежал под ногами.       — Хёнджин... — голос Феликса сорвался. Это был даже не голос, а надтреснутый всхлип. Первая слеза, обжигающе горячая, скатилась по щеке, оставляя соленый след на ледяной коже. — Прости... пожалуйста, прости меня... — Феликс закрыл лицо руками, и его плечи затряслись в рыданиях. Он плакал навзрыд, некрасиво, задыхаясь от собственной вины и того невыносимого ужаса, через который он прошел. — У меня не было... я так боялся... прости...       Хёнджин медленно перевел взгляд на омегу. В этом взгляде не было ни капли того тепла, которое согревало Феликса в комнате, бассейне или автобусе. Глаза Хвана были пустыми. В них не осталось места даже для ненависти — только выжженная пустыня.       — Прости? — тихо повторил Хёнджин, и это слово прозвучало как эхо из глубокого колодца. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал, Ликс? — Он сделал шаг ближе, но в этом не было угрозы, разве что бесконечная усталость. — Знаешь, я ведь и правда был уверен, что наша война закончилась там, в комнате, в бассейне, в лесу...когда ты сидел в подаренных мной носках, — Хёнджин усмехнулся, но этот звук был полон горечи. — Я думал, мы вышли из этих чертовых окопов. Но ты... ты продолжал сжимать нож за спиной всё это время. Пока я заваривал тебе чай, ты думал, как удобнее подбросить мне пакет.       — Нет! Это не так! — Феликс поднял заплаканное лицо, пытаясь поймать взгляд альфы. — Я не хотел! Он заставил меня!       — Всех кто-то заставляет, Феликс. Но выбираем мы сами, — Хёнджин на мгновение замолчал, и его голос дрогнул, обнажая глубокую, рваную рану внутри. — А самое хреновое во всём этом то... что я подумал, что влюбился. По-настоящему. И я, идиот, поверил, что ты тоже. Что всё это было по-настоящему. Что между нами вообще что-то могло быть.       Феликс завыл, закрывая рот ладонью. Эти слова резали его без ножа, медленно и мучительно. Он хотел броситься к Хёнджину, упасть на колени, объяснить, что он тоже влюбился, что он умирал от страха за себя, за семью, которую подставляет под удар каждый раз, но ноги не слушались.       — Похоже, я просто ошибся дверью, — бесцветно закончил Хёнджин. — Ты отличный вице-президент, Ликс. Чан может тобой гордиться. Ты исполнил приказ почти до конца. Если бы я вчера все-таки решил остаться в комнате, а не пойти залезть к тебе в домик, чтобы вытащить гулять ночью, а в итоге наткнуться на тебя и этот пакет... ты бы все исполнил пока я спал. Ты молодец, просто немного неловкий. Но это поправимо с годами предательств. Год-другой и ты будешь как Бан Чан.       Хван развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь, в сторону столовой, где всё еще звенели палочки и смеялись школьники. Его фигура быстро растворялась в сизой дымке между стволами сосен.       — Хёнджин! Подожди! — крикнул Феликс вслед, но его голос утонул в шуме ветра.       Он остался стоять один у дерева, маленький, сломленный и абсолютно одинокий. Снег вокруг был истоптан их борьбой, а в кармане всё еще лежал желудь — единственный свидетель того, что здесь, в этом лесу, только что окончательно и бесповоротно умерло нечто прекрасное.       Тишина, оставшаяся после ухода Хёнджина, была не просто отсутствием звуков, она казалась густой, липкой субстанцией, которая заполняла легкие Феликса вместо воздуха. Он стоял, привалившись к стволу сосны, и его пальцы судорожно царапали кору, оставляя на подушечках глубокие борозды. Тело прошивала мелкая, непрекращающаяся дрожь, а из груди вырывались рваные, свистящие вздохи.       Хруст снега неподалеку заставил его вздрогнуть. Феликс не поднял головы, он слишком боялся увидеть там Чана, вернувшегося, чтобы добить, или Хёнджина, решившего бросить еще одно обвинение.       Но это был Ёсан.       Младший брат приближался медленно, его шаги были осторожными, почти невесомыми. Он стоял поодаль, в тени деревьев, и видел всё: и то, как Чан прижимал Феликса к дереву, и то, как Хёнджин вышел из тени, и то, с каким ледяным безразличием альфа ушел, оставив Феликса глотать слезы. Ёсан не знал подробностей про пакет и шантаж, но он видел главное — его непобедимый, идеальный старший брат только что превратился в пепел.       Ёсан не стал задавать вопросов. Он не требовал объяснений и не просил рассказать, что случилось. Он просто подошел вплотную и, не говоря ни слова, крепко обхватил Феликса руками, утыкаясь носом в его плечо.       Этот жест стал последней каплей. Феликс, чей позвоночник до этого момента казался стальным стержнем, надломился. Он рухнул в объятия брата, вцепляясь в его куртку пальцами до белизны в костяшках. Ноги подкосились, и он буквально повис на младшем, снова сотрясаясь в рыданиях, которые теперь напоминали крик раненого зверя.       — Тш-ш-ш... Ликс, всё хорошо. Я здесь, — шептал Ёсан, поглаживая брата по подрагивающей спине. — Дыши. Просто дыши.       Они простояли так несколько минут. Феликс задыхался, его лицо распухло от слез, а губы онемели от холода. Когда приступ истерики немного утих, Ёсан чуть отстранился, заглядывая брату в глаза, и в его взгляде была странная, взрослая мудрость.       — Знаешь, — тихо начал Ёсан, вытирая дорожку слез со щеки Феликса рукавом, — я сегодня... я сегодня понял, что в этом месте всё не так, как кажется. Мы с Саном... мы поговорили. Мы вроде...пришли к миру, представляешь? Тот самый Сан, которого я боялся до смерти после вечеринки. Мы как-то... начали находить общий язык. Мы помогаем друг другу. — Ёсан слабо, неуверенно улыбнулся, пытаясь подбодрить брата. — Если даже мы с ним смогли найти общий язык, то и у вас с Хёнджином всё получится. Он ведь спас тебя от Чана только что, я видел. Он не бросит тебя насовсем, Ликс. Просто дай ему время. Я тебе точно говорю.       Эти слова, сказанные с такой надеждой и чистотой, ударили Феликса сильнее, чем все угрозы Чана. Контраст был чудовищным, почти извращенным. Его младший брат, хрупкий и ранимый Ёсан, нашел в себе силы пойти на встречу своему «мучителю», нашел мир там, где была только тьма. А он?       Феликс смотрел на брата и чувствовал, как внутри него всё вымерзает. Он понял, в этой истории больше нет двух жертв. Есть Ёсан, который растет и преодолевает страх. Есть Хёнджин — хулиган и задира, который оказался благороднее всех «элитных» учеников вместе взятых. И есть он — Феликс. Человек, который ради собственной шкуры и призрачного спокойствия родителей был готов уничтожить единственного человека, который его полюбил... И которого полюбил он.       Он не был героем, попавшим в беду. Он не был просто «вице-президентом».       «Я — единственный настоящий злодей в этой сказке», — пронеслось в голове Феликса с отчетливостью упавшего на лед камня.       Он обнимал Ёсана, чувствуя тепло его тела, но ощущал себя мертвецом. Он понимал, что «всё получится» — это ложь. Хёнджин не просто ушел. Он вырвал Феликса из своего сердца с мясом. И самое страшное было в том, что Феликс знал: Хван имел на это полное право.

***

      День клонился к закату, окрашивая заснеженные хребты в тревожный, кроваво-рыжий цвет. Лагерь гудел: кто-то осваивал лыжную трассу, кто-то играл с учителями в шахматы в столовой, кто-то со смехом швырял снежки у подножия склона. Жизнь продолжалась, игнорируя тот факт, что в лесу несколько часов назад чья-то вселенная разлетелась вдребезги.       Сан нашел его на самом краю обрыва, там, где сосны расступались, открывая вид на бездонную пропасть. Там, где его не сразу могли обнаружить учителя. Хёнджин сидел на поваленном дереве, вытянув длинные ноги. В его пальцах дымилась сигарета — тонкая струйка серого дыма мгновенно растворялась в ледяном горном воздухе. Идеальное место, тут его никто не видел. Он выглядел частью этого пейзажа: такой же холодный, неподвижный и чужой всему человеческому.       Их дружба оборвалась в тот день, когда Хвана отстранили от занятий, а Сана лишили статуса. Сан тогда выбрал сторону силы, признавшись в видеообращении всей школе через «Эфос». Хенджин счел это предательством. Больше они не общались с того дня. Но сегодня, глядя на сгорбленные плечи Хёнджина, Сан почувствовал, как внутри шевельнулось что-то старое, из времен, когда они вместе прогуливали уроки, задирали «нулей», и казалось, словно жили свою лучшую жизнь. Но то было вакуумом по сравнению с тем, что оба чувствовали сейчас.       Сан подошел бесшумно. Он не стал садиться рядом, просто встал поодаль, глядя туда же, куда и Хван. Вытащив из кармана куртки ледяную банку энергетика, он молча протянул её другу. Алюминий глухо звякнул, когда Хёнджин, не оборачиваясь, перехватил банку свободной рукой, скользнув по ней фамильным кольцом Хванов на пальце.       — Чан — ублюдок. Мы все это знали, — негромко произнес Сан, ломая тишину. — Он любит ломать людей. Это его единственный талант как президента. Феликс всего семестр у нас, он повелся легко...       Хёнджин сделал затяжку, прикрыв глаза. Кончик сигареты вспыхнул ярко-алым.       — Но ты... — Сан замялся, подбирая слова. — Ты сегодня выглядишь так, будто сам себя сожрал, Хван. Чан проиграл. Они не нашли то, что искали. Так почему у тебя такой вид, будто ты на дне?       Хёнджин медленно выпустил дым. Его лицо, обычно подвижное и полное дерзких ухмылок, сейчас казалось застывшей гипсовой маской. Разочарование пропитало его до костей, сделав голос бесцветным и сухим.       — Знаешь, Сан... — он впервые посмотрел на него, и Сан невольно вздрогнул от того, насколько мертвыми были эти лисьи глаза. — Я ведь правда поверил. Думал, что нашел что-то живое в этой пластиковой школе. Что-то настоящее, не прописанное в уставе и не зависящее от рейтинга «Эфоса». А оказалось... я просто нашел лучшего актера, чем Чан. — Хёнджин усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что она едва не переросла в оскал. — Ликс... он ведь играл так талантливо. Каждое слово, каждый взгляд... Я ведь почти позволил себе расслабиться. Думал, что мы теперь на одной стороне. А он просто ждал момента, чтобы всадить нож поудобнее. Обидно не то, что меня пытались подставить. Обидно, что я оказался таким сказочным идиотом, поверив в то, что он чувствует тоже, что и я.       Сан долго молчал. Он вспомнил Ёсана, который трясся от страха, но всё равно бежал за братом. Вспомнил, как Феликс выглядел в столовой, словно живой труп.       — Ты злишься на него за то, что он слабый, Хёнджин, — вдруг сказал Сан с неожиданной для него мудростью. — Ты требуешь от него своей силы, своего «мне плевать на правила». Но посмотри на него. Кажется, словно его всю жизнь дрессировали быть идеальным. Ты закалился со своим отцом и его выходками, а он только получил статус какой-никакой, высокий рейтинг, и боялся это потерять. Все подсаживаются на эту иглу, вспомни себя. — Сан повернулся к Хвану, и его взгляд стал жестким. — Ты сам сделал его таким, когда влюбился. Ты открыл его, сорвал с него эту золотую кожу вице-президента и стипендиата, и выставил на мороз беззащитным. Чан надавил на единственное, что у него осталось — на семью. И Феликс сломался. Не потому, что он плохой актер, а потому, что он просто человек, которому было слишком страшно терять всё. Ты ждал от него героизма, но он всего лишь напуганный омега, которого загнали в угол.       Хёнджин резко бросил окурок в снег. Шипение гаснущего огня показалось ему оглушительным.       — Это не дает ему права на предательство, — отрезал он, вставая.       — Верно, — согласился Сан, поднимая взгляд за другом. — Не дает. Но теперь ты тоже играешь в игру Чана. Ты стал таким же холодным и беспощадным. Ты спас его физически, но убил морально. Поздравляю, Хван. Ты победил президента, но проиграл самого себя.       Сан развернулся и пошел обратно к лагерю, оставив Хёнджина один на один с пропастью и ледяным энергетиком в руке. Хван смотрел ему в спину, и слова Сана прокручивались в голове, как заезженная пластинка.       «Ты сам сделал его таким».       Он снова посмотрел на свои руки. Те самые руки, которыми он когда-то грел Феликса. Теперь они были холодными. И он знал, что больше никогда не сможет коснуться Ликса так, как раньше.

***

      Общий зал был залит теплым светом ламп, повсюду слышался смех, стук игральных костей и шуршание карт. Атмосфера «семейного отдыха», которую так старательно насаждала администрация, наконец-то окутала школьников, заставляя их забыть о дневных драмах. Но для Феликса этот уют был фальшивым, как театральная декорация.       Он сидел на мягком ковре в углу, зажатый между Ёсаном и Уёном. Перед ними была разложена старая «Монополия». Ёсан, то и дело бросал колючие, подозрительные взгляды на Уёна, не желая дружиться и идти на «мировую» с Чоном. Для Ёсана этот омега всё еще оставался опасным союзником Хвана, «диким» элементом, который мог в любой момент выкинуть что-то непредсказуемое.       — Почему он вообще сидит с нами? — буркнул Ёсан, демонстративно отодвигая свои фишки подальше от Уёна. — Разве «нули» не должны кучковаться в своем углу?       Уён, ничуть не смутившись, картинно приложил руку к груди и послал Ёсану воздушный поцелуй, сверкнув лисьими глазами.       — Расслабься, сладкий, — пропел он с лукавой усмешкой. — Обещаю, сегодня я буду убивать тебя только в «Монополию». Сначала заберу твои отели, а потом — твое сердце.       Ёсан вспыхнул и отвернулся, бормоча что-то о «невоспитанных выскочках», но Феликс их не слышал. Он сидел, уставившись в экран своего телефона, который внезапно завибрировал в ладони.       Сердце пропустило удар. Он ожидал очередного ядовитого сообщения от Чана или, что еще страшнее, уведомления об отправке тех самых писем отцу. Но на экране высветилось уведомление из «Эфоса».

«Уведомление системы».

      Феликс судорожно разблокировал экран. Его пальцы были ледяными. Он ожидал чего угодно — снятия баллов, чему мог поспособствовать Бан Чан, снятие с должности вице-президента без предупреждения, чему тоже мог поспособствовать главный модератор приложения — президент студсовета. Но реальность оказалась суше и болезненнее. В графе контактов, там, где еще утром висел активный диалог с Хёнджином, теперь горела серая, безликая надпись:

«Пользователь заблокировал вас».

      Мир вокруг Феликса на мгновение замер. Этот короткий системный текст ударил под дых сильнее, чем крики в лесу. Это было не просто сообщение — это было окончательное, техническое подтверждение того, что его стерли. Его вырезали из жизни, как ненужный, бракованный фрагмент кода.       Феликс медленно поднял голову. Его взгляд начал блуждать по залу, пока не зацепился за фигуру Хёнджина. Тот сидел на диване в другом конце помещения. Рядом с ним, на удивление многим, расположился Сан. Они не разговаривали — просто сидели плечом к плечу, два альфы, вернувших себе старую, молчаливую связь. Хёнджин смотрел в телефон, лениво потыкивая в экран, его лицо было абсолютно неподвижным, словно вырезанным из мертвого белого мрамора.       Он ни разу не повернул головы в сторону Феликса. Ни разу не позволил своим глазам встретиться с глазами омеги.       И в этот момент внутри Феликса, под наслоениями многотонной, удушающей вины, шевельнулось что-то новое. Резкое. Жгучее.       «Заблокировал?» — эхом отозвалось в его мыслях.       Обида, горькая и несправедливая, начала подниматься в груди, вытесняя смирение.       «Это всё, Хван? Всё, на что тебя хватило после всего, что было? Просто нажать кнопку? Ты спас меня в лесу только для того, чтобы потом картинно вычеркнуть, словно я ошибка в твоем дневнике?»       Феликс сжал телефон так сильно, что корпус жалобно скрипнул. В его глазах, еще красных от недавних слез и бессонной ночи, вспыхнул опасный, лихорадочный блеск. Вина никуда не делась, но теперь она смешалась с яростью брошенного зверя. Если Хёнджин думал, что этим жестом он поставил точку, он ошибался. Это была не точка. Это был вызов.       «Значит, война и правда не закончена... — Феликс почти физически почувствовал, как внутри него что-то окончательно закостенело. — Ты хочешь играть в молчанку? Хорошо. Посмотрим, как долго ты продержишься».       В паре метров от них, у камина, стоял Бан Чан. Он не участвовал в играх. Прислонившись к косяку, президент медленно потягивал сок, и его взгляд, острый и внимательный, перемещался с лихорадочно блестящих глаз Феликса на каменное лицо Хёнджина.       На губах Чана заиграла едва заметная, торжествующая улыбка. Ему не нужно было исключать Хвана. Не нужно было отправлять фотографии. То, что он видел сейчас — это полное, тотальное разрушение связи, которая могла стать для него угрозой, устраивало его гораздо больше. Наблюдать за тем, как двое людей, которые могли бы свергнуть его, теперь искренне ненавидят друг друга, было истинным наслаждением.       Чан слегка приподнял стакан в сторону Феликса, словно салютуя его поражению, и отвернулся. Он победил. И он знал это.

***

Chase Atlantic - Friends       Ночь опустилась на лагерь тяжелым, черным саваном. Хруст по оледенелым тропинкам, от шагов учителей — означавшие начало вечерней проверки. У Феликса было не больше десяти минут до того, как его хватятся в домике, но внутри него бушевал такой пожар, что страх перед выговором казался смешным.       Он нашел его там же, где днем сидел Сан. На самом краю обрыва, где ветер завывал в кронах сосен, напоминая стон раненого зверя. Хёнджин стоял спиной к тропе, глядя в бездонную, черную пропасть. Его фигура казалась высеченной из гранита, чужой и недосягаемой.       — Заблокировал? — голос Феликса разрезал тишину, как лезвие бритвы. Он не подошел, он подлетел к Хёнджину, задыхаясь от ярости, которая была лишь тонкой коркой льда над океаном его отчаяния. — Это всё, на что тебя хватило, Хван? Нажать кнопку в дурацком приложении?       Хёнджин не обернулся. Даже плечом не повел. Это ледяное пренебрежение довело Феликса до белого каления.       — Спас меня в лесу, разыграл благородство перед Чаном, чтобы потом что? — Феликс встал почти вплотную, его слова превращались в пар в морозном воздухе. — Чтобы картинно страдать? Чтобы играть в молчанку и заставлять меня чувствовать себя мертвецом? Ты упиваешься своей святостью, «мученик» Хёнджин? Тебе нравится эта роль?       — Уходи, Ликс, — глухо бросил Хёнджин. Его голос был подобен рокоту камней, катящихся в бездну. — Иди в свою теплую постель к правильным мальчикам.       — Нет! — Феликс схватил его за рукав куртки, с силой дергая на себя. — Посмотри на меня! Скажи это мне в лицо! Ты думаешь, ты лучше Чана? Ты судишь меня, не зная, через какой ад я прошел!       В этот момент что-то в Хёнджине лопнуло. С тихим, гортанным рыком он резко развернулся и впечатал Феликса спиной в ближайшее дерево. Его пальцы, жесткие и сильные, мертвой хваткой впились в торчащий из-под наполовину расстегнутой куртки, воротник толстовки Феликса, сминая ткань и приподнимая омегу на цыпочки.       — Ты хочешь знать, почему я тебя заблокировал?! — проорал Хёнджин прямо ему в лицо. Его глаза, обычно томные и ленивые, сейчас полыхали первобытным огнем. — Потому что я, блять, хочу тебя коснуться! Каждую секунду! Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу этот гребаный пакет на своих ступеньках! Я чувствую, как ты предал меня в тот самый момент, когда я был готов ради пары минут с тобой на всё! — Хёнджин тряхнул его так, что голова Феликса стукнулась о ствол. — Я спас не тебя, Ликс! — его голос сорвался на хриплый крик, полный невыносимой боли. — Я спас то, что я в тебе себе вообразил! Того нежного, честного парня, которого, как я думал, я встретил. Но его нет! Его никогда не было! Ты оказался таким, каким я тебя представлял в самом начале. Даже хуже.       Расстояние между ними сократилось до атомов. Ярость Хёнджина смешалась с его собственным отчаянием, и прежде чем Феликс успел что-то выкрикнуть в ответ, альфа впился в его губы поцелуем.       В этом не было влюбленности. В этом не было нежности. Это была схватка двух израненных зверей. Поцелуй был злым, болезненным, отдающим железом и горечью. Хёнджин кусал его губы, словно хотел вырвать само воспоминание об их взаимных чувствах. Феликс отвечал с той же яростной безнадежностью, вцепляясь в плечи Хвана, пытаясь через эту боль доказать, что он еще жив.       Хёнджин оттолкнул его первым. Так резко, что Феликс едва не упал в снег.       — Между нами всё кончено, — отрезал Хван, тяжело дыша. Его взгляд был ледяным, окончательным.       Феликс почувствовал, как нижнюю губу щиплет. Он вытер ее — на пальцах осталась кровь. Внутри него что-то с треском рухнуло, и на месте вины вырос огромный, черный шип обиды.       — Между нами ничего и не было! — сорвался Феликс на яростный, горький рык. — Ты всё это выдумал! Мы были просто сбоем в системе, Хёнджин!       Хёнджин замер. На мгновение его лицо дрогнуло, словно слова Феликса ударили его в самое сердце, прошив насквозь. Он медленно кивнул, и на его губах появилась страшная, мертвая усмешка.       — Заебись, — прошептал он. — От этого только лучше.       Хван развернулся и зашагал прочь, скрываясь в темноте между соснами. Его шаги стихли мгновенно, оставив Феликса один на один с пропастью.       Омега остался стоять у дерева, чувствуя, как морозный ветер слизывает тихие слезы с его щек. Во рту стоял отчетливый вкус крови — горький и металлический. Соль слез жгла разбитую губу. Он смотрел в пустоту и понимал: всё, что было теплым, всё, что пахло хвоей и чаем, теперь превратилось в прах.       Он остался абсолютно, кристально одиноким. Вкус крови, холодный ветер и бесконечная тьма гор — это было всё, что у него осталось от Хвана Хёнджина.