19 глава. «Фантомные боли»

The xx - Intro       Воскресное солнце, отражающееся от ослепительно белых склонов, казалось Феликсу фальшивым, словно свет софитов в дешевой пьесе. Оказалось, что весь их изматывающий подъем в гору был лишь «педагогическим маневром» студсовета и учителей, на самом деле к лагерю вела отличная асфальтированная дорога с другой стороны гор, по которой сейчас мягко шуршали шины школьных автобусов. Эта деталь добила Феликса. Всё это приключение изначально было сконструировано, чтобы проверить их на прочность, и он эту проверку с треском провалил.       В салоне стоял гул. Ученики, воодушевленные возвращением к цивилизации, громко обсуждали выходные, обменивались фотографиями и строили планы на предновогодние недели. Феликс сидел на том же самом месте, где еще пару дней назад он чувствовал тепло чужого бедра и обжигающее дыхание на своей шее.       Сейчас рядом с ним был Уён. Чон болтал без умолку, пересказывая какие-то сплетни о Минги и ребятах из параллельного класса, но его голос доносился до Феликса словно из-под толщи воды. Вице-президент прислонился лбом к ледяному стеклу. Холод пробирался под кожу, приятно выстужая горький бред в голове. В темном отражении окна, наслоенном на проплывающие мимо ели, он видел Хёнджина.       Хван сидел через несколько пар кресел, на втором ряду. Он выглядел подчеркнуто отстраненным: капюшон толстовки накинут на голову, длинные пальцы методично и нервно теребили завязки на толстовке. Его взгляд был прикован к горизонту, но в нем не было созерцательности — только глухая, звенящая пустота. Рядом с ним Сан, закинув голову на спинку сиденья, спал с приоткрытым ртом. Сидящие позади парни из баскетбольной команды тихо хихикали, наводя камеры телефонов на спящего сокомандника, но Хёнджин даже не шелохнулся, чтобы их осадить. Он словно возвел вокруг себя невидимую стену из колючей проволоки.       Автобус резко подбросило на глубокой кочке. Тело Феликса по инерции качнулось в сторону, и его правая рука неосознанно, ведомая мышечной памятью, метнулась к соседнему сиденью. Пальцы искали знакомую ладонь, искали опору в человеке, который еще вчера был его единственным спасением.       Вместо твердой руки Хёнджина Феликс накрыл ладонь Уёна.       Контакт был мимолетным, но Феликс вздрогнул, словно обжегся. Он резко повернул голову, встречаясь взглядом с Чоном. Уён, который секунду назад азартно что-то доказывал словно Феликс вообще собирался с ним спорить на тему, которую пропускал мимо ушей, внезапно замолчал. Его лисьи глаза, обычно полные лукавства, в мгновение ока стали серьезными и непривычно печальными.       Уён не отстранился. Он мягко перехватил дрожащие пальцы Феликса, на секунду сжав их в поддерживающем жесте.       — Ничего-ничего, вице-президент, — тихо, почти шепотом произнес он, и в этом голосе не было ни капли обычной издевки. — У каждого бывают плохие дни. И плохие люди.       Феликс почувствовал, как к горлу снова подкатывает тот самый удушающий ком. Он быстро отвернулся обратно к окну, боясь, что Уён увидит, как его зрачки начинают дрожать. Понимание Чона было хуже любого оскорбления — оно подтверждало, что его катастрофа видна всем.       В отражении стекла Хёнджин на секунду замер. Его пальцы перестали терзать завязку капюшона. Он не повернулся, но Феликс был готов поклясться, что Хван почувствовал этот момент. Почувствовал, как Феликс искал его руку и не нашел.       Автобус продолжал спускаться в город, увозя их в мир тестов, рейтингов и масок, но оглушающая тишина внутри Феликса становилась только громче с каждым километром пути.       Холодный воздух парковки у школы «Чхонсан» после прогретого автобуса показался Феликсу ледяным душем, который не бодрил, а заставлял еще сильнее втянуть голову в плечи. Он надеялся проскользнуть к выходу незамеченным, спрятаться за спинами учеников, но судьба в этот день была к нему беспощадна.       Прямо посреди рядов глянцевых Майбахов, Бентли и черных тонированных внедорожников с личными водителями, стоял их семейный пикап. Ржавый, тарахтящий раритет Минхо выглядел здесь как старый рабочий ботинок, брошенный на витрине ювелирного магазина.       — О боже, — выдохнул Ёсан, поправляя рюкзак, когда подошел к старшему брату из автобуса, где ехал его класс.       Их родители, Минхо и Джисон, стояли рядом с машиной и радостно махали руками. Феликс почувствовал, как по затылку пробежал холодок — он кожей ощущал насмешливые взгляды одноклассников, которые оборачивались на омег с едкими смешками в глазах. Феликс поглубже натянул капюшон на шапку, мечтая провалиться сквозь асфальт, в то время как Ёсан стоял с непокрытой головой, подставляя лицо холодному декабрьскому ветру.       — Ну что, как поездка? Сильно хулиганили? — папа буквально светился, когда сыновья подошли ближе. Его голос, звонкий и домашний, так дико резонировал с элитой тишиной парковки.       — Очень, — буркнул Ёсан, пытаясь отвлечь отца от разглядывания его отсутствующей шапки. — Мы так хулиганили, что ни на что другое времени не оставалось. Даже фоток нет почти... одни горы, горы и снова горы.       Минхо довольно усмехнулся, открывая дверь тарахтящего пикапа, из недр которого вырвалось плотное облако запаха бензина, старой кожи и машинного масла. Даже ёлочка на зеркале явно проигрывала эту битву.       — Ну и хорошо, — подытожил отец, усаживаясь за руль. — Значит, на всяких там альф времени точно не осталось.       Феликс шумно вздохнул. Эти слова отца, сказанные в шутку, отозвались внутри него физической болью. Он уже занес ногу, чтобы сесть в салон, но какая-то неведомая сила заставила его обернуться.       Он наткнулся на Хёнджина. Альфа стоял у длинного угольно-черного Майбаха в нескольких метрах от них. Водитель в фуражке уже открыл перед ним дверь, но Хёнджин не спешил заходить. Он стоял, прислонившись к лакированному боку машины, и курил. Капюшон его толстовки слетел, обнажая растрепанные ветром осветленные пряди, которые лезли в глаза, но он их не убирал.       Хёнджин смотрел прямо на Феликса. Это был нечитаемый, тяжелый взгляд сквозь ржавый пикап, сквозь суету парковки. В этом взгляде была вся соль их последней ссоры, весь лед их разрыва. Казалось, время застыло: ржавчина против глянца, бензин против дорогого парфюма, их общее «вчера» против этого невыносимого одинокого «сегодня».       — Феликс, ну холодно же! Не май месяц на дворе, — голос Джисона из салона заставил его вздрогнуть. Минхо нетерпеливо завел мотор, и пикап отозвался утробным скрежетом.       Феликс с трудом оторвал взгляд от Хёнджина и захлопнул дверь, отсекая себя от холодного мира.       Машина тронулась, медленно выезжая из строя представительских тачек. Минхо поправил зеркало, чтобы видеть лица детей, и в его глазах блеснуло подозрение.       — Ну, как прошли выходные-то? — спросил он, выруливая на главную дорогу. — А то молчите оба. Хмурые какие-то...       Джисон обернулся с переднего сиденья, внимательно вглядываясь в бледное лицо старшего сына. Феликс не собирался разговаривать. Он чувствовал, что если откроет рот, то вместо слов из него вырвется крик.       Заметив состояние брата, Ёсан мгновенно перехватил инициативу, забалтывая родителей.       — Да я этого Уёна десять раз в монополии с голым задом оставил! — начал он громко, активно жестикулируя. — А еще у нас был хайкинг в гору, огромный костер, мы жарили маршмеллоу...       Пока Ёсан перетягивал одеяло разговора на себя, спасая Феликса от допроса, старший омега дрожащими пальцами разблокировал телефон. Он вошел в «Эфос», в тайне надеясь на чудо. Но экран был неумолим.

«Пользователь заблокировал вас».

      Серая системная надпись в диалоге с Хёнджином висела там как надгробная плита. Феликс закрыл глаза, прижимаясь лбом к холодному стеклу двери. Пикап трясло на каждой кочке, запах масла душил, а уведомление в телефоне жгло глаза сильнее, чем морозный ветер на парковке.       Дом встретил Феликса привычными звуками: уютным поскрипыванием, мурчанием сонного Суни на диване, доносящимся с кухни запахом домашнего ужина и негромким гулом телевизора. Но для него этот уют превратился в тесную клетку. Едва переступив порог, он, не оборачиваясь, бросил короткое «я у себя» и почти бегом поднялся на второй этаж.       В своей комнате он первым делом подошел к окну. Сердце предательски замерло в ожидании. Феликс потянулся к шторам, надеясь, против всякой логики, против здравого смысла, увидеть там, напротив, знакомый силуэт или белый прямоугольник тетрадного листа с размашистым, наглым почерком.       Но окно Хёнджина встретило его мертвой пустотой. Плотные темные шторы были задернуты так туго, словно дом напротив решил навсегда ослепнуть. Никаких рисунков, флирта на грани, никаких «Ты сегодня выглядишь как ботан». Просто безмолвная стена.       Феликс с силой задернул свои занавески, погружая комнату в душный полумрак.       Он сел за стол, раскрыл учебник химии и попытался сосредоточиться. Контрольная на этой неделе была решающей, химик не прощал ошибок, а Феликс не мог позволить своей успеваемости опуститься, он был лучшим в параллели выпускников. Стипендиат. Вице-президент студсовета. Он должен быть идеальным хотя бы в учебе, раз личная жизнь трещит по швам.       «Валентность... электронная конфигурация...» — слова казались бессмысленным набором символов. Строчки плыли, извиваясь, как черные змеи, и перед глазами вместо формул упорно вставало лицо Хёнджина в лесу, его перекошенные от боли губы и ледяной взгляд.       Не выдержав, Феликс отодвинул учебник и дрожащими руками достал из рюкзака те самые шерстяные носки с цыплятами.       Они выглядели нелепо в его аккуратной, стерильной комнате. Феликс медленно разгладил на них короткие шерстыне ворсинки на вышитых цыплятах. Это тепло, которое Хёнджин вложил в этот подарок, заботясь о его замерзших ногах, теперь казалось издевательством.       «Пусть лучше бы он меня ударил, — пронеслось в голове горькое осознание. — Пусть бы ударил, унизил при всех, как раньше. Что угодно, только бы не эта тишина. Только бы не этот серый вакуум».       Без их войны, без этих опасных искр, без вечного ожидания подвоха или поцелуя, жизнь Феликса мгновенно превратилась в серую пыль. Он понял, что всё это время он не просто боролся с Хёнджином — он им дышал.       Внезапно на столе завибрировал телефон. Феликс дернулся так резко, что стул жалобно скрипнул по полу. Сердце подскочило к самому горлу.       «Разблокировал? Неужели написал?»       Он схватил гаджет, почти роняя его, но на экране высветилось уведомление от Чана. Групповой чат студсовета в «Эфос». «Завтра в 15:00 собрание. Обсуждаем план на предновогоднюю неделю и отчеты по поездке для совета попечителей. Вице-президент, подготовь списки нарушителей».       Разочарование было таким острым, что Феликса физически затошнило. Он несколько секунд смотрел на сообщение, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла. Чан снова напоминал о его обязанностях, о его «идеальности», которая теперь казалась гнилой изнутри.       Снова вибрация. Снова Чан. И снова.       Феликс судорожно нажал на боковую кнопку, переводя телефон в беззвучный режим. Он отшвырнул устройство на кровать, подальше от себя. Эта слабая, умирающая надежда на сообщение от Хёнджина убивала его медленнее, но вернее, чем любая ярость альфы. Он зарылся лицом в ладони, чувствуя, как тишина в комнате становится невыносимо громкой.

***

The Neighbourhood - U&I       Понедельник в «Чхонсан» ворвался в жизнь Феликса звоном колокольчиков и запахом искусственной хвои. До Рождества оставалось всего две недели, и школа, подчиняясь ежегодному ритуалу, начала преображаться: на перилах лестниц появились гирлянды, в холле устанавливали огромную ель, а на экранах в коридорах помимо каждый час обновляющегося рейтинга баллов, замелькали объявления о предстоящих итоговых тестах. Эта суета казалась Феликсу карнавалом на костях — ярким, шумным и бесконечно фальшивым.       Едва переступив порог школы, Феликс почувствовал, как его накрывает паранойя. Он шел по коридору, сжимая лямку рюкзака, и его взгляд против воли метался по лицам учеников. Он искал Хёнджина. Искал его небрежную походку, его осветленные пряди, его привычку стоять, прислонившись к стене с видом скучающего бога.       Проходя мимо шкафчика №142 — шкафчика Хвана, Феликс на секунду замер. Ему показалось, что за углом, в рекреации, раздался знакомый чуть хрипловатый смех. Сердце Феликса сделало кульбит, ударив в ребра, и он резко обернулся, едва не сбив десятиклассника. Но там была лишь группа парней из футбольной команды. Хвана не было.       «Он повсюду и нигде», — пронеслось в голове горькое осознание. Хёнджин не просто заблокировал его в приложении, он заполнил собой всё пространство школы, превратив каждый угол в напоминание о том, чего Феликс лишился.       Ближе к обеду Феликс зашел в школьную библиотеку. Ему нужно было сдать стопку тяжелых справочников, которые он брал для подготовки отчета студсовета. В библиотеке стояла гулкая, пыльная тишина, нарушаемая лишь шорохом страниц и далеким скрипом стремянки.       Он шел между высокими стеллажами в самом дальнем секторе, когда это случилось.       Хёнджин вышел из-за поворота внезапно. Он был в школьном пиджаке, накинутом поверх рубашки с красным галстуком, и выглядел пугающе безупречно. Феликс замер, прижимая справочники к груди так сильно, что твердые переплеты впились в ребра. Воздух между ними мгновенно наэлектризовался, став густым и тягучим, словно патока. Их буквально «магнитило» друг к другу — та самая физика, которую не объяснишь учебниками, тянула их столкнуться плечами, сократить эти несчастные полметра.       Хёнджин не остановился. Он продолжал идти, но его шаг замедлился до едва уловимого ритма.       Внутренний монолог Хёнджина превратился в хаос. Глядя на Феликса, он видел не «предателя-вице-президента» или «стипендиата Ноль-Девять». В памяти вспыхнул кадр из собственного дома: полумрак комнаты, окрашенный в синий неон, тихий шепот и то, как Феликс сам, добровольно, потянулся к нему за поцелуем. Хёнджин скользнул взглядом по губам омеги — тем самым, которые он кусал до крови в лесу, и почувствовал, как по позвоночнику пробежал разряд. В штанах стало невыносимо тесно, тело предательски отозвалось на близость Феликса, требуя прижать его к этому самому стеллажу, запустить руки под школьную рубашку и вытрясти из него дух.       Но стоило Хёнджину поравняться с омегой, как в сознании, словно кадр из фильма ужасов, всплыл белый пакет на пороге. Тот самый порошок, который должен был его уничтожить.       Это подействовало как ледяная пощечина. Желание мгновенно сменилось ядовитой горечью.       Хёнджин даже не повернул головы. Он прошел мимо, едва не задев плечом стопку справочников в толстых грубых переплетах в руках Феликса. Запах его парфюма смешанный с природным запахом — терпкий, с нотками кожи дерева и металла, накрыл омегу волной, заставляя зажмуриться от боли.       Феликс стоял неподвижно, пока звук шагов Хвана не затих в глубине библиотеки. Его руки дрожали, и справочники, которые он так старательно нес, едва не посыпались на пол. Он был один среди бесконечных полок, а в ушах всё еще стоял шум собственного пульса, который бился в ритм с шагами человека, ставшего для него самым близким врагом.       На уроке корейской литературы, тихий голос учителя монотонно разрезал вязкую тишину класса, в которой отчетливо слышалось лишь поскрипывание мела и мерное тиканье настенных часов. Тема урока — классическая трагедия о предательстве и любви, ложилась на плечи Феликса раскаленным свинцом. Каждое слово учителя казалось камнем, брошенным лично в его огород.       Феликс сидел на втором ряду, неестественно прямо держа спину, словно на перемене проглотил стальный штырь. Он чувствовал этот взгляд. Тяжелый, обжигающий затылок, он прошивал его насквозь, заставляя мелкие волоски на шее вставать дыбом. Хёнджин сидел по диагонали позади, у самого окна, и Феликс кожей ощущал от него взгляд.       Хёнджин не слушал учителя. Его учебник лежал закрытым, а взгляд был прикован к одной-единственной точке — светлой, почти прозрачной коже на затылке Феликса, контрастирующей с угольными волосами. Отсюда ему были видны крошечные созвездия родинок на шее омеги, которые он еще недавно хотел пересчитать губами. Сейчас же внутри Хвана закипала опасная смесь из нерастраченной нежности и ядовитой ярости.       «Тонкая... такая хрупкая шея», — думал Хёнджин, и его пальцы непроизвольно сжались в кулак под партой. Ему хотелось сорваться с места, преодолеть эти несколько метров и схватить Феликса за эту самую шею. Притянуть к себе, чувствуя, как бьется испуганный пульс под ладонью. То ли для того, чтобы впиться в его губы до боли, до крика, заставляя забыть обо всем, то ли для того, чтобы просто задушить эту невыносимую обиду, которая выжигала всё живое в груди. Он ненавидел Феликса за его слабость и обожал за то, что тот всё еще пахнет снегом и горным лесом даже в этом душном кабинете.       Феликс в это время пытался делать вид, что записывает лекцию. Его ручка лихорадочно бегала по полям тетради, но вместо тезисов о «высокой трагедии» на бумаге проступали рваные, острые линии. Сначала это был просто хаотичный узор, но постепенно, повинуясь какому-то болезненному инстинкту, линии начали складываться в знакомый силуэт. Прямой нос, дерзкий изгиб пухлых губ, вечно прищуренные лисьи глаза.       Хёнджин. Снова он. Даже здесь, в тетради по литературе.       Феликс замер, глядя на получившийся набросок. В груди болезненно кольнуло — осознание того, насколько глубоко этот человек пророс в его мысли, испугало его больше, чем угрозы Чана. Внезапный приступ стыда и ненависти к самому себе заставил его пальцы судорожно сжать ручку.       Он начал зачеркивать рисунок. Сначала осторожно, а затем всё более яростно, нанося резкие, жирные штрихи поверх лица Хвана. Чернила заливали бумагу, но Феликсу этого было мало. Он хотел стереть его из памяти, из сердца, из этой школы. Ручка с хрустом прорвала тонкий лист, оставляя рваную дыру на месте, где только что были глаза альфы. Феликс вздрогнул, осознав, что наделал, и быстро накрыл тетрадь ладонями, пряча свое маленькое безумие от случайных взглядов.       — Предательство — это не конец истории, — донесся до них голос учителя, — это лишь момент, когда маски сброшены и герои видят друг друга под давлением обстоятельств.       Хёнджин у окна горько усмехнулся про себя, переводя взгляд на падающий за стеклом снег, который сразу таял. Феликс же почувствовал, как по его позвоночнику стекает холодная капля пота. Маски были сброшены. И то, что они увидели под ними, оказалось слишком болезненным, чтобы продолжать делать вид, что они просто одноклассники.       Гул сотен голосов в школьной столовой на обеденном перерыве смешивался со звоном столовых приборов и запахом свежей выпечки, но над всем этим царила незримая аура контрольной недели и сопутствующего её мандража. Ученики, не отрываясь от тарелок, читали конспекты; кто-то лихорадочно шептал формулы, уткнувшись в учебник физики.       Феликс сидел за длинным столом студсовета, вяло ковыряя палочками в салате. Он не съел ни кусочка. Ёсан сидел напротив, бросая на брата обеспокоенные взгляды, но не решаясь заговорить при всех. Чан, восседавший во главе стола как истинный монарх, вел непринужденную беседу с секретарем Юнхо, но его острый взгляд постоянно возвращался к Феликсу.       Президент видел всё, и темные круги под глазами вице-президента, и то, как его плечи поникли, словно на них давил невидимый груз. Феликс «погас». Искра, которая делала его живым и опасным, исчезла, оставив лишь послушную оболочку. И Чану это чертовски нравилось.       — Ты сегодня совсем ничего не ешь, Ликс, — голос Чана прозвучал мягко, но в этой мягкости слышался скрежет стали.       Он медленно поднялся со своего места, взяв пустой поднос с обедом и обошел стол. Подойдя к Феликсу со спины, Чан демонстративно, властно положил широкую ладонь одной руки ему на плечо, а второй продолжал удерживать поднос. Пальцы альфы слегка сжались, сминая ткань школьного пиджака. Феликс вздрогнул — мелко, почти незаметно для окружающих, но Чан почувствовал эту дрожь под ладонью и самодовольно усмехнулся.       — Ты отлично справился с отчетом по поездке, — промурлыкал Чан, наклоняясь к самому уху Феликса, так чтобы его слова слышали те, кто сидел за соседними столами. — Видишь, как полезно вовремя избавляться от мусора в своей жизни? Сразу дышится легче, когда рядом нет... лишних людей.       Феликс застыл, боясь пошевелиться. От Чана пахло дорогим парфюмом — холодным, цитрусовым, совершенно чужим. Это прикосновение было клеймом, публичным заявлением о собственности. Омега невольно поднял глаза и встретился взглядом с Хёнджином.       Хван сидел за соседним столом, всего в паре метров. Его обед был забыт. Хёнджин смотрел прямо на руку Чана, лежащую на плече Феликса, и его лицо медленно наливалось мрачной, грозовой синевой. Пальцы альфы сжимали металлическую ложку так сильно, что костяшки побелели и стали острыми.       Сан, сидевший рядом с Хёнджином, от неожиданности дернул бровями вверх. Он перевел взгляд с согнутого под невероятным углом черенка ложки в руке друга на его искаженное яростью лицо. Сан никогда не видел Хвана таким — он выглядел как хищник, у которого на глазах трогают его добычу. В этом моменте не осталось ни капли той ледяной отстраненности, которую Хёнджин напускал на себя все утро.       Хван не просто злился. Он горел. Каждое слово Чана, каждое его движение по отношению к Феликсу било по натянутым нервам Хёнджина, заставляя его внутреннее «я» выть от желания перемахнуть через стол в яростном прыжке и вцепиться президенту в глотку.       Феликс видел эту борьбу. Он видел согнутую ложку и бешеный огонь в глазах Хёнджина, и на долю секунды в его груди вспыхнула слабая, болезненная надежда:       «Ему не плевать. Он всё еще чувствует. Он всё еще считает меня своим».       Чан, заметив эту немую дуэль взглядов, лишь сильнее сжал плечо Феликса, почти впиваясь пальцами в ключицу.       — Иди в класс, Ликс. Отдохни немного. Ты мне нужен в форме, — бросил он, напоследок погладив омегу по плечу, прежде чем убрать руку.       Чан отошел, сияя победной улыбкой, а Хёнджин с глухим стуком бросил испорченную ложку на поднос. Он резко встал, заставив стул жалобно скрипнуть по кафелю, и, не глядя на Сана, быстрым шагом направился к выходу. Его плечи были напряжены так, словно он нес на себе невидимую скалу.       Феликс остался сидеть, чувствуя, как место, где лежала рука Чана, горит, а сердце невыносимо и остро желает броситься вслед за Хёнджином.

***

      Послеурочное время в «Чхонсан» всегда пахло мелом, дорогим деревом кабинетов и амбициями. В кабинете студсовета воцарилась та самая деловая, почти стерильная атмосфера, которую Феликс обычно находил успокаивающей. Но сегодня кожаные кресла казались жесткими, а свет ламп — слишком резким.       За длинным полированным столом собралась верхушка школы. Секретарь Юнхо, статный выпускник с безупречной осанкой, зачитывал отчеты. Его голос звучал монотонно, подбивая итоги поездки в горы.       — …по результатам хайкинга и социального взаимодействия двое учеников из «нулевого» сектора поднялись в рейтинге и больше не нуждаются в обязательном кураторстве, — Юнхо поправил очки. — Также зафиксировано снижение случаев открытого буллинга. Руководство школы и попечители удовлетворены дисциплинарными показателями.       Феликс слушал, уставившись в свой планшет. Тот самый, с которым упал в бассейн. Благо, Феликс смог его высушить, тот оказался влагопрочным, хоть и немного стал глючить в последнее время.       «Дисциплинарные показатели». Как красиво школа называла войну, которая чуть не уничтожила нескольких человек в заснеженном лесу.       — Спасибо, Юнхо, — голос Бан Чана заставил всех присутствующих выпрямиться. Президент сидел во главе стола, вертя в пальцах дорогую ручку с гравировкой. На его пухлых губах играла легкая, почти отеческая улыбка, которая у Феликса теперь вызывала лишь фантомную боль в плече. — Перейдем к самому приятному, — продолжил Чан. — До Рождества две недели. Традиция «Чхонсан» неизменна: подготовка к главному зимнему балу. Коридоры и лестницы уже в огнях, но сердце праздника — актовый зал, всё еще пуст. В этом году завхоз подготовил довольно амбициозный проект с подвесными конструкциями и живой хвоей. — Чан сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. — Работа тяжелая и грязная. Поэтому, согласно нашему уставу, к украшению зала привлекаются те, кто имеет дисциплинарные взыскания за семестр. Это их шанс отработать долги перед школой. В списке наши обожаемые — Чхве Сан, Хван Хёнджин и еще несколько человек из спортивного крыла.       При упоминании имени Хёнджина сердце Феликса пропустило удар. Он почувствовал, как ладони мгновенно стали влажными.       — Естественно, за этой толпой нужен глаз да глаз, — Чан перевел взгляд на Феликса, и его глаза хищно сузились. — Ликс, я не могу доверить это дело никому другому. Ты — мой вице-президент, моя правая рука, ты олицетворяешь порядок. Я назначаю тебя ответственным. Ты будешь курировать процесс, следить за выполнением чертежей завхоза и, что самое важное, присматривать за нашими... хулиганами. Чтобы они работали, а не прохлаждались.       В зале повисла тишина. Все понимали, что это не просто поручение — это изощренная пытка. Поставить Феликса надзирателем над человеком, который его ненавидит, это был венец издевательств Чана.       Феликс медленно поднял голову. Он видел, как Чан упивается этим моментом, как он ждет протеста или страха. Но Феликс лишь глубоко, надтреснуто вздохнул. Он сам выбрал этот путь, когда принял значок из рук Чана. Теперь это была его ноша.       — Я всё понял, Чан, — голос Феликса был ровным, почти бесцветным. — Списки материалов у завхоза, графики отработок у секретаря. Я приступлю к надзору завтра после уроков.       — Прекрасно, — Чан довольно кивнул, и его ручка снова затанцевала между пальцами. — Я знал, что на тебя можно положиться. Юнхо, переходи к вопросу о закупке праздничных фуршетных наборов.       Собрание потекло дальше, зашуршали бумаги, зазвучали цифры, но Феликс больше не слышал ни слова. Он думал о том, что завтра ему придется стоять в пустом гулком зале и часами смотреть, как Хёнджин выполняет его указания. Смотреть на его спину, на его руки, чувствовать его ярость на расстоянии вытянутой руки и не иметь возможности даже просто извиниться.       Это будет не подготовка к балу. Это будет добровольный выход на эшафот.

***

      На следующий день гулкий актовый зал пах сырой хвоей и пылью. Огромные коробки с гирляндами, искусственным снегом и тяжелыми стеклянными шарами были разбросаны по полу, как обломки кораблекрушения. Высокие стремянки упирались в потолок, а по залу эхом разносились ленивые голоса хулиганов.       Феликс стоял в центре этого хаоса, сжимая в руках планшет с чертежами завхоза. Его пальцы, побелевшие от напряжения, то и дело поправляли воротничок рубашки, который, казалось, душил его. Он чувствовал себя дрессировщиком в клетке с тиграми, которые только и ждали момента, чтобы перегрызть ему горло.       — Так... — Феликс откашлялся, пытаясь придать голосу ту самую стальную уверенность, которой требовал Чан. — Сан, ты со своей группой вешаешь гирлянды по периметру балкона. Хёнджин... ты... ты отвечаешь за центральную люстру и монтаж еловых лап.       На имени Хвана голос Феликса предательски дрогнул, сорвавшись на едва слышный сип. Он уткнулся в планшет, делая вид, что сверяется со списком, хотя буквы расплывались перед глазами в сплошное серое пятно.       Шаги за спиной были бесшумными, хищными. Феликс не успел обернуться, как почувствовал затылком чужое тепло. Хёнджин возник рядом, как грозовая туча. Его рука — длинные пальцы, выступающие вены, знакомый запах дерева и металла, легла поверх ладони Феликса, перехватывая край планшета.       — У тебя голос дрожит, вице-президент, — прошептал Хван прямо в ухо Феликсу. Горячее дыхание обожгло кожу, заставляя омегу окаменеть. Голос Хёнджина был низким, пропитанным ядом и какой-то пугающей, болезненной близостью. — Что такое? Слишком много кофе перед контрольной? Или совесть спать не дает, ворочается под ребрами?       Феликс резко дернулся, вырывая планшет, и обернулся. Его глаза сверкнули тем самым огнем, который когда-то зажегся между ними в бассейне.       — Моя совесть — не твоя забота, Хван, — огрызнулся он, чувствуя, как щеки обжигает лихорадочный румянец. — Твоя забота — чертова люстра. Иди и работай, пока я не вписал тебе еще пару часов отработки за саботаж.       Между ними на секунду повисла та самая искра — яростная, живая, электрическая. Это была не ненависть, а нечто гораздо более сложное: зависимость, которую они оба презирали. Хёнджин сузил глаза, глядя на болячку на губе Феликса — след их яростного поцелуя в горах, и его челюсть заметно сжалась.       — Эй, Хван! — крикнул Сан с верхушки стремянки, перекидывая через плечо моток светящихся огней. — Хватит сверлить его взглядом, ты в нем дыру прожжешь. Нам еще полвечера здесь торчать, если ты не начнешь двигаться.       Хёнджин резко отвернулся от Феликса, бросив на него последний, уничтожающий взгляд.       — Мне плевать на него, Сан. Занимайся своими лампочками, — бросил он, подхватывая тяжелую коробку с украшениями.       Но стоило Феликсу в другом конце зала громко позвать одного из парней, как руки Хёнджина дрогнули. Коробка выскользнула из пальцев, с грохотом рухнув на паркет. Стеклянные шары внутри жалобно звякнули, пара из них разлетелась вдребезги. Хван замер, глядя на осколки, и его плечи напряглись так, словно он готов был взорваться.       Сан спустился на пару ступеней вниз и посмотрел на друга. Его взгляд больше не был насмешливым.       — Знаешь, Хван, — негромко произнес Сан, глядя, как Феликс судорожно записывает что-то в планшет, стараясь не смотреть в их сторону. — Ты можешь злиться сколько угодно. Можешь играть в великого инквизитора. Но посмотри на него. — Сан кивнул в сторону вице-президента. — Он выглядит так, будто с него заживо содрали кожу. И сделал это не Чан со своими приказами, а ты — своим молчанием. Ты его медленно убиваешь.       Хёнджин ничего не ответил. Он медленно опустился на корточки, собирая осколки разбитых шаров голыми руками. Острый край стекла полоснул его по пальцу, выступила капля крови, но он даже не поморщился. Он смотрел на свои руки и понимал, что Сан прав. Но признать это — значило сдаться. А Хван Хёнджин не умел сдаваться, даже когда его собственное сердце кровоточило так же сильно, как порезанный палец.

***

      Вечер пятницы накрыл «Чхонсан» легким, снежным одеялом. Снег почему-то не таял, и от этого за окном царила сказочная атмосфера. Феликс отпросился на работе на эти две недели, зарюхиваясь в подготовке к контрольным, учебе, репетиторах, своих мыслях и делах студсовета, которые никак нельзя было отложить на потом. Школа почти опустела, лишь в окнах студсовета горел тусклый свет — Феликс до последнего выверял списки на Рождественский бал, пытаясь завалить себя цифрами и именами, чтобы не оставить в голове места для одного конкретного лица. Но цифры не спасали.       Около восьми вечера, когда зрение уже окончательно расплывалось, Феликс вспомнил о журналах посещаемости секций, которые нужно было занести в тренерскую в спортивном крыле.       Коридоры спортивного блока встретили его гулкой, пугающей тишиной и запахом хлорки из бассейна. Но стоило ему толкнуть тяжелую дверь основного зала, как тишину разорвал оглушительный, ритмичный грохот.       Бам. Бам. Бам.       Звук удара баскетбольного мяча о паркет отдавался в самых ребрах. В центре зала, под косым светом одной-единственной работающей панели ламп, метался Хёнджин. Он был один. Тренировка команды закончилась два часа назад, но он продолжал истязать себя. Его черная майка насквозь промокла от пота, прилипнув к лопаткам и мышцам груди и пресса, осветленные волосы, собранные в хвостик на затылке спутались и потемнели, а лицо застыло в маске яростной сосредоточенности.       Хёнджин совершил резкий рывок, подпрыгнул, ударив еще два раза по полу мячом и с такой силой вколотил его в кольцо, что щит жалобно зазвенел. Мяч отскочил, покатившись к ногам замершего в дверях Феликса.       Хван обернулся. Его грудь тяжело вздымалась, по вискам катился пот, а глаза горели недобрым, лихорадочным блеском.       — Ты издеваешься? — голос Хёнджина, охрипший и сорванный, эхом разнесся по пустому залу. Он не пошел за мячом. Он просто стоял, сжимая и разжимая кулаки. — Почему ты не уходишь, Ликс? Почему ты, черт возьми, постоянно перед моими глазами?! В столовой, в актовом зале, в моих гребаных мыслях и даже во снах! Тебе мало того, что ты сделал?       Феликс сжал стопку журналов так, что картон обложки затрещал. Вся неделя — холод автобуса, серая надпись в телефоне, издевательская рука Чана на плече, всё это взорвалось внутри него.       — Потому что я не могу без этого! Как бы ты не хотел этого отрицать! — выпалил Феликс, и его голос сорвался на крик, переходящий в отчаянный хрип. Он сделал шаг вперед, в круг света. — Думаешь, мне легко? Думаешь, я наслаждаюсь этим? Я не могу без тебя, Хёнджин! Даже если ты меня ненавидишь, даже если ты снова хочешь меня уничтожить в этой войне... я не могу дышать в этой школе, если не чувствую, что ты где-то рядом. Пусть злой, пусть презирающий, но со мной!       Слова повисли в тяжелом, пахнущем пылью и резиной воздухе. Они стояли в разных концах зала, два изломанных силуэта, разделенные метрами обиды и недосказанности. Хёнджин смотрел на него так, словно Феликс только что ударил его под дых. Его ярость начала медленно оседать, обнажая под собой ту самую страшную, голодную зависимость, которую он так старательно выжигал тренировками.       Хёнджин сделал один шаг навстречу. Решительный, тяжелый. Казалось, сейчас он преодолеет это расстояние и просто сожмет Феликса в объятиях, ломая кости. Но на полпути он замер. Гордость, окрепшая за неделю тишины, выставила перед ним невидимый барьер. Пакет на ступеньках. Предательство. Чан.       — Уходи, — Хёнджин резко отвернулся, пряча лицо за выбившейся из хвостика челкой. Его плечи дрожали от напряжения. — Просто уйди, Ликс. Пока я не сделал то, о чем мы оба пожалеем.       Феликс стоял еще несколько секунд, глядя на его напряженную спину. Он не стал спорить. Он медленно подошел к старому спортивному козлу у стены, положил на него журналы и, не оглядываясь, пошел к выходу. Звук его шагов затих, и тяжелая дверь с тихим вздохом закрылась.       Хёнджин, который уже подобрал мяч и встал в стойку, чтобы продолжить игру со своим гневом, внезапно обмяк. Он выпрямился, держа мяч перед собой, а потом просто... уронил голову на него. Резиновая, шершавая поверхность мяча, пропахшая пылью спортзала, уперлась ему в лоб.       — Блять... — выдохнул он в пустоту, и этот звук был полон такой невыносимой муки, какой не было ни в одном его крике. — Блять, блять... Да что ты со мной делаешь, Ли Феликс?       Он закрыл глаза, чувствуя, как бешено колотится сердце. Желание понять, почему омега это сделал, почему он плакал в лесу и почему сейчас пришел сюда, впервые стало сильнее, чем желание наказать. Гордость еще удерживала его на месте, но трещина в его броне стала такой глубокой, что сквозь нее уже начинало пробиваться тепло.