20 глава. «Последний мост»

The Neighbourhood — A Little Death              Понедельник ворвался в сознание Феликса резким, дребезжащим звуком будильника, который казался ударом молота по наковальне. Он не проснулся — он просто вынырнул из вязкого, безрадостного полузабытия, в котором провел остаток ночи после того, как в окне напротив погас свет. В комнате было серо и неуютно, в груди колыхалась привычная за неделю пустота, но рука сама, повинуясь инстинкту, дернулась к тумбочке.       Пальцы коснулись холодного корпуса телефона. Экран вспыхнул, ослепляя. Феликс зашел в «Эфос», затаив дыхание, и мир вокруг него на секунду перестал вращаться.       Серый баннер «Пользователь заблокировал вас», который целую неделю был его личным надгробием, исчез. Личка с Хёнджином была чиста и пуста, но в углу горела маленькая, издевательски яркая зеленая точка.

В сети.

      Сердце сделало кувырок и пустилось вскачь. Хёнджин не написал «привет», не прислал язвительный мем, не лайкнул ни одной фотографии. Он просто... присутствовал. Это ощущалось хуже, чем глухая блокировка. Это было похоже на то, как если бы Хван распахнул дверь в свою спальню, позволил Феликсу стоять на пороге, но запретил входить, обдав ледяным сквозняком. Состояние подвешенности мгновенно сделало Феликса уязвимым: он понял, что теперь каждое уведомление будет заставлять его вздрагивать, а фантомные вибрации в кармане станут его личным проклятием на весь день.       Феликс сбросил одеяло и подошел к окну. Шторы напротив больше не закрывали обзор — Хёнджин тоже был на ногах. Ликс замер, наблюдая, как альфа мечется по комнате. Хван был в одних боксерах, на которые он тут же принялся натягивать форменные брюки. Его светлые волосы путались, падая на лицо, в зубах была зажата сигарета, а створка его окна была приоткрыта. Феликс невольно задумался: неужели его идеальные родители настолько слепы, что не чувствуют запах табака в доме? Или они просто привыкли делать вид, что их «инвестиция» не имеет изъянов?       Словно в ответ на вызов, Феликс тоже толкнул свое окно. Он стоял прямо перед рамой, босой, в одних широких пижамных штанах. Без футболки его тело казалось хрупким и бледным под холодным утренним светом: плоская грудь, ровные линии ключиц и живот с едва заметными полосками пресса.       Хёнджин, словно почувствовав чужой взгляд, резко вскинул голову. Он замер, даже не потрудившись застегнуть пояс и ширинку брюк. Сигарета чуть накренилась в уголке губ, а над поясом штанов отчетливо виднелась резинка тугих боксеров. Гляделки длились вечность — смесь вызова, тактильного голода и невысказанных слов. Феликс сдался первым. Он резко отвернулся, чувствуя, как щеки обдает жаром, и выскочил из комнаты, стремясь скрыться в ванной.       Но ванная была занята.       Феликс дернул ручку раз, другой, и в отчаянии прижался лбом к двери, колотя по ней кулаком.       — Ёсан-а! Давай быстрее! Ты тут не один! — крикнул он, чувствуя, как раздражение закипает внутри.       — А меньше дрыхнуть надо! — донесся из-за двери приглушенный, фыркающий голос младшего. Послышался шум слива, а затем звонкое журчание крана. — Подожди, я скоро. Чищу зубы.       — Маленький засранец... — прошипел Феликс, сжимая челюсти и снова ударяя ладонью в дверь.       — Мальчики, не ссорьтесь, — раздался спокойный голос Минхо. Отец вышел из родительской спальни, на ходу натягивая через голову тяжелый свитер. Он выглядел сонным, но, как всегда, основательным. — Ванная на первом этаже свободна, Ликс. Иди туда, пока Ёсан не решил там поселиться.       Феликс, не тратя времени на споры, юркнул мимо отца к лестнице, едва не задев его плечом. Минхо проводил старшего сына взглядом и тяжело вздохнул, поправляя высокий воротник свитера.       — Оболтусы, — фыркнул он, качая головой. — Скорее бы каникулы... хоть по утрам тихо будет.       Когда через полчаса Феликс, наконец, спустился на первый этаж одетым, Ёсан уже нетерпеливо притоптывал у двери, закидывая рюкзак на плечо. В последнее время в их отношениях появилась эта молчаливая солидарность — они стали выходить в школу вместе, словно создавая свой маленький оборонительный редут против внешнего мира.       Из кухни вышел Джисон, и за ним шлейфом потянулся густой, дразнящий аромат свежемолотого кофе. У Феликса от этого запаха на мгновение скрутило пустой желудок — не то от голода, не то от нервного предвкушения учебного дня.       — Так, партизаны, — Джисон опёрся о дверной косяк, вытирая руки полотенцем. — Пора ставить елку. В этом году мы затянули. Кто во сколько будет дома? Хочу, чтобы как обычно — новогодние комедии, какао, все вместе.       Ёсан, поправляя шарф, отозвался первым:       — Я буду после обеда. Факультативов нет, в студсовете затишье. Я свободен как птица в поле.       Джисон перевёл выжидающий, чуть прищуренный взгляд на старшего сына. Феликс в этот момент как раз выпрямился, застегивая куртку поверх школьного пиджака. Он отвел глаза, разглядывая шнурки своих кроссовок.       — Не знаю, пап. Наверное, буду поздно. Я ответственный за актовый зал, нужно всё доделать до пятницы, иначе Чан меня живьем съест.       Джисон недовольно упёр руки в боки, и в его взгляде промелькнуло родительское раздражение, смешанное с тревогой.       — В школе ты, значит, наряжаешь, а на домашние традиции времени нет? Ты всю неделю приходишь за полночь, Ликс. Ты вице-президент, а не раб на плантации.       Феликс натянул шапку почти до самых бровей, пряча взгляд.       — В этой чертовой системе, пап, это почти одно и то же, — глухо бросил он. — Начинайте без меня... Правда, не ждите.       Джисон что-то недовольно пробурчал вслед про «молодежь, которой насрать на семейные ценности», но Ёсан уже потянул брата за рукав к выходу.       — Мы ушли! — крикнул младший, и они вышли на морозное крыльцо.       В ту же секунду, словно по инерции, хлопнула входная дверь соседнего дома. У ворот дома Хванов уже мягко, почти неслышно урчал вороной Майбах, выпуская из выхлопных труб облака сизого пара. Из дома вышел Хёнджин. Он выглядел безупречно и отстраненно, но, едва ступив на дорожку, вскинул голову.       Их взгляды встретились в разреженном утреннем воздухе. Это была долгая, нечитаемая дуэль. Хёнджин смотрел тяжело, с той самой смесью вызова и скрытой боли, которую Феликс видел всю прошлую неделю. Ликс замер, забыв, как делать вдох, пока Хван не отвел взгляд и не скрылся за тонированным стеклом автомобиля. Машина плавно тронулась, проплыв мимо братьев, как огромная черная косатка, разрезающая утренний туман.       Ёсан, наблюдавший за этой сценой с ехидным прищуром, дождался, пока машина скроется за поворотом, и хмыкнул.       — Ну и долго еще будут эти ваши гляделки? — он обернулся к брату, когда они дошли до калитки. — Раз уж вы не хотите мириться, то, может, просто потрахаетесь как враги, наконец? И закроете вопрос?       — Ёсан! — Феликс вспыхнул, резко оборачиваясь к брату. В его глазах отразился шок от такой прямолинейности. — Ты что вообще несешь?! И давно ты стал самим собой, а не холодным букой?       Младший лишь глубже спрятал нос в колючий шарф, но ехидная ухмылка всё равно была видна по уголкам глаз.       — О, смотрю, вице-президент снова стал живым человеком? — передразнил брат, — И давно у тебя такая реакция? — Ёсан подтолкнул его плечом. — А ты с темы не слезай. О вас по школе слухи не перестали ходить, если ты не заметил. Кажется, скоро тотализатор откроют, когда вы уже признаете очевидное и начнете встречаться.       Феликс судорожно накинул капюшон поверх шапки, пытаясь скрыться то ли от ледяного ветра, то ли от невыносимо проницательных вопросов брата. Сердце колотилось где-то в горле.       — Отстань, — буркнул он, поправляя лямку рюкзака.       Ускорив шаг, Феликс почти побежал в сторону школы, чувствуя, как слова Ёсана жгут не хуже мороза.       «Потрахаться как враги».       Самое страшное было в том, что эта мысль, дикая и запретная, уже давно пустила корни в его собственном сознании, расцветая темными цветами каждый раз, когда Хёнджин оказывался слишком близко.

***

Chase Atlantic — Swim       Школьные коридоры в этот понедельник казались Феликсу минным полем. После пятничного признания в спортивном зале воздух между ним и Хёнджином окончательно перестал быть просто холодным — он стал взрывоопасным.       Хван сменил тактику, и это было в тысячу раз мучительнее, чем его ледяной игнор. Теперь он не прятался и не отворачивался. Напротив, он словно снова решил заполнить собой всё личное пространство Феликса, превращая каждое столкновение в изощренную пытку. Хёнджин вел себя так, будто между ними не было недели тишины, блокировок в «Эфосе» и слез в горах. Но его молчание теперь не было пустотой — оно стало весомым, давящим инструментом наблюдения.       Это случилось перед вторым уроком. Феликс стоял у своего шкафчика, лихорадочно пытаясь найти учебник истории, когда почувствовал, как по спине пробежала знакомая волна жара. Коридор был широким, ученики обходили вице-президента стороной, но Хёнджин, идущий навстречу в компании Сана, даже не подумал свернуть.       Он прошел так близко, что их плечи столкнулись с глухим звуком. Удар не был сильным, но Феликса качнуло, и он едва не выронил тетради. Кожа под школьным пиджаком мгновенно отозвалась на это мимолетное касание вспышкой электричества. Хван не прошел мимо. Он замер прямо за плечом Феликса, заставляя того вжаться спиной в металлические дверцы шкафчика.       — Осторожнее, вице-президент, — негромко произнес Хёнджин. Его бархатистый голос, прозвучал прямо над ухом Феликса, обжигая кожу. — Ты сегодня как будто ворон считаешь с самого утра.       Феликс замер, боясь пошевелиться. Он чувствовал запах Хёнджина — терпкий аромат табака, дорогого одеколона и морозного утра. Это был запах его личного безумия.       Хёнджин медленно, пугающе буднично поднял руку. Его длинные пальцы коснулись лямки рюкзака Феликса, которая соскользнула с плеча. Он не просто поправил её, он сделал это с томительной медлительностью, намеренно задевая кончиками пальцев чувствительную кожу на шее, прямо за ухом. Феликс вздрогнул, его зрачки расширились, а дыхание сбилось и застряло где-то в гортани.       Хёнджин склонился еще ниже, почти касаясь носом волос Феликса. Он глубоко, демонстративно вдохнул его запах, и на его губах промелькнула едва заметная, хищная усмешка.       — Всё еще пахнешь снегом в горах, — прошептал он так тихо, что услышать мог только Феликс. — Несмотря на всю ту грязь, в которой ты возишься ради Чана.       Хван отстранился, но не ушел. Он заглянул Феликсу прямо в глаза, в упор, изучая его реакцию с холодным любопытством исследователя. В этом взгляде читался немой вопрос:       «Насколько сильно ты меня хочешь, Ликс? На сколько еще тебя хватит, если я буду вот так касаться тебя, не давая ни прощения, ни надежды?»       Феликс чувствовал, как под этим взглядом его воля осыпается пеплом. Хёнджин проверял его на прочность, испытывал границы его выдержки, и Феликс понимал: он проигрывает. Его тянуло к этому альфе вопреки логике, вопреки всему.       — Перестань, — наконец выдавил из себя Феликс, хотя голос его дрожал, предавая своего обладателя.       Хёнджин лишь насмешливо вскинул бровь. Он похлопал Феликса по плечу — жест, который со стороны выглядел как дружеское подбадривание, но для Ликса ощущался как ожог, и, не сказав больше ни слова, пошел дальше по коридору.       Феликс остался стоять, прислонившись к шкафчикам. Его колени подкашивались, а в кармане снова фантомно завибрировал телефон. Он знал, что Хёнджин сейчас не написал ему. Хван просто присутствовал в «Эфосе», наблюдая, как «золотой мальчик» школы медленно рассыпается на куски от одного его прикосновения.       После уроков в актовом зале царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом нескольких рабочих софитов. Огромное пространство дышало холодом и густым, почти одурманивающим ароматом свежей хвои — горы лапника, сваленные у стен, превращали школьный зал в подобие того самого леса, где всё между ними окончательно сломалось. Этот запах действовал на Феликса как триггер, заставляя руки мелко дрожать, пока он распутывал бесконечные кольца светодиодной гирлянды. Пара отрабатывающих развешивали гирлянды в коридоре перед залом, а Сан отрабатывал сегодня в спортивном зале, натирая пол до блеска под присмотром Ёсана. Получалось так, что они с Хёнджином были в этом большом актовом зале практически одни.       Феликс стоял на самой вершине высокой стремянки, втиснутый между тяжелыми бархатными кулисами и колючими ветками ели. Хёнджин стоял внизу. Он молчал, но Феликс кожей чувствовал его присутствие — тяжелое, давящее, как грозовой фронт. Хван лениво придерживал лестницу одной рукой, но его взгляд, не отрывающийся от фигуры омеги, был далек от безразличия.       — Черт... — прошептал Феликс, когда тонкий провод в очередной раз зацепился за пуговицу его манжета.       Он дернулся, пытаясь высвободиться, и в этот момент равновесие предательски качнулось. Носок кроссовка соскользнул с металлической ступеньки. Вскрик застрял в горле, мир перед глазами накренился, и Феликс полетел вниз.       Падение длилось секунду, но приземление оказалось не на жесткий паркет, а в кольцо сильных, горячих рук. Хёнджин перехватил его в воздухе, рывком прижимая к себе. Удар сердца в сердце. Феликс судорожно вцепился в плечи альфы, тяжело дыша и чувствуя, как под пальцами перекатываются напряженные мышцы Хвана.       Хёнджин не отпустил его. Напротив, его ладони плотнее сомкнулись на талии Феликса. Тонкая ткань школьной рубашки не спасала, пальцы альфы буквально обжигали кожу, клеймя её своим теплом. Хван медленно опустил его на пол, но продолжал удерживать в плену своих объятий, заставляя Феликса стоять на цыпочках, прижатым к его груди.       — Ты сказал, что не можешь без меня, — раздался резкий, опаляющий шепот над самым ухом. Хёнджин наклонился так низко, что их щеки почти соприкоснулись. — Докажи это, виц. Покажи, что в тебе осталось хоть что-то настоящее.       Феликс попытался отстраниться, но рука Хёнджина на его пояснице превратилась в стальной капкан.       — Скажи Чану прямо сейчас, — продолжал Хван, и в его голосе прорезалась ядовитая, болезненная нота. — Скажи ему в лицо, что ты не его кукла. Сделай это, Ликс, и я, возможно, поверю, что ты не продал душу за рейтинг, который ненавидел в самый первый день в этой школе.       Хёнджин подался вперед. Его губы замерли в миллиметре от губ Феликса. В полумраке зала, среди запаха хвои и пыли, этот несостоявшийся поцелуй ощущался как электрический разряд. Феликс закрыл глаза, поддаваясь вперед, готовый сдаться, готовый разбиться об это притяжение... но Хёнджин резко, почти брезгливо отстранился в последний момент.       Он не ушел далеко — просто замер рядом, глядя на то, как Феликс, пошатываясь, пытается обрести опору под ногами.       — Ты пахнешь страхом, Ликс, — Хван усмехнулся, и эта усмешка была похожа на удар наотмашь. — Весь пропитался им насквозь. Мне вот интересно, Чан так сильно тебя запугал, что ты превратился в тень? Или ты просто до ужаса боишься, что я сорвусь первым и разрушу твою идеальную картинку жизни?       Хёнджин скользнул взглядом по дрожащим губам Феликса и, развернувшись, зашагал прочь в глубину зала, оставляя омегу стоять в одиночестве среди еловых веток. Феликс прижал ладони к лицу, пытаясь унять лихорадочный озноб. Он знал ответ. Он боялся и того, и другого. Но больше всего он боялся, что Хёнджин прав — он действительно стал куклой, у которой вот-вот перережут нити. Lykke Li — unrequited love       В то время как в актовом зале воздух искрил от невысказанных угроз и болезненного влечения, в спортивном зале воцарилась совсем иная, странная и почти домашняя атмосфера. Здесь не было пафоса «Чхонсана», только скрип мокрой тряпки по паркету и мерное шуршание тетрадных листов.       Ёсан по-хозяйски расположился на длинной гимнастической скамье. Он лежал на животе, подмяв под грудь свой рюкзак, и лениво болтал ногами в воздухе. Перед ним была разложена тетрадь по математике, но кончик ручки, который он задумчиво прикусывал, явно интересовал его больше уравнений. Его взгляд, скрытый за челкой, то и дело соскальзывал с цифр на широкую спину Сана.       Чхве Сан, официально отрабатывающий наказание, выглядел сейчас максимально далеким от образа «золотого мальчика» или грозного хулигана. Он скинул пиджак на трибуны, расслабил узел галстука и закатал рукава белой рубашки до самых локтей. Ткань на спине промокла от пота, облепляя рельефные лопатки, а на лбу застыли бисеринки влаги. Он методично и на совесть мыл пол, двигаясь по залу с какой-то звериной, естественной грацией.       Для Ёсана этот взмыленный, тяжело дышащий Сан был в сотни раз привлекательнее, чем все вылизанные, пахнущие дорогим парфюмом альфы из первого эшелона рейтинга. В Сане была жизнь. Настоящая, грубая, не припудренная школьным уставом. Сейчас было так.       Сан остановился в другом конце зала, опираясь на швабру, как на копье. Он тяжело выдохнул, глядя на Ёсана, который, казалось, был полностью поглощен учебой. Альфа замялся, его кадык судорожно дернулся. Весь день он репетировал этот вопрос, и сейчас, в пустом зале, наступил момент истины.       — Слушай, — голос Сана прозвучал глухо, отразившись от высоких потолков. — Про этот... новогодний бал. Все уже только о нем и треплются.       Ёсан перевернулся на бок, подпирая голову рукой, и вопросительно вскинул бровь.       — Я тут подумал... — Сан отвел взгляд, рассматривая разводы воды на полу. — Наверное, это глупо. Ты ведь куратор, у тебя рейтинг, а я... ну, ты слышал, как меня называют в коридорах. «Чмо-Сан», «ноль». Ни один нормальный омега не захочет светиться с таким отбросом на официальном вечере. По крайней мере, когда я был с высоким рейтингом, то почему-то не хотел...       Ёсан молчал, продолжая прикусывать ручку. Его спокойствие пугало Сана больше, чем если бы он рассмеялся.       — Мне без разницы, какой у тебя рейтинг, — наконец произнес Ёсан, и в его голосе не было ни капли жалости, только твердая уверенность. — Эти цифры в приложении — просто пыль. Главное, чтобы человек был хороший. Остальное — мусор.       Сан замер. Он медленно повернул голову к омеге, и в его глазах промелькнула почти детская надежда, смешанная с горечью.       — А я хороший, Ёсан-а? — тихо спросил он, сокращая дистанцию лишь взглядом. — Или хотя бы... я исправился для тебя? За всё то дерьмо, что я творил в начале семестра?       Ёсан медленно сел на скамье, спуская ноги на пол. Он посмотрел на Сана — взъерошенного, уставшего, с покрасневшими от хлорки руками, и едва заметно улыбнулся. Это была не та вежливая улыбка вице-президента, которую обычно носил его брат Феликс. Это была улыбка человека, который увидел что-то ценное в куче осколков.       — Ты оказался настоящим, Сан, — мягко ответил Ёсан. — А в этой школе это большая редкость. Здесь все носят маски, приклеенные к лицам так крепко, что уже не знают, где правда. А ты... ты живой. И да, я пойду с тобой на бал. Если ты, конечно, все-таки решишься меня пригласить нормально, а не прикрываясь шваброй.       Сан на мгновение потерял дар речи. Он почувствовал, как в груди, где в последнее время было лишь глухое раздражение на систему, что-то потеплело. Он не был «проектом» или «ошибкой», которую нужно исправить. Он был кем-то, кого заметили.             Эта простая, честная близость в спортзале была полным противопоставлением тому ядовитому туману, в котором тонули Хёнджин и Феликс. Пока старшие сгорали в огне лжи и недоверия, младшие просто строили мост над пропастью.

***

      Когда Феликс переступил порог дома, его встретил не морозный воздух коридоров школы, а обволакивающее тепло, пропитанное запахами корицы, хвои и домашнего уюта. Из колонок в гостиной негромко лились старые рождественские джазовые стандарты — пластинки Джисона всегда создавали ту самую уютную атмосферу, но сейчас Феликсу от этого хотелось забиться в угол и зажать уши.       В углу комнаты уже сияла елка. Она была наряжена безупречно — родители и Ёсан явно постарались. Глядя на мерцающие огоньки, Феликс почувствовал, как в груди остро кольнула совесть. Пока его семья создавала этот маленький рай, он в темном актовом зале задыхался от близости Хёнджина, позволяя выжигать себя изнутри ненавистью и желанием. Он чувствовал себя грязным пятном на этом идеально чистом семейном холсте.       — О, Ликс, ты почти вовремя, — Джисон выглянул из кухни, улыбаясь так тепло, что Феликсу стало физически больно. — Иди мыть руки, отец сегодня превзошел себя.       За ужином тишина была обманчивой. Минхо сегодня постоянно поглядывал на старшего сына. Он видел всё, и потухший взгляд, и то, как Феликс бездумно ковыряет палочками в тарелке с его любимым острым рагу, которое готовил отец специально для старшего.       — Ликс, — Минхо отложил приборы и сложил руки на столе. Его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась стальная родительская забота. — Если этот студсовет выжимает из тебя все соки — брось его к чертям. Сейчас выпускной класс, тебе нужно дышать, а не горбатиться на амбиции Чана. Мы любим тебя не за значок вице-президента на пиджаке, ты это знаешь?       Джисон мягко кивнул, подкладывая Феликсу самый сочный кусок мяса.       — Мы просто хотим, чтобы ты снова улыбался, как раньше. Ты после этих гор сам на себя не похож.       Феликс сглотнул вставший в горле ком. Ему хотелось разрыдаться прямо здесь, уткнуться в плечо папы и рассказать всё: про наркотики, про шантаж Чана, про то, как он предал единственного человека, которого полюбил. Но именно эта безграничная вера родителей связывала его по рукам и ногам. Он не мог разрушить их представление о «золотом мальчике». Он должен был нести этот позор в одиночку, чтобы они продолжали жить в своем уютном мире, где их сын — гордость школы, стипендиат, лучший в параллели выпускников даже по рейтингу «Эфоса».       Напряженную тишину внезапно разорвал Ёсан. Он невозмутимо прожевал кусок мяса, запил его соком и, глядя прямо на Минхо, выдал:       — Кстати, меня Чхве Сан пригласил на новогодний бал. И я... согласился.       В столовой повисла такая тишина, что было слышно, как трещит деревянный фитиль свечи на комоде. Минхо медленно поднял брови, а его лицо начало наливаться нехорошим багрянцем.       — Кто? — переспросил он вкрадчиво. — Тот самый придурок, который домогался тебя в начале семестра? Который хотел тебя опозорить?       — Ёсан-а, ты серьезно? — Джисон растерянно переглянулся с мужем. — Он же... он же хотел сделать с тобой такое.       — Он изменился, — Ёсан вздохнул, отодвигая тарелку. — Я его курирую и вижу больше, чем остальные. Из него выбили всю эту спесь, и он оказался... нормальным. К тому же, я всё держу под контролем. Если он дернется — я его сам придушу.       — Никаких «дернется»! — рявкнул Минхо, и Феликс вздрогнул. — Я возьму свой лучший нож для мяса и прирежу этого петуха Чхве прямо у порога, если он посмеет подойти к нашему дому. Ноги его здесь не будет!       Папа начал успокаивать отца, Ёсан принялся доказывать свою правоту, посыпались аргументы про «второй шанс» и «родительскую гиперопеку». В этом домашнем шуме, в этом споре, полном жизни и настоящих эмоций, Феликс вдруг почувствовал себя в вакууме. Голоса родных доносились до него как из-под толщи воды.       Он смотрел на Ёсана и завидовал его смелости — смелости признать связь со своим прошлым врагом, смелости идти против мнения отца. А сам Феликс продолжал тонуть в своей безупречности, которая на деле была лишь красиво украшенной клеткой. saturnxmane - Homesickness       В это время «черный замок» семьи Хван встретил Хёнджина мертвой, стерильной тишиной. Здесь не было запаха домашней еды или уютного беспорядка; воздух был пропитан холодным, едва уловимым ароматом дорогого интерьерного диффузора с нотами сандала и кожи. Идеальный порядок, который папа поддерживал с маниакальной тщательностью, пока муж был на работе, а сын — в школе, всегда действовал на Хёнджина удушающе. Даже ель в центре гостиной была идеально вылизанна. Этот дом больше напоминал музейный зал, где каждый экспонат должен стоять строго на своем месте.       — Хёнджин-а, ты поздно, — голос Сонхва, мягкий и мелодичный, раздался из глубины кухни.       Папа сидел за мраморным островом, изящно держа в руках чашку тонкого фарфора. Перед ним стояли несколько контейнеров с едой, доставленной из элитного ресторана — в этом доме повара готовили по строго выверенному КБЖУ, и еда всегда казалась Хёнджину безвкусным картоном.       — Иди поешь, дорогой. Ты выглядишь бледным, — Сонхва ласково улыбнулся, но взгляд его сразу же переметнулся на воротник рубашки сына, проверяя, всё ли в порядке с его внешним видом.       Хёнджин зашел на кухню, чувствуя, как тяжесть школьного дня тянет плечи вниз. Он не был голоден. Точнее, его голод был иного рода — тот, который не утолить едой.       — Я не хочу есть, пап, — глухо бросил он, прислонившись к холодной столешнице.       — Зря. Тебе нужны силы, — Сонхва отставил чашку, и его тон мгновенно сменился на деловой. — Не забывай, что на Рождественском балу в этом году будут присутствовать ключевые спонсоры и партнеры твоего отца. Это не просто школьная вечеринка, Хёнджин. Это витрина. Ты должен выглядеть безупречно. Ты же помнишь? Отцу это важно...       В этот момент в кухню вошел Хонджун. Он не отрывал взгляда от планшета, по которому бежали бесконечные графики акций и котировок. Отец-альфа даже не поднял головы, чтобы поприветствовать сына.       — Надеюсь, в этот раз ты обойдешься без своих выходок, — бросил Хонджун, и звук его голоса был подобен удару хлыста. — Никаких драк, никакого алкоголя. Хватит позорить фамилию, как ты полюбил это делать в последнее время. Будь наконец достойным наследником, Хёнджин. — Хонджун наконец оторвался от экрана, и его холодные, темные глаза зацепились за именную нашивку в золотой окантовке на пиджаке сына. — Я и так с трудом переварил тот факт, что ты теперь болтаешься где-то в середине рейтинга. О боже, какой это позор для нашей семьи… — он устало поморщился. — Но ладно. Главное, что школа всё равно под нами, и ваш президент студсовета держит всё в узде. Просто не отсвечивай и делай то, что положено.       Хёнджин слушал это, чувствуя, как внутри него что-то окончательно каменеет. «Позор», «актив», «наследник», «витрина». В этом доме его не видели. Его чувства, его боль после поездки в горы, его разрывающееся сердце — всё это было лишь досадным шумом, мешающим идеальной картинке успеха.       Его ценили как дорогую скаковую лошадь или удачную инвестицию. Если он приносил победы и высокий рейтинг — он был «золотым мальчиком». Если падал — становился «позором».       — Я понял, — сухо ответил Хёнджин, чувствуя, как в горле закипает горечь. — Я буду безупречен.       Он развернулся и, не дожидаясь ответа, ушел в свою комнату, плотно прикрыв дверь. Здесь, в тишине своей «золотой клетки», он обессиленно опустился на кровать, не включая свет.       В голове всплыли слова Феликса, сказанные в спортзале. Ликс... Единственный человек, который когда-то смотрел на него и видел не «сына Хонджуна», не «первый номер рейтинга», а просто Хёнджина. Человека, который любит рисовать в тишине, который боится одиночества и который, оказывается, умеет чувствовать так глубоко, что это пугает его самого.       Именно поэтому потеря Феликса была для него не просто потерей омеги, которых у него было не достаточно для старшеклассника с богатой и именитой семьей. Это была потеря зеркала, в котором он отражался живым. Без Ликса он снова становился лишь строчкой в финансовом отчете своего отца.

***

      Тьма в комнате Феликса казалась осязаемой, тяжелой, как толстый слой пыли, который мешал дышать. Он сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту двора, пока в окне напротив не вспыхнул мягкий голубой свет от светодиодной ленты.       Феликс вздрогнул, когда шторы в комнате Хёнджина дернулись и разошлись с таким звуком, будто ткань рвали напополам. Хван не смотрел на него. Его движения были рваными, лишенными спокойствия. Он прижал к стеклу широкий белый лист, разглаживая его ладонью с такой силой, что пальцы побелели.       Ликс подался вперед, почти касаясь лбом холодного стекла. Зрение расфокусировалось от слез, но буквы, выведенные жирным черным маркером, впечатались в сетчатку:

«Я знаю, чей это был порошок. Вопрос в другом, ты его принес, потому что он приказал, или потому что ты сам хотел моей смерти? Дай мне повод не ненавидеть тебя, Ликс».

      Воздух в легких Феликса замерз. Это не была очередная колкость или издевка, к которым он привык за месяцы их войны. Это был ультиматум. Последний мост, который Хёнджин облил бензином и теперь держал зажженную спичку, глядя Феликсу прямо в глаза сквозь два слоя стекла.       Феликс сорвался. Он рванул ручку окна на себя, впуская внутрь ледяной ночной вихрь. Мороз ударил по воспаленным и мокрым глазам, слепляя между собой длинные ресницы, но он даже не моргнул.       — Я отказался! — закричал он, и его голос, сорванный и хриплый, эхом разлетелся по тихому переулку. — Хёнджин! Слышишь?! Я не хотел этого делать!       Хван за стеклом замер, но не шелохнулся. Он стоял спиной к свету, превратившись в темный, пугающий силуэт.       — Я хотел выбросить его, правда! — Феликс перегнулся через подоконник, впиваясь пальцами в каменный отлив. — Но Чан… он сказал, что уничтожит меня. Он пообещал, что подставит меня так, что я никогда не отмоюсь. Если я не подставлю тебя, он сделает виноватым и меня!       Окно напротив со свистом открылось. Хёнджин вырос в проеме — полуобнаженный, с острыми плечами, по которым пробегала дрожь от кусачего декабрьского ветра. Но он, казалось, вообще не чувствовал холода. Его лицо было бледным, как гипс, а взгляд — таким ледяным, что Феликсу захотелось спрятаться.       — И ты выбрал его? — Голос Хвана прорезал тишину, как скальпель. — Ты выбрал его ложь вместо моей правды?       — Он шантажировал меня! — Феликс уже не сдерживал рыданий, они душили его, вырываясь вместе с белым паром изо рта.       — Почему ты не пришел ко мне сразу?! — Хёнджин ударил ладонью по раме, и этот звук прозвучал как выстрел. — Почему не сказал, что он тебя шантажирует? Ты думал, я бы просто стоял и смотрел?       Феликс закрыл лицо руками, чувствуя, как горячие слезы мгновенно остывают на коже.       — Мои родители... — прошептал он, но тут же сорвался на крик. — Ты же знаешь, кто я для них! «Идеальный сын», их гордость, их свет в окне! Чан пригрозил, что разрушит эту иллюзию. Я побоялся за их покой, Хёнджин! Я испугался, что они увидят во мне то, чем я являюсь на самом деле! — Он поднял голову, глядя на Хвана с отчаянным самопрезрением. — Я трус! Слышишь? Я просто жалкий трус, Хёнджин! Я спасал их веру в меня и свою задницу, пожертвовав тобой!       Хван долго молчал. Его грудь тяжело вздымалась, а пальцы, сжимающие подоконник, мелко дрожали. В этом молчании не было сочувствия — только горечь, такая густая, что её можно было почувствовать на вкус.       — Знаешь, что самое смешное, Ликс? — Хёнджин криво усмехнулся, и эта улыбка была болезненнее любого удара. — Я бы вытащил тебя из любой ямы. Я бы зубами перегрыз глотку Чану, если бы ты просто доверился мне. Но ты предпочел довериться его угрозам. Ты снова выбрал его сторону, даже когда я был готов стать твоим щитом.       — Джинни, пожалуйста... — выдохнул Феликс, чувствуя как от холода немеют пальцы.       — Увидимся в школе, Феликс, — отрезал Хёнджин. — Надеюсь, твой «покой» стоил того, что ты сейчас переживаешь.       Резкий щелчок выключателя. Голубой свет в комнате Хвана погас мгновенно, словно его и не было. Окно захлопнулось с глухим стуком, отрезая Феликса от единственного человека, который мог его спасти.       Ликс остался стоять в ледяной темноте, слушая, как в ушах бьется его собственное испуганное сердце. Воздух между домами снова стал мертвым, а пропасть — непреодолимой.

***

      Школьный спортзал гудел от напряжения, которое можно было потрогать руками. Из-за ошибки в расписании два непримиримых лагеря — класс Хёнджина и Феликса и класс Бан Чана оказались в одном спортивном зале. Воздух был пропитан запахом пота, горячей резины кроссовок и тяжелыми, подавляющими феромонами альф, которые сегодня не собирались играть в «дружеский матч».       Разделение на команды произошло мгновенно, как объявление войны. Чан сделал шаг вперед первым. Его взгляд, цепкий и властный, на секунду задержался на Хёнджине, стоявшем в другом конце строя, а затем переместился на Феликса.       — Ликс, в мою команду, — бросил Чан. Это не было предложением. Это был приказ, отданный так обыденно, будто Феликс уже принадлежал ему.       Феликс вздрогнул. Он почувствовал на себе взгляд Хёнджина — обжигающий, требующий сопротивления, но страх перед угрозами Чана и вечный ужас перед публичным скандалом сковали его по рукам и ногам. Он опустил голову и медленно перешел на сторону Чана, чувствуя себя предателем под прицелом десятков глаз.       Игра превратилась в гладиаторский бой. Чан и Хёнджин не играли в баскетбол — они охотились друг на друга. Мяч летал с такой силой, что удары о щит звучали как пушечные залпы. Хёнджин играл грязно, опасно, прорываясь сквозь защиту с яростью раненого зверя. Каждый раз, когда он оказывался рядом с Феликсом, он даже не смотрел на него, проносясь мимо ледяным вихрем.       Феликс метался между ними, его сердце колотилось где-то в горле. Он видел, как вздулись вены на шее Хвана, как потемнели его глаза.       Тренер, видя, что обстановка накаляется до предела, а счет застыл на мертвой ничьей, громко дунул в свисток.       — Всё, закончили! Ничья! Расходитесь по раздевалкам, пока вы тут стены не обрушили!       Но Чан не собирался уходить просто так. Когда толпа учеников начала медленно рассасываться, он сделал то, что окончательно растоптало остатки достоинства Феликса.       Он шагнул к Ликсу и, не глядя, по-хозяйски обхватил его за талию, рывком притягивая к своему боку. Его ладонь тяжело легла на бедро Феликса, демонстрируя всем присутствующим:       «Это мое. Я здесь главный».       — Послушайте все! — голос Чана, усиленный акустикой зала, заставил задержаться даже тех, кто уже был у дверей. — Раз уж мы заговорили о лидерах... На открытии предстоящего Бала мы с вице-президентом будем открывать первый танец. Мы — лицо этой школы, и этот вечер станет началом новой главы для нашего совета.       Феликс замер, превратившись в восковую фигуру от шока. Внутри него всё кричало от унижения, но он стоял, пытаясь переварить услышанное. Он уже понял давно, что Бан Чан не был тем, кем казался ему в первые дни в «Чхонсан», но быть настолько наглым... От этого Феликс даже впал в ступор, хотя внутри бушевала тысяча и одна эмоция несогласия.       В другом конце зала Хёнджин остановился. Его лицо застыло, превратившись в непроницаемую каменную маску, лишенную всяких эмоций. Только побелевшие костяшки пальцев, сжимавших баскетбольный мяч, выдавали его истинное состояние. Он смотрел на то, как рука Чана бесцеремонно прижимает Феликса к себе, и видел в этом окончательный выбор Ликса. Но это не было так.       Хван не произнес ни слова. Он медленно поднял мяч, прицеливаясь.       В следующее мгновение снаряд вылетел из его рук с оглушительным свистом. Мяч пронесся в считанных сантиметрах от головы Чана, едва не задев его висок, и с грохотом, похожим на взрыв, врезался в стену позади него. Гул пошел по всему залу.       Чан даже не вздрогнул, лишь сузил глаза, но его хватка на талии Феликса стала еще крепче.       Хёнджин, не дожидаясь, пока эхо затихнет, просто развернулся. Его спина была прямой, а походка — пугающе спокойной. Он уходил, не оборачиваясь, оставляя после себя выжженную землю. Это не было бегством. Это было обещание.       Катастрофа на балу стала неизбежной.