22 глава. «Лихорадка выживших»

The Neighbourhood — Stargazing       Перед самыми дверями в актовый зал, в широком коридоре, затянутом тяжелым багряным бархатом, их встретила вспышка профессионального света. У стены, превращенной в импровизированную фотозону с насыщенно-красным полотном, суетился школьный фотограф и еще парочка ребят, что фотографировались по очереди для соцсетей.       Хёнджин мягко выпустил талию Феликса и кивнул в сторону объектива.       — Сначала ты, Ликс. Встань у полотна.       Феликс непонимающе моргнул, поправляя воротник своего белоснежного атласного смокинга. Контраст между его нарядом и кроваво-красным фоном за спиной был почти ослепляющим.       — Хван, что это? Зачем нам позировать здесь, когда в зале уже вовсю играет музыка? — шепнул он, послушно замирая под прицелом камеры.       Фотограф сделал несколько кадров. На фоне глубокого красного цвета белый атлас Феликса сиял, как свежевыпавший снег, а его веснушки казались золотистой пыльцой. Он выглядел хрупким, но в то же время невероятно величественным — настоящим ангелом, запертым в стенах «Чхонсан».       — Просто традиция, — лениво отозвался Хёнджин, дожидаясь своей очереди. — Отмашка для истории.       Когда Феликс отошел, его место занял Хёнджин. Он не позировал, он просто замер, засунув одну руку в карман брюк из черного бархата. Вспышка высветила его острые скулы и холодный, хищный блеск в глазах. На красном фоне он выглядел как демон, который только что заполучил самое ценное сокровище в мире.       — И всё же, — Феликс подошел ближе, когда фотограф закончил и одобрительно кивнул парням. — Для чего именно эти снимки? Они пойдут в школьный выпускной альбом?       Хёнджин усмехнулся, поправляя перчатку на правой руке, и снова собственнически обнял Феликса за талию, направляя его к дверям зала.       — Это для ежегодного голосования на «Короля и Королеву года Чхонсан», Ликс. Формальность, не забивай голову.       Феликс нахмурился, чувствуя подвох.       — Но какой смысл в этих фото, если исход предрешен системой «Эфоса» по рейтингу?       Хёнджин остановился прямо перед массивными дверями, из-за которых уже доносился гул голосов. Он наклонился к самому уху Феликса, обжигая кожу горячим дыханием.       — Смысл в том, Ликс, что в этом году система встретила сбой, который не сможет исправить. Готов увидеть, как рушатся их «предрешенные» исходы?       Не дожидаясь ответа, Хёнджин толкнул тяжелые дубовые двери актового зала, впуская внутрь сквозняк с запахом предновогоднего мороза и оглушительную, почти осязаемую тишину. В «Чхонсане» умели сплетничать громко, но сейчас сотни голосов оборвались одновременно, создавая вакуум, в котором отчетливо слышался лишь приглушенный ритм вступающих басов школьного оркестра.       Феликс сделал первый шаг, и свет мощных софитов, направленных на вход, мгновенно поймал его. Кипенно-белый атлас смокинга вспыхнул, отражая лучи и заставляя омегу буквально сиять на фоне темного коридора. Он казался чем-то нереальным, сотканным из света и зимнего воздуха. Но стоило ему чуть повести плечом, как все увидели его.       Хёнджин шел рядом, воплощая собой абсолютную, непроницаемую тьму в своем черном бархате. Его рука в тонкой перчатке не просто лежала на талии Феликса, он властно вжимал ладонь в мягкую ткань, притягивая омегу к своему боку так тесно, что между ними не осталось бы места и для листа бумаги. Этот жест был громче любого официального заявления. Это был манифест собственности.       Шепот вернулся внезапно, нарастая, как шум прибоя перед штормом.       — Это реально Ли Феликс?.. — донеслось слева.       — Смотри на Хвана, он его не отпускает... Они что, вместе? Серьезно? — чей-то голос сорвался на высокой ноте справа.       Взгляды жалили кожу. Феликс кожей чувствовал недоумение, зависть и неприкрытый шок толпы. Еще пару месяцев назад они с Хёнджином вели кровопролитную войну, сотрясая стены школы интригами и ненавистью. Бывший «Король Чхонсана» и дерзкий «Стипендиат Ноль Девять», ставшие легендами своего противостояния, теперь входили в зал как единое целое, подтверждая все те слухи, которые преследовали их еще с «пакта о ненападении».       Феликсу было странно. Внутри всё вибрировало от непривычного чувства уязвимости, выставленной на всеобщее обозрение, но тепло ладони Хёнджина на пояснице действовало как броня. Каждый шаг становился увереннее, потому что за его спиной стояла сила, способная раздавить любого, кто посмеет подойти слишком близко.       Их путь пролегал через самый центр зала, прямо к свите студсовета. В центре этой группы, словно на невидимом пьедестале, стоял Бан Чан. В своем идеально подогнанном черном костюме-тройке он выглядел как эталон лидера, а светлые волосы, уложенные в тщательно продуманном беспорядке, придавали ему вид обаятельного бунтаря. Но Феликс больше не видел в нем лидера.       Встретившись с ним взглядом на короткую, бесконечную секунду, Ликс увидел лишь обычного, глубоко обиженного школьника, чья гордость была растоптана. Чан стоял, окруженный своими «верными» подчиненными, на чьи плечи после ухода Феликса с поста вице-президента свалилась вся грязная работа. Бан изо всех сил старался транслировать уверенность, пытался показать всем видом, что Ли Феликс заменим, что система работает без сбоев. Но тени под его глазами и нервное постукивание пальцев по пустой ладони говорили об обратном. Предстоящие после каникул выборы нового поколения президента и вице-президента школы казались слишком далекими. И Феликс был уверен на сто процентов, что Бан Чан давно пожалел о своих действиях, ведь всё это оставшееся, хоть и непродолжительное время, разгребать работу вице-президента и свою сверху, будет Бан.       Хёнджин почувствовал напряжение Феликса и, не замедляя шага, чуть сильнее прижал его к себе, заставляя омегу поднять подбородок выше. Они не просто пришли на бал. Они пришли забрать этот вечер себе.       Музыка в зале сменилась на более ритмичную, и Феликс, чуть повернув голову, зацепился взглядом за дальний угол танцпола, где свет софитов был не таким ослепительным, но атмосфера казалась в разы горячее. Там, вдали от чопорной свиты студсовета и оценивающих взглядов учителей, были Ёсан и Сан.       Феликс непроизвольно улыбнулся и поднял свободную руку, коротко помахав брату. Ответ пришел мгновенно.       Ёсан, в последнее время такой сдержанный, почти кристально-холодный и вечно контролирующий каждый свой жест, сейчас выглядел так, будто сорвал с себя невидимые цепи. В характере Ёсана всегда жила эта скрытая сила, но сегодня она вырвалась наружу, превращая его в центр личного урагана. Он танцевал так, словно огромный актовый зал «Чхонсана» внезапно опустел, оставив только его и ритм, бьющий прямо в вены. Его движения были текучими, свободными и совершенно лишенными той школьной зажатости, которой он здесь обзавелся.       Заметив Феликса, Ёсан на мгновение замер и, не переставая улыбаться, ответил шутливым, церемонным реверансом, низко склонив голову. В его глазах плясали искры искреннего веселья, какого Феликс не видел у брата очень давно.       Рядом с ним Сан выглядел как настоящий вызов всей школьной элите. Его черный смокинг сидел на нем безупречно, подчеркивая мощный разворот плеч, но эта пушистая новогодняя мишура, обмотанная вокруг шеи поверх строгого галстука, превращала его в «рок-звезду на приеме у королевы». Сан не пытался соответствовать — он заставлял окружение подстраиваться под себя.       Почувствовав на себе взгляд Хёнджина, Сан на секунду прервал свой танец. Он лихо подмигнул Хвану, и в этом коротком жесте читалось абсолютное, мужское солидарное одобрение:       «Наши омеги сегодня лучшие в этом зале, и пусть весь мир подождет».       Хёнджин в ответ лишь едва заметно приподнял уголок губ, и это невербальное приветствие окончательно закрепило их оживший негласный союз. В этот момент стало ясно, правила «Чхонсана» больше не действуют на этой территории. Они больше не были частью массовки. Они были теми, кто задавал этот вечер.       Ёсан снова закружился в танце, увлекая Сана за собой, а Феликс почувствовал, как внутри него разливается тепло. Гордость за брата смешивалась с его собственным триумфом.       Путь к столу с напитками напоминал проход через минное поле. Каждый шаг Хёнджина и Феликса сопровождался тихим ропотом толпы, которая расступалась перед ними, словно перед королевской четой. Хрустальные чаши с безалкогольным пуншем, выставленные в ряд на длинном столе под белой скатертью, позвякивали от низких частот музыки, отражая в своих гранях блики диско-шара.       Именно здесь, в эпицентре искусственного лоска, их ждал Бан Чан.       Он замер у края стола, сжимая в руке бокал. Его «тройка» сидела идеально, каждая складка ткани кричала о статусе и дисциплине, но всё это величие рушилось, стоило заглянуть ему в глаза. В них больше не было холодного расчета лидера — там плескалась горькая, плохо скрытая обида уязвленного ребенка, у которого отобрали самую дорогую игрушку.       Когда Хёнджин и Феликс поравнялись с ним, Чан сделал шаг вперед, перекрывая им дорогу. Воздух между ними мгновенно стал разреженным и ледяным.       — Предатель системы всегда заканчивает на свалке, Ликс, — голос Чана прозвучал тихо, но в нем отчетливо слышался яд. Он намеренно игнорировал присутствие Хвана, обращаясь только к своему бывшему заместителю. — Ты действительно думаешь, что этот белый атлас смоет с тебя позор отставки? Ты теперь снова никто. Всего лишь тень рядом с тем, кого еще вчера ненавидел.       Чан кривил губы в издевательской ухмылке, ожидая увидеть в глазах Феликса привычную тень вины или сомнения. Но Феликс лишь крепче сжал ладонь Хёнджина, чувствуя, как его собственное спокойствие подпитывается чужой силой.       Хёнджин среагировал молниеносно и пугающе буднично. Он мягко перехватил бокал с пуншем из рук Феликса, сделал неторопливый глоток и, наконец, удостоил Чана прямым взглядом — тяжелым, оценивающим и полным снисходительного презрения.       — Твоя система была слишком тесной для него, Чан, — голос Хёнджина прозвучал низко, перекрывая гул зала. — Он не предавал её, он просто перерос этот детский сад. — Хёнджин сделал паузу, облизнув губы, и придвинулся к Чану почти вплотную, заставляя того инстинктивно напрячься. — А насчет позора... Посмотри вокруг, президент. Все в этом зале смотрят на него. Они гадают, как он посмел стать свободным. А твой пост вице-президента? Он пуст, как и всё, что ты пытаешься строить. Ты не хозяин «Чхонсана». Ты просто его завхоз, который следит, чтобы стены не рухнули окончательно.       Эти слова ударили Чана сильнее, чем любая пощечина. Пальцы альфы побелели, сжимая тонкую ножку бокала с такой силой, что хрусталь жалобно скрипнул, казалось, еще секунда, и стекло лопнет, вонзаясь в ладонь.       — Нам пора, Ликс, — Хёнджин поставил пустой бокал обратно на стол, даже не глядя на место приземления.       Он собственнически обхватил Феликса за талию и повел его дальше, вглубь зала. Чан остался стоять на месте, застывший в своей безупречной тройке, не в силах пошевелиться под грузом собственной желчи и унижения, которое теперь видело всё его окружение.       Музыка в зале сменилась на более тяжелую и ритмичную, и в этот момент Феликс окончательно перестал существовать для «Чхонсан». Он танцевал с Хёнджином, и это было похоже на стихийное бедствие — дерзко, ломано, без оглядки на выверенные школьные стандарты. Они двигались в унисон, почти сталкиваясь телами, и в глазах Хёнджина Феликс видел только одно: бесконечный, голодный восторг. Они были поглощены друг другом так сильно, что софиты казались лишь слабым дополнением к их собственному внутреннему пожару.       Но вот ритм замедлился. Струнные инструменты вывели первую низкую ноту медленного танца — того самого «золотого стандарта», когда пары должны были замереть в чинном вальсе.       Хёнджин почувствовал вибрацию в кармане пиджака, телефон разрывался от настойчивого вызова, альфа нахмурился, увидев на определителе «отец», и нехотя выпуская талию Феликса.       — Я на минуту, Ликс. Никуда не уходи. Gesaffelstein — Hellifornia       Стоило Хёнджину отвернуться, как пространство рядом с Феликсом заполнилось холодом. Бан Чан возник из ниоткуда, словно ждал этого пробела в обороне. Его рука легла на талию Феликса прежде, чем омега успел сделать шаг назад. Это был официальный «танец вежливости» — старая традиция школы, которую нельзя было проигнорировать, не вызвав скандала перед лицом учителей и попечителей.       — Позволь, Ликс, — голос Чана был сухим, лишенным всякой теплоты.       Он вел жестко. Чан не просто танцевал, он доминировал, его ладонь на спине Феликса давила, заставляя подчиняться ведущему шагу. Он пытался вернуть ту иерархию, где Феликс был лишь его вторым пилотом, его верной тенью.       — Ты вернешься, Ликс, — прошипел Чан прямо в ухо омеге, когда они кружили по залу под прицелом сотен глаз. — Когда этот хищник наиграется тобой, когда он выбросит тебя, как сломанную игрушку, ты приползешь ко мне. Будешь просить свой рейтинг обратно, будешь умолять вернуть тебе статус. Ты без системы — никто, и ты это знаешь.       Чан сжал его руку чуть крепче, чем позволяли приличия, ожидая увидеть в Феликсе страх перед потерей баллов. Но Феликс не отвел взгляда. Он смотрел Чану прямо в переносицу — туда, где у того залегла упрямая морщинка. В его глазах не было ни капли прежнего трепета.       — Мой рейтинг теперь в моих руках, Бан, — голос Феликса был кристально чистым и спокойным. — Я сам решаю, сколько стою. А твои руки... они слишком холодные. Ты так привык к цифрам и правилам, что совсем замерз внутри. Хёнджин греет меня даже взглядом, а ты... ты просто пытаешься удержать пустоту.       Лицо Чана исказилось, он хотел что-то возразить, но музыка внезапно перестала иметь значение.       Хёнджин не стал дожидаться финала мелодии. Он вошел в круг танцующих пар, как ледокол, раздвигая пространство одним своим присутствием. Его взгляд был прикован к Феликсу, игнорируя Чана так, словно тот был прозрачным. Хван просто протянул ладонь — открытую, требовательную и надежную.       — Мой танец, президент, — бросил он, даже не глядя на Бана.       Феликс почувствовал, как хватка Чана на его талии ослабла от неожиданности и скрытой ярости. Омега не медлил ни секунды. Он легко, почти невесомо выскользнул из рук Бан Чана, словно из распахнутой клетки, и вложил свои пальцы в ладонь Хёнджина.       Хёнджин тут же притянул его обратно, занимая всё пространство Феликса, заслоняя его своей спиной от побледневшего Чана. Это было больше, чем танец. Это была демонстрация силы и абсолютного права собственности, против которой у системы Бан Чана не было никаких рычагов давления.       Кульминация вечера наступила внезапно, когда свет в зале приглушили до глубокого индиго, а на огромном центральном экране запульсировал герб «Чхонсан». Ведущий в сверкающем пиджаке поднялся на сцену, и по залу пронесся электрический разряд ожидания. На экране начали мелькать сменяющие друг друга фотографии претендентов: лица лучших из лучших, тех, чей рейтинг заставлял остальных трепетать.       Бан Чан стоял всего в паре метров от Хёнджина и Феликса. Его спина была прямой, как стальная хорда, а подбородок вздернут с той самой невозмутимостью, которая годами внушала ученикам веру в его непогрешимость. Свита студсовета уже сгруппировалась за его спиной, сложив ладони для оглушительных аплодисментов. Чан не просто надеялся, он был непоколебимо уверен в своей победе. В его идеальном мире «Королем» мог быть только он, а «Королем-омегой» — Феликс, его законный трофей и вице-президент.       Чан скользнул взглядом по Хёнджину, который лениво прислонился к колонне, всё еще придерживая Феликса за талию.       — Ты действительно уверен, Хван, что школа выберет… это? — Чан с плохо скрываемым отвращением указал подбородком на их пару, на этот вопиющий контраст черного бархата и белого атласа. — «Чхонсан» строится на традициях, а не на дешевых театральных эффектах.       Хёнджин даже не шелохнулся. Он лишь чуть сильнее притянул Феликса к своему бедру и медленно, по-хищному улыбнулся.       — Конечно уверен, Чан. Я ведь уже второй год подряд обхожу тебя на этом голосовании, забыл? — Хван выдержал паузу, наслаждаясь тем, как дернулось веко у президента. — Школа любит победителей, а не тех, кто цепляется за старые правила. Я не привык проигрывать тому, кто даже не может удержать своего вице-президента в узде. Тем более даже со средним рейтингом, я все еще вызываю у учеников «Чхонсан» трепет, а ты... разве что... страх?       В этот момент ведущий выдержал драматическую паузу, и барабанная дробь взорвала тишину.       — Король и Король-омега года «Чхонсан» — Хван Хёнджин и Ли Феликс!       Экран вспыхнул ослепительным золотом, и два огромных портрета — Хёнджина с его опасным прищуром и Феликса в белом смокинге, они заполнили всё пространство. На секунду в зале повисла звенящая пустота, а затем он буквально взорвался. Свист, топот ног, восторженные выкрики, и яростные хлопки тех, кто просто не мог игнорировать очевидное.       Чан буквально окаменел. Его лицо из белого стало серым, превратившись в безжизненную маску. Он смотрел на экран, словно тот был его смертным приговором. Его свита замерла с поднятыми руками, так и не решившись начать аплодисменты. Весь мир, который он так тщательно выстраивал, рассыпался на пиксели прямо у него на глазах.       Феликс вскинул голову. Одна из камер, транслировавших лица победителей в реальном времени, замерла прямо перед ним. Он увидел свое отражение на гигантском экране — сияющий, в белом атласе, с раскрасневшимися от адреналина щеками. В его взгляде больше не было страха перед рейтингом или осуждением.       Он посмотрел прямо в объектив и рассмеялся открыто, искренне и совершенно победно. Это был смех человека, который только что сжег свой старый мир и ни разу об этом не пожалел.       — Пойдем, Ликс. Официальная часть окончена, — Хёнджин схватил его за руку, когда оркестр внезапно прервал классическую мелодию и из колонок ударили тяжелые, грязные гитарные риффы классического рока.       Это был финал бала для учителей, но только начало для них. Феликс и Хёнджин ворвались в самую гущу толпы. Теперь им было плевать на технику шага и выверенные движения. Под ревущий гитарный драйв они танцевали так, словно выплескивали всю ненависть и страсть последних месяцев. Феликс кружился, его белый смокинг мелькал в толпе как знамя бунта, а Хёнджин следовал за ним, не спуская глаз со своего омеги. В этот момент в «Чхонсане» не было ни рейтинга, ни президента — только ритм, свобода и два сердца, бьющихся в такт бешеному року.

***

Chase Atlantic — Into It       Шум в актовом зале достиг своего апогея — триумфальный гул, свист и грохот аплодисментов слились в единую стену звука, когда на экранах вспыхнули имена Хёнджина и Феликса. В этот момент Ёсан, стоящий в толпе, почувствовал не зависть, а внезапное, облегчающее чувство завершенности. Он поймал взгляд Сана — горящий, понимающий, и коротко кивнул. Им не нужны были золотые титры, короны из фольги или одобрение студсовета. У них была своя победа, куда более тихая и ценная.       Ёсан мельком глянул на часы. Строгое отцовское «в девять» от Минхо, которое еще два часа назад казалось досадным ограничением, теперь стало идеальным предлогом. Поводом сбежать из этого душного, пропахшего лаком для волос и фальшью помещения в их собственный, закрытый от всех мир.       — Уходим? — одними губами спросил Сан.       — Прямо сейчас, — отозвался Ёсан, перехватывая его ладонь.       Они проскользнули через главные двери, мимо украшенного гирляндами тихого коридора и холла, где еще продолжали фотографироваться подростки на кроваво-красной ткани, схватили с плечиков в гардеробе куртки и выбежали на улицу. Как только двери за их спинами захлопнулись, отсекая шум бала, ночной воздух Сеула ударил в легкие, словно ледяное шампанское — колючее, бодрящее и пьянящее своей свежестью.       С неба валили тяжелые, ленивые хлопья снега. Для Кореи в это время года такая метель была почти сказочным явлением, и Ёсан на секунду замер, подставляя лицо летящим искрам. Снежинки мгновенно таяли на его горячих щеках, превращаясь в чистые капли, смывающие остатки вечернего напряжения.       — Скорее, а то превратимся в сугробы! — рассмеялся Сан, увлекая его за собой к парковке.       Они добежали до черного седана семьи Чхве, который уже прогревался, мерно урча и выпуская в морозную темноту густые облачка пара. Сан привычным жестом потянулся к ручке двери, чтобы впустить Ёсана внутрь, но внезапно замер.       Свет высокого школьного фонаря падал сверху, преломляясь в крошечных кристалликах снега, которые запутались в волосах омеги, который как обычно проигнорировал шапку, словно россыпь мелких бриллиантов. Ёсан выглядел в этом сиянии настолько неземным и беззащитным, что у альфы перехватило дыхание. Он не выдержал.       Сан резко сократил расстояние между ними, перехватывая Ёсана за талию и мягко, но властно прижимая его спиной к прохладному, вибрирующему от работы двигателя металлу машины.       Поцелуй случился мгновенно. Но это не был тот грубый, пугающий напор, который Ёсан запомнил на вечеринке у Уёна. Этот поцелуй был другим — глубоким, обжигающим, пахнущим декабрьским морозом и мятной жвачкой Чхве. Он был настолько искренним, что буквально вышиб воздух из легких Ёсана.       В эту секунду мир вокруг перестал существовать. Перед глазами Ёсана больше не всплывали те жуткие, грязные кадры: сальные шутки пьяных подростков, издевательский смех за спиной и то липкое чувство унижения, которое, казалось, въелось в кожу навсегда. Всё это растворялось, таяло в снегопаде, смывалось теплом рук Сана. На смену страху пришли «бабочки», те самые, о которых пишут в дешевых романах, но которые сейчас казались самой реальной вещью во вселенной. Колючие, приятные, они заполняли всё нутро, поднимаясь от низа живота до легких и щекотали их, перехватывая дыхание, заставляя Ёсана податься вперед и ответить на поцелуй с той же жаждой.       Сан чуть отстранился, всего на миллиметр, так что их дыхание смешивалось в один общий поток пара.       — Если я не привезу тебя вовремя, твой отец меня кастрирует, — прошептал он в самые искусанные губы Ёсана, и его голос сорвался от избытка чувств. — Но, боже, Ёсан-а... ради этого поцелуя я готов даже на это.       Ёсан звонко рассмеялся, и этот смех был самым чистым звуком в эту ночь. Он потянулся вперед и поправил сбитую, мокрую от снега мишуру на шее Сана.       — Поехали, Чхве Сан. У нас есть еще десять минут, чтобы ты успел доказать моему отцу, что ты лучший альфа, который когда-либо был знаком с его младшим сыном. И, возможно, единственный, ради кого я готов нарушить любое его правило.

***

Selena Gomez feat. A$AP Rocky - Good For You       Черный Майбах мягко скользил по заснеженным улицам Сеула, отделяя своих пассажиров от внешнего мира толстым слоем шумоизоляции и глухо затонированными стеклами. Напряжение этого вечера — триумф на сцене, ядовитые взгляды Чана и адреналиновый рок в финале, теперь концентрировалось в салоне, превращаясь в густой, почти осязаемый тактильный голод.       Заехав в их квартал, Хёнджин попросил водителя остановиться немного не доезжая до дома семьи Ли. Машина плавно замерла. За окном в свете уличных фонарей хлопья снега летели, словно бесконечные ледяные пики, превращая мир в белое полотно. В салоне было тепло, приглушенно играла какая-то медленная мелодия.       Хёнджин коротким нажатием кнопки активировал перегородку. Матовое стекло с едва слышным жужжанием поднялось, отрезая их от водительского места, создавая герметичный, только их двоих принадлежащий кокон.       — Иди ко мне, — голос Хёнджина прозвучал как приказ и мольба одновременно.       Он не дождался ответа, сам перетягивая Феликса к себе на колени. Салон Майбаха был просторным, но в этом тесном, горячем переплетении рук и ног всё казалось слишком маленьким. Белоснежный атлас смокинга Феликса, за который он так переживал весь вечер, теперь безжалостно мялся под пальцами альфы, когда куртка была скинута. Хёнджин впился в его губы, а затем спустился ниже, к открытой линии шеи.       Он нашел то самое место, о котором мечтал с самого начала бала, и прикусил кожу, оставляя глубокую, яркую метку. Феликс плавился в его руках, его тело вибрировало от каждого движения Хвана. Он тихо постанывал, чувствуя, как покалывает в шее от этого собственнического жеста, и его пальцы запутались в волосах альфы на затылке.       — Хван... ты невозможный... — прошептал Феликс, задыхаясь от нахлынувших чувств.       — Я просто забираю то, что давно хотел, — урчаще отозвался Хёнджин, снова возвращаясь к его губам.       Поцелуи становились всё более требовательными, жадными. Когда рука Хёнджина скользнула вниз, пытаясь забраться под пояс брюк, Феликс мягко, но решительно перехватил его запястье. Он не был готов идти до конца здесь, в машине у собственного дома, но его тело требовало разрядки этих насыщенных нескольких месяцев. Омега начал инстинктивно потираться о бедро Хёнджина через одежду, чувствуя, как их возбуждения соприкасаются через слои дорогой ткани.       В салоне стало по-настоящему жарко. Воздух казался наэлектризованным. Феликс положил ладонь на набухший член Хёнджина через ткань его брюк, сжимая и чувствуя ответный пульс. В это же время Хван накрыл губами сосок Феликса через тонкую рубашку. Ткань намокла от слюны и влажного дыхания, становясь шершавой. При каждом движении она терлась о возбужденную плоть, заставляя Феликса выгибаться в руках альфы.       Оргазм накрыл Феликса внезапно. Со сдавленным скулежом, который заглушила музыка, он кончил прямо в штаны, чувствуя, как под тканью белья и брюк разливается горячая влага. Хёнджин, тяжело дыша, не успел последовать за ним, его собственное возбуждение достигло предела, пропитав ткань белья тягучим предэякулятом, но разрядка была прервана резким звуком.       Входная дверь дома Ли распахнулась. На крыльцо вышел Минхо. Он стоял, хмуро скрестив руки на груди поверх зимней куртки, и его взгляд, казалось, прожигал тонировку Майбаха. Отец смотрел на падающий снег, но в его позе читалось нетерпение и негласная угроза.       — Черт... — выдохнул Феликс, поспешно соскальзывая с колен Хёнджина.       Они лихорадочно приводили одежду в порядок. Смокинг Феликса был безнадежно помят, волосы всклокочены, а штаны в паховой зоне предательски потемнели. У Хёнджина ситуация была не лучше, пятно предэякулята на темных брюках было не так заметно, но его взъерошенный вид и горящие глаза выдавали всё с головой.       Они вышли из машины, стараясь выглядеть естественно. Феликс поплотнее запахнул куртку, скрывая следы своей «аварии», а Хёнджин набросил пальто, чувствуя на себе изучающий, почти рентгеновский взгляд Минхо. Желтый свет фар выхватывал летящие снежинки, которые теперь казались холодными упреками.       — Вовремя, — коротко бросил Минхо, когда они подошли к калитке.       Прощание проходило под его надзором. Хёнджин, несмотря на присутствие отца, намеренно долго удерживал ладонь Феликса в своей, переплетая их пальцы. Это было вызывающе, почти дерзко — последний акт триумфа этой ночи перед тем, как двери дома закроются.       — До завтра, Ликс, — негромко сказал Хёнджин, и в его голосе всё еще слышалось эхо недавней страсти.       Феликс кивнул, чувствуя, как липкая влага в штанах холодит кожу на морозе, но на его губах играла та самая победная улыбка, с которой он смотрел в камеру на балу. Lana Del Rey — Say Yes to Heaven       Дверь дома захлопнулась, отсекая рычание двигателя Майбаха и колкий холод метели. Феликс замер на коврике, не спеша снимать куртку. Сердце всё еще колотилось где-то в горле, а кожа на шее, там, где Хёнджин оставил свою метку, горела огнем. Но самой большой проблемой был белый атлас брюк — холодный и липкий, он предательски прилипал к коже, напоминая о том, как именно закончился этот вечер.       Минхо стоял прямо перед ним, загораживая проход вглубь дома. Он не снимал куртку, сложив руки на груди, и его взгляд медленно сканировал сына с ног до головы.       — Ну, заходи, «Король года», видели с папой вашу победу в «Эфосе», все родители обсуждают вашу пару, — голос отца был сухим и подозрительно спокойным. — Что застыл? Снимай верхнюю одежду, снег сейчас растает и испортит паркет.       Феликс судорожно сглотнул, медленно расстегивая молнию, но не спеша разводить полы куртки. Он прижал ладони к паху, делая вид, что пытается нащупать в карманах ключи или телефон.       — Да, отец... я сейчас. Просто руки замерзли, — пробормотал он, стараясь не смотреть отцу в глаза. О боже, как же часто он стал врать после того, как начал очень близко общаться с Хёнджином!       — Ликс-и! Ты вернулся! — из кухни выпорхнул Джисон.       Папа выглядел по-домашнему уютным в мягком свитере, с чашкой чая в руках, но его взгляд был острее любого скальпеля. Он мгновенно оценил и всклокоченные волосы сына, и его опухшие, зацелованные губы, и то, как неестественно Феликс сутулится, пытаясь прикрыться полами куртки.       Джисон замер на полпути, и в его глазах вспыхнул опасный огонек узнавания. Он прекрасно понял этот «взгляд победителя» и эту лихорадочную дрожь в руках.       — О боже, Феликс! — папа вдруг громко ахнул, картинно всплеснув руками и едва не пролив чай. — Посмотри на свой смокинг! Он же весь... в пунше! Минхо, ты видел? Этот дорогущий атлас!       Минхо нахмурился, делая шаг ближе к сыну.       — В каком пунше? Я ничего не вижу под курткой. Ликс, покажи.       Феликс почувствовал, как по спине потек холодный пот. Папа явно пытался его спасти, но делал это так шумно, что только подстегивал любопытство отца.       — Да, я... я пролил на себя стакан, когда водитель Хёнджина резко затормозил! — выпалил Феликс, пятясь к лестнице и всё еще не снимая куртку. — Прямо на штаны! Это ужасно, я пойду скорее застираю, пока не впиталось!       — Стой, — рука Минхо легла на плечо сына, останавливая его. — Дай посмотрю. Если это сахарный сироп, нужно специальное средство, а не просто вода.       — Минхо-я! — Джисон внезапно подскочил к мужу, обхватывая его за локоть и разворачивая к себе. — Оставь ребенка! Ты же знаешь, как он расстраивается из-за испорченных вещей. Иди лучше помоги мне, я там... кажется, пережарил тосты, на кухне всё в дыму!       — Каком дыму, Хани? Я ничего не чувствую, — Минхо попытался обернуться, но Джисон буквально повис на нем, заслоняя Феликса собой.       — Очень едкий дым! Иди скорее! Ликс, беги в ванную, живо!       Феликс не заставил папу повторять дважды. Он сорвался с места, перепрыгивая через две ступеньки, придерживая куртку и стараясь не думать о том, как нелепо он выглядит со стороны. Сзади донесся скептический голос отца:       — Джисон, я знаю как пахнет пунш... Я знаю, я повар. И я уверен, что тосты ты не жарил последние полчаса.       — Тебе показалось, дорогой! Это просто новый освежитель воздуха «Зимняя вишня и тесто»! — донеслось уже из кухни.       Запершись в ванной, Феликс привалился спиной к двери и сполз на пол, тяжело дыша. Он посмотрел на свои испорченные белые брюки и закрыл лицо руками, чувствуя, как щеки пылают от стыда и дикого, сумасшедшего восторга.       Этот вечер определенно стоил каждого неловкого момента перед родителями.       Горячая вода тонкими струями стекала по плечам, но Феликс едва ли чувствовал ее температуру. Его собственная кожа, казалось, испускала жар, способный вскипятить океан. Как только он вошел в ванную комнату, то тут же стал лихорадочно тереть белую ткань брюк, застирывая следы недавнего безумия, а затем дрожащими пальцами забросил их в стиральную машину, выставляя режим быстрой стирки. Гул барабана заглушил его прерывистое дыхание, но не смог заглушить мысли.       Сейчас стоя под душем, Феликс зажмурился, и темнота тут же взорвалась образами. Вспышки света в Майбахе, матовое стекло, запах дорогого парфюма Хёнджина, смешанный с запахом дерева и металла. О боже... он касался его. Его пальцы всё еще помнили ту пугающую и манящую твердость под тканью брюк Хвана. Да, это было через одежду, но от осознания того, что он — Ли Феликс, бывший «образец морали», сам потянулся к паху альфы, внутри всё скручивалось в тугой узел.       С каждым разом им становилось всё сложнее остановиться. Грань между невинными поцелуями и пропастью, в которую они летели, истончалась с каждым вздохом. Феликс прислонился лбом к холодному кафелю, но фантазии, как ядовитые и сладкие цветы, продолжали распускаться в голове. Он невольно представил, каково это будет — чувствовать не ткань смокинга, а жаркую кожу Хёнджина. Представил, как сильные руки альфы будут держать его за голые бедра, вжимая в постель, как он будет двигаться внутри него, выбивая из легких остатки кислорода и заставляя кричать его имя.       — О боже, Ли Феликс, прекрати это... — простонал он в пустоту ванной, чувствуя, как низ живота снова начинает тянуть от тягучего возбуждения.       Он был весь пунцовый, всклокоченный, словно его только что вытащили из эпицентра шторма. Это был одновременно и ад, и рай — пытка желанием и эйфория от осознания того, что он желанно любим. Феликс резко выключил воду и несколько раз чувствительно хлопнул себя по щекам, заставляя кровь отлить от лица (хотя это мало помогало).       Он быстро вытерся полотенцем и натянул на еще влажную кожу чистое белье, надеясь, что плотная ткань усмирит его разгулявшееся тело. Стоило ему выйти из ванной и проскользнуть в свою комнату, только-только собираясь натянуть мягкие домашние штаны, как дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбили тараном.       В комнату метеором влетел Ёсан.       Брат выглядел не менее взбудораженным: его волосы были растрепаны, на щеках всё еще горел румянец от мороза и поцелуев Сана, а в глазах светилось нечто такое, что Феликс узнал мгновенно. Это было зеркальное отражение его собственного состояния — смесь паники, восторга и осознания того, что жизнь бесповоротно изменилась.       — Ликс! — Ёсан выдохнул это имя так, словно оно было паролем от спасательного бункера. Он захлопнул дверь и прижался к ней спиной, тяжело дыша. — Ты... ты это видел? Снег! И Чан... ты видел его лицо? И Сан... боже, Феликс, Сан меня поцеловал! Настоящий поцелуй!       Феликс замер с одной штаниной на ноге, а второй в руках, глядя на брата. Неловкость от собственного возбуждения на секунду отступила, уступая место искренней радости, смешанной с нервным смешком. Они оба стояли друг напротив друга, два «Короля» школы, которые только что сбежали со своих престолов в объятия «плохих парней», и оба выглядели так, будто только что выжили в прекрасном крушении поезда.       Ёсан замер у двери, и его взгляд, острый как бритва, мгновенно переместился с лица брата на его шею. Теперь, без высокого воротника рубашки и тяжелой куртки, багровая, сочная метка сияла на бледной коже Феликса, как клеймо.       Ёсан прищурился, сделал шаг вперед и подозрительно принюхался, как гончая, почуявшая след. Его лицо изменилось — шок сменился ехидным, почти пугающим осознанием.       — Было? — выдохнул он, не сводя глаз с метки.       Феликс замер, неловко переминаясь с ноги на ногу, его пальцы всё еще сжимали пояс домашних штанов.       — Что именно... «было»? — он попытался придать голосу невинности, но тот предательски дрогнул.       Ёсан подался еще ближе, почти нарушая личное пространство брата, и его голос сорвался на громкий шепот:       — Ну, было? Было?!       Феликс не знал, что ответить. Он чувствовал, как краска снова заливает его лицо, шею и уши. Но Ёсану не нужны были слова, он читал всё по расширенным зрачкам и лихорадочному блеску в глазах брата. Ёсан пораженно выдохнул, прижимая ладони к щекам.       — О да-а... — протянул он, а затем тут же вскрикнул. — О не-е-ет! В салоне Майбаха?! Ликс, ты с ума сошел? Ты хоть представляешь, сколько стоит химчистка этого монстра?! А если его отец узнает? Он же по запаху вычислит, что там происходило!       — Тсс! Тише! — Феликс зашипел, как рассерженный кот, совершенно забыв про штаны. Он рванулся к брату, наплевав на то, что одна штанина уже была надета, а вторая болталась внизу. Как только он сделал шаг, ткань упала гармошкой к его лодыжкам, едва не заставив его споткнуться, но Феликс успел накрыть рот Ёсана ладонью, вжимая его спиной в дверь. — Да-да, было! — в отчаянии прошептал Феликс, чувствуя, как ладонь увлажняется от приглушенного смеха брата. — Но мы просто... просто терлись! Ничего такого!       Ёсан вывернулся, его лицо светилось истирическим восторгом.       — О да-а... О да-а-а! «Просто терлись» в машине за полмиллиона долларов! — он буквально рухнул на кровать старшего брата, обхватив подушку. — Так вы... ну, встречаетесь?       Феликс замер. Вопрос ударил под дых сильнее, чем все издевки Чана. Он нахмурился, пытаясь лихорадочно прокрутить в голове все их разговоры с Хваном за последнюю неделю. Были поцелуи, были признания во влюбленности, была эта сумасшедшая близость в машине... но слов «давай встречаться»?.. Феликс не помнил.       — Наверно... — неловко протянул Феликс, чувствуя, как внутри всё неприятно сжалось.       А вдруг нет?       Ёсан приподнял бровь, его веселость мгновенно сменилась скепсисом.       — Вы об этом даже не говорили? — он сел ровно, сложив руки на коленях. — То есть, подведем итог: ты дал своему заклятому врагу, в которого умудрился влюбиться по уши, позволил ему оставить на себе клеймо, и при этом ты даже не знаешь, встречаетесь вы или нет? Вот те на... План надежный, как швейцарские часы, Ликс.       — Заткнись, — огрызнулся Феликс, чувствуя, как к горлу подступает неприятная горечь. — А ты? Ты с Саном типа встречаешься?       Ёсан хитро прищурился и на мгновение стал похож на лису.       — Ну он спросил меня....но я пока динамлю Сана с этим вопросом. Пусть помучается. Он уже в моих руках, Ликс, полностью. Я это чувствую.       Феликс фыркнул, наконец-то поднимая штаны с пола и быстро их натягивая. Победная эйфория бала начала медленно сменяться тревожным ожиданием. Ёсан встал с кровати, подошел к двери и, уже взявшись за ручку, вдруг кивнул в сторону окна.       — А ты не гадай. Вон, твой «не-парень» как обычно торчит в окне. Спроси прямо сейчас.       Ёсан подмигнул и выскользнул за дверь, оставляя Феликса в звенящей тишине комнаты.       Сердце Феликса сделало несколько спешных, тяжелых ударов о грудную клетку. Он медленно повернулся к окну. Там, через узкий проулок между их домами, в привычном голубом свете своей комнаты стоял Хёнджин. Он, как и всегда, курил, выпуская дым в холодную темноту метели, и смотрел прямо на окно Феликса. Словно он только и ждал, когда зажжется свет и Феликс появится в раме, чтобы продолжить их... разговор.