23 глава. «Клеймо на двоих»

Hyunjin - lover       Морозный воздух ворвался в комнату Феликса, едва он толкнул створку окна. Снежная пыль мгновенно осела на подоконнике, а ледяной ветер колючими пальцами тронул его голый торс. Феликс поежился, быстро натягивая футболку, но взгляда не отвел.       Напротив, всего в нескольких метрах, у распахнутого настежь окна своей спальни стоял Хёнджин. Он выглядел непривычно по-домашнему, но оттого не менее опасно. На нем была объемная черная толстовка, капюшон которой он небрежно накинул на голову, скрывая взлохмаченные после бала волосы. Хван заметно ежился от порывов ветра, но упрямо продолжал стоять, зажав в пальцах тлеющую сигарету. Его глаза в полумраке казались двумя глубокими омутами, в которых отражался свет из комнаты Феликса.       — Ты простудишься, — негромко произнес Феликс. Голос на морозе звучал глухо, почти интимно.       Хёнджин выпустил струю дыма, которая тут же смешалась с белым паром его дыхания.       — Плевать. Я не мог просто лечь спать. Не после того, как оставил тебя у калитки.       Феликс судорожно вздохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого признания. Он обхватил себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь, то ли от холода, то ли от взгляда альфы. Сейчас, когда маски «королей» были сняты, а бал остался позади, между ними повисло то самое недосказанное, что мешало дышать.       — Хёнджин... — Феликс запнулся, глядя на свои босые ноги на ковре. — Что происходит? Я имею в виду... между нами. — Он поднял глаза, встречаясь с Хваном взглядом. — Мы были врагами, потом — никем друг для друга. Снова врагами, потом — влюбленными, которые до последнего отрицали очевидное. Мы целовались, мы... — Феликс внезапно замолчал, чувствуя, как лицо обдает жаром. Перед глазами вспыхнули кадры из салона Майбаха: тяжелое дыхание, смятый атлас и то, как он сам, не соображая от страсти, касался Хёнджина. — Мы делали много вещей, Хван. И я... я просто не хочу оказаться очередной игрушкой в твоих руках, которую ты выбросишь, когда тебе надоест.       Хёнджин медленно затянулся, не сводя с него глаз. Огонек сигареты на мгновение высветил его острые скулы и серьезное, почти суровое выражение лица. Он выдохнул дым в сторону метели и затушил окурок о край каменного подоконника.       — Да, мы встречаемся, Феликс, — его голос был твердым, без тени сомнения или привычной иронии. — Если тебе нужно официальное подтверждение — вот оно. Ты не игрушка. Ты единственный человек в этой чертовой школе, который заставляет меня чувствовать себя живым, а не просто картинкой из журнала.       Феликс почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Эти четыре слова — «да, мы встречаемся, Феликс» — прозвучали как самый важный обет в его жизни.       Хёнджин подался вперед, опираясь локтями о подоконник, из-за чего капюшон немного сполз, открывая его лицо. Взгляд альфы стал тягучим, темным, наполненным тем самым тактильным голодом, который они так и не утолили до конца в машине.       — Если бы я мог сейчас перепрыгнуть через этот проулок, — прохрипел Хёнджин, и в его голосе прорезались хриплые нотки желания, — я бы сделал так, чтобы ты вообще забыл, как дышать. Я очень хочу сейчас поцеловать тебя, Ликс. И не только поцеловать, черт...       Феликс вспыхнул до корней волос. Он представил Хёнджина здесь, в своей комнате, без лишних слоев одежды, без матового стекла и водителя за перегородкой. Его щеки горели, а по телу пробежала волна жара, которая заставила его забыть о ледяном ветре. Он неловко отвел взгляд, закусив губу, и Хёнджин тихо, вибрирующе рассмеялся — этот звук заставил «бабочек» в животе Феликса пуститься в неистовый пляс.       — Иди спать, солнце, — добавил Хёнджин мягче, но его взгляд всё еще продолжал «раздевать» омегу. — Завтра я зайду.       Феликс сглотнул комок вязкой слюны во рту, и собрал мысли в кучу, спросив:       — Снова через окно?       Хёнджин фыркнул.       — Боюсь, твой отец меня убьет, если я войду через главный вход, всё еще чувствую тяжесть его взгляда у калитки.       Уголки губ омеги дернулись вверх. Хотелось танцевать прямо тут. На месте. Перед окном. Перед Хёнджином. Было так странно осознавать, сколько мог принести эмоций этот альфа в жизнь Феликса, а осозновать, что они теперь пара... было сродни безумию.       — Спокойной ночи, Джинни, — выдохнул Феликс, чувствуя, что даже тон его голоса изменился рядом с Хваном.       — Спокойной ночи, солнце, — ответил Хёнджин и дождался пока Феликс первым закроет свое окно, чтобы после этого закрыть своё.

***

Tom Odell — Another Love       Утро в особняке Хванов началось с обманчивого уюта. Дом был пропитан ароматами дорогой хвои и пряными нотками корицы и гвоздики, исходившими из кухни. Всё выглядело безупречно, как на рождественской открытке для акционеров их семейной корпорации.       За длинным столом из темного дерева царила атмосфера идеальной дисциплины. Сонхва изящно разливал чай, его движения были плавными и умиротворенными. Хонджун просматривал утренние сводки новостей на планшете, изредка отпивая черный кофе. Они вели себя так, будто вчерашний триумф сына на балу был лишь пунктом в списке запланированных достижений, не более.       Хёнджин сидел напротив отца, чувствуя странную тяжесть в теле после бессонной ночи (он так и не смог уснуть после сцены в салоне отцовской машины) и того самого разговора у окна. Он едва притронулся к завтраку, его мысли всё еще витали в паре метров отсюда... в комнате с веснушчатым омегой.       — Джет заказан на утро двадцать четвертого, — буднично произнес господин Хван, не отрывая взгляда от экрана. — Мы вылетаем в восемь. Рождество в Куршевеле, как и планировали еще в августе. Там соберутся наши партнеры, так что ты должен выглядеть подобающе.       Тишину столовой нарушил резкий звук — палочки в руке Хёнджина замерли, а затем с сухим стуком ударились о край фарфоровой тарелки. Внутри него что-то оборвалось. В августе, когда эта поездка обсуждалась с родителями впервые, Хёнджину было плевать. Тогда он готов был бежать из Сеула на край света, лишь бы подальше от «Чхонсан».       Но сейчас... сейчас Феликс был его кислородом. Оставить его сейчас, когда они только-только коснулись друг друга по-настоящему, казалось физически болезненным.       — Я не поеду, — голос Хёнджина прозвучал низко и хрипло.       Отец медленно поднял глаза. Его взгляд, холодный и расчетливый, заставил бы любого другого вжаться в стул, но Хёнджин только сильнее сжал кулаки под столом.       — Хёнджин, ты же уже собрал вещи, верно? — мягко вклинился Сонхва, пытаясь сгладить острые углы, но его голос дрогнул от предчувствия бури. — Мы ведь договаривались. Каникулы во Франции — это традиция. Тебе нужно отдохнуть перед выпускным экзаменом.       — В августе я не знал, что у меня будут причины остаться здесь, — Хёнджин подался вперед, его глаза горели яростью. — Мне не нужен Куршевель. Мне не нужны ваши партнеры. У меня здесь... дела. Важные дела.       — Дела? — отец усмехнулся, и эта усмешка была острее бритвы. — Ты имеешь в виду ту публичную выходку на балу? Я закрыл глаза на твой союз с этим омегой из семьи Ли, потому что это добавило тебе баллов рейтинга. Но не путай школьную интрижку с обязательствами перед семьей.       — Это не интрижка! — Хёнджин почти выкрикнул это, чувствуя, как адреналин ударяет в голову. — Я никуда не полечу. Вы не можете просто запаковать меня в самолет как чемодан!       — Хёнджин, успокойся, — Сонхва с тревогой посмотрел на мужа.       Хонджун медленно отложил планшет и сложил руки в замок.       — Твое присутствие во Франции не обсуждается. Это вопрос репутации. Собери вещи до завтрашнего вечера. Если понадобится, охрана поможет тебе сесть в машину двадцать четвертого утром. Не заставляй меня прибегать к крайним мерам из-за твоего внезапного упрямства.       Хёнджин вскочил со стула, едва не опрокинув его. Ярость душила его, лишая слов. Он посмотрел на папу, ища поддержки, но Сонхва лишь печально отвел глаза, давая понять, что слово отца в этом доме — закон.       Не сказав больше ни слова, Хёнджин круто развернулся и вылетел из столовой на второй этаж в свою комнату, едва не сбив по пути горничную. Ему нужно было выбраться из этого пропитанного запахом хвои склепа. Ему нужно было увидеть Феликса, пока мир, который они строили, не рухнул под тяжестью частного джета, уносящего его на другой конец света.       Хёнджин ворвался в свою комнату, захлопнув дверь с такой силой, что в стеклянных витринах у стенки жалобно звякнули коллекционные фигурки. Он тяжело дышал, чувствуя, как ярость, поднявшаяся в столовой, медленно сменяется ледяным онемением. Комната, которая всегда была его крепостью, внезапно показалась слишком тесной, пропитанной запахом хвои и обязательств, от которых тошнило.       Тихий, осторожный стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Хёнджин-а... это я. Можно?       Не дожидаясь ответа, Сонхва вошел в комнату. В одной его руке была чашка кофе, а во второй стопка плотных конвертов. Папа выглядел печальным.       — Пришла почта, — негромко произнес Сонхва, подходя к письменному столу и первым делом поставив чашку. — Из Европы и Штатов. Ты ведь ждал их, правда?       Он бережно, почти торжественно выложил конверты на стол. На дорогой бумаге цвета слоновой кости отчетливо выделялись тисненые гербы: золотой лев Оксфорда, строгий щит Гарварда и изящная вязь Сорбонны. Те самые названия, которые Хёнджин заучивал как мантру последние три года. Те самые вершины, на которые он обязан был взобраться.       Хёнджин даже не шелохнулся. Он смотрел на эти письма с таким выражением лица, будто на столе лежала активированная взрывчатка.       — Это результаты твоих летних собеседований и тестов, — Сонхва коснулся плеча сына, но Хёнджин инстинктивно дернулся, уходя от прикосновения. — Твой отец очень горд. Он уверен, что письма принесут только хорошие новости.       — Конечно, он уверен, — Хёнджин процедил это сквозь зубы, кривя губы в горькой ухмылке. — Я могу поспорить на что угодно... даже если я завалил половину экзаменов, его чековая книжка уже убедила приемную комиссию в моей гениальности. Это не мои победы, папа. Это просто очередные покупки отца.       — Не говори так, — Сонхва вздохнул, поправляя стопку конвертов. — Ты работал на износ. Ты заслужил право выбирать будущее. Открой их, Хёнджин. Это твоя мечта. Ты годами твердил, что хочешь уехать из Кореи.       Хёнджин молчал. Сонхва еще раз грустно посмотрел на сына и, поняв, что диалога не выйдет, тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Чашка на столе дымилась горячим напитком.       Как только он остался один, Хёнджин подошел к столу. Конверты казались неестественно тяжелыми. Еще полгода назад он бы сорвал марку, задыхаясь от восторга, предвкушая свободу, аэропорты и новую жизнь в Париже или Лондоне. Но сейчас...       Сейчас эти письма выглядели как приговор. Каждый из этих конвертов был билетом в один конец. Билетом, который навсегда оторвет его от маленького окна напротив. От веснушчатого омеги, который только вчера ночью решился на главный вопрос. От сладкого запаха и того невыносимого тепла, которое он чувствовал, только когда Феликс был рядом.       Мечта, к которой он шел годами, внезапно превратилась в клетку с золотыми прутьями. Хёнджин схватил пачку писем и с силой швырнул их в открытый ящик, с грохотом закрывая.       — Черт... черт! — он ударил кулаком по столешнице, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы бессильной злости.       Стены комнаты начали давить на него, сужаясь с каждой секундой. Рождество во Франции. Учеба за океаном. Весь мир лежал у его ног, но Хёнджин понимал, если он сейчас откроет эти письма, он своими руками подпишет соглашение о разлуке с тем единственным человеком, ради которого стоило оставаться здесь.       Он не открыл ни одного. Ему было слишком страшно узнать, что он поступил. Потому что тогда у него не останется оправданий, чтобы не уходить.

***

      Вечер окутал комнату Феликса плотными сизыми сумерками, в которых только редкие отблески уличных фонарей рисовали на стенах причудливые тени. Тишину разрезал резкий, едва слышный щелчок оконной рамы. Хёнджин ввалился внутрь, принося с собой запах колючего мороза и того самого природного запаха, который теперь навсегда ассоциировался у Феликса с опасностью и обожанием.       Хван выглядел взвинченным. Его отросшие волосы были растрепаны ветром, а в глазах горела лихорадочная тревога, смешанная с яростью. Не давая омеге произнести ни слова, и даже секунды, чтобы отложить книгу, он схватил его за плечи и прижал к стене прямо у окна. Холод, исходящий от его толстовки, контрастировал с жаром, который излучало его тело.       — Я улечу на Рождество, — выдохнул Хёнджин прямо в губы Феликсу. Голос сорвался на хрип. — Всего на три дня, Ликс. Понимаешь? Отец... он не оставил мне выбора. Джет заказан. Но я буду писать тебе каждую секунду. Каждую гребаную минуту я буду думать о тебе.       Феликс почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Обида на мгновение сдавила горло — три дня каникул, которые они могли провести вместе, рассыпались прахом. Но, глядя в это загнанное, почти отчаявшееся лицо альфы, он понял, Хёнджин боролся. Хонджун не из тех, кому можно просто сказать «нет».       — Я подожду, — шепнул Феликс, накрывая ладонями холодные щеки Хвана. — Три дня — это не вечность.       Хёнджин закрыл глаза, сглатывая тяжелый ком. Он промолчал о конвертах, лежащих на столе. Промолчал о Гарварде и Сорбонне. Письма из университетов казались ему сейчас смертным приговором, который он решил отложить «на потом». Сейчас ему нужно было другое.       Он прильнул к губам Феликса сначала осторожно, словно извиняясь, но через секунду поцелуй стал глубоким, жадным, полным страха потери. Руки Хёнджина нырнули под мягкую ткань домашнего лонгслива Феликса, обжигая поясницу и талию. Хван потянул омегу на себя, пятясь к кровати, и сел на край, увлекая Феликса следом. Омега послушно опустился верхом на его бедра, плотно прижимая колени по бокам.       Ткань лонгслива была безжалостно стянута через голову и отброшена на пол. Хёнджин уткнулся носом в изгиб шеи, покрывая поцелуями бледный след, оставленный вчера. Его ладони спустились ниже, крепко сжимая ягодицы Феликса, заставляя омегу издать едва слышный скулеж.       Одним плавным движением Хван поменял их местами, опрокидывая Феликса на покрывало и нависая сверху. Он спускался всё ниже, обжигая поцелуями тонкие ключицы, грудь, задерживаясь на животе. Его губы, пухлые и горячие, едва касались бархатной кожи, сводя Феликса с ума. Пальцы альфы зацепились за резинку серых спортивок и белья, медленно стягивая их вниз наполовину ягодицы.       Феликс едва дышал, до боли сжимая пальцами ткань покрывала под собой. В голове набатом стучало:       «Папа внизу, Ёсан в своей комнате»       Но тело предавало его. Ласки Хёнджина были слишком правильными, слишком нужными. Такого омега еще никогда не испытывал.       Хван коснулся губами гладкого лобка, оставляя влажный след, и выдохнул прямо в бархатную кожу:       — Если бы ты знал... как сильно я тебя хочу. Прямо сейчас. На этой кровати.       В этих словах не было вчерашнего пафоса бала. Только животное, концентрированное желание. В полуспущенном белье Феликса уже было невыносимо влажно — сладкая, липкая смазка марала ткань, и признаваться себе в такой степени возбуждения было почти стыдно. Но он хотел Хвана в ответ до черных мушек перед глазами.       Хёнджин потерся носом о край резинки на бедрах Феликса, глубоко вдыхая его запах — природный сладкий и чистого омежьего возбуждения, который оседал тяжестью внизу живота.       — Я бы взял тебя прямо так, и двигался бы внутри сначала плавно и медленно, а потом сильно и беспощадно, срывая с твоих губ стоны, — шептал словно безумный Хван. Его рука уже потянулась, чтобы окончательно освободить омегу от остатков одежды...       Резкий, бодрый стук в дверь.       — Ликс-и, ты не спишь? — голос Джисона за дверью прозвучал пугающе близко. — Можешь помочь мне? Не понимаю, как заказать вот эту штучку, приложение зависло, а отец уже ворчит.       Мир в комнате замер. Хёнджин застыл, его лицо всё еще было прижато к бедру Феликса, а плечи тяжело вздрагивали от возбуждения. Феликс почувствовал, как всё его возбуждение мгновенно сменилось ледяным ужасом. Омега подскочил на кровати так, будто его ударило током, лихорадочно натягивая серые спортивки на влажные бедра. Ткань цеплялась за кожу, руки дрожали, а сердце колотилось где-то в районе горла, мешая вытолкнуть из себя хоть слово.       — Пап! С-секунду! Я... я только из душа, переодеваюсь! — выкрикнул он, голос сорвался на предательский, испуганный фальцет.       Хёнджин среагировал мгновенно, как хищник, привыкший к опасности. Он подхватил лонгслив с пола, кидая его Феликсу и бесшумной тенью метнулся к массивному платяному шкафу. Феликс, едва успев набросить на плечи домашнюю одежду и буквально затолкал альфу внутрь, среди рядов своих школьных пиджаков и мягких худи. Дверца захлопнулась с едва слышным щелчком в ту самую секунду, когда ручка входной двери наконец повернулась с родительским «я тебя рожал, да что я там не видел, я тебе в детстве жопку целовал».       Хёнджин оказался в тесном, пахучем плену. Темнота шкафа была наполнена концентрированным ароматом Феликса. Альфа прижался спиной к задней стенке, тяжело дыша через нос, и невольно уткнулся лицом в один из свитеров омеги. Внизу живота всё еще тянуло от прерванного возбуждения, а кровь в жилах гудела, словно высоковольтные провода.       В комнату вошел Джисон.       Папа выглядел расслабленным, в руках он держал смартфон, но его взгляд, острый и всевидящий, мгновенно просканировал пространство. Он увидел взвинченного Феликса, который стоял посреди комнаты с неестественно прямой спиной и пылающими щеками. Темные волосы сына были всклокочены, а дыхание сбитым, словно он только что пробежал марафон.       — Ликс-и, ты чего такой дерганый? — Джисон подошел ближе, мягко улыбаясь, но при этом подозрительно принюхался.       Воздух в комнате буквально кричал о присутствии Хвана. Слишком терпкий, слишком альфий, смешанный с запахом мороза и тем самым тяжелым, мускусным ароматом страсти, который невозможно скрыть проветриванием. Джисон скользнул взглядом по комнате к закрытому шкафу. Чуйка сработала мгновенно.       — Да вот... приложение... — Феликс схватил телефон папы дрожащими руками, пытаясь сосредоточиться на пикселях экрана. — Сейчас всё сделаем, пап. Просто... день был длинный.       — Вижу, что длинный, — протянул папа, не сводя глаз с сына. Он решил «подыграть», видя, как Феликс едва ли не падает в обморок от напряжения. — Ты весь горишь. Наверное, это отголоски вчерашнего бала. Такая нагрузка на организм...       Джисон прошелся по комнате, якобы рассматривая учебники на столе, но на самом деле давая Хёнджину в шкафу возможность окончательно осознать, что он обнаружен. Папа остановился у зеркала, поправил воротник своего свитера и повернулся к Феликсу, который судорожно тыкал в экран смартфона подрагивающими пальцами.       — Кстати, Ликс, — голос Джисона стал мягким, но в нем прозвучали нотки абсолютной серьезности взрослого омеги. — Я тут вспомнил... Мы с отцом пополнили аптечку. В ванной на втором этаже, в шкафчике прямо за зеркалом. Там лежат презервативы.       Феликс замер, чувствуя, как краска стыда заливает не только лицо, но и шею. Он едва не выронил телефон.       — П-пап... зачем ты это говоришь?       — Сугубо на всякий случай, малыш, — папа подошел и нежно погладил сына по плечу. — Ты уже взрослый. И я вижу, что чувства в этом доме сейчас зашкаливают. Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности и знал, что я тебя понимаю. Без лишних вопросов и нотаций. Хорошо?       В шкафу что-то глухо скрипнуло. Хёнджин, видимо, от неожиданности и неловкости дернулся, задев вешалку.       Джисон лукаво подмигнул Феликсу, забрал свой телефон и направился к выходу.       — Спасибо за помощь, сына. И не засиживайся долго в темноте, а то «шкафные монстры» нынче пошли очень... требовательные. Спокойной ночи, Ликси.       Дверь закрылась, и Феликс в изнеможении рухнул на кровать, закрывая лицо руками. Через секунду створка шкафа открылась, и оттуда выбрался Хёнджин. Он выглядел совершенно ошарашенным, волосы были облеплены ворсинками от свитеров, а на лице читалась смесь дикого смущения и глубокого уважения к папе Феликса.       — Твой папа... — Хван сглотнул, пытаясь привести мысли в порядок. — Он просто... лучший. Но, боже, Ликс, я никогда в жизни не чувствовал себя так странно, сидя в шкафу и слушая про презервативы в ванной.       Феликс лежал на спине, глядя в потолок и чувствуя, как адреналин медленно вымывается из вен, оставляя после себя лишь странную, опустошающую легкость. Хёнджин, всё еще взъерошенный после своего «шкафного плена», издал тихий, хриплый смешок, который тут же подхватил Феликс. Это был смех сквозь невидимые слезы — нервный, искренний, смывающий остатки недавнего напряжения.       Хван медленно подошел к кровати. Его движения стали тягучими, лишенными недавней лихорадочной спешки. Он потянул край своей объемной черной толстовки вверх, стягивая её через голову и отбрасывая прямо на пол, на коврик у кровати Феликса. Оставшись в одной тонкой майке, которая подчеркивала разворот его плеч и рельеф рук, он осторожно опустился на матрас рядом с Феликсом.       Кровать прогнулась под его весом. Хёнджин лег на бок, подпирая голову рукой, и стал рассматривать Феликса так, словно видел его впервые. В полумраке комнаты его взгляд казался бесконечно нежным, лишенным всякой брони.       — Знаешь, — прошептал Феликс, поворачивая голову к нему, — мы не можем вечно так жить. Прятаться в шкафах среди моих худи, вздрагивать от каждого скрипа половиц и перелезать через окна, рискуя сломать шею. — Он протянул руку и коснулся пальцами ладони Хёнджина, переплетая их. Кожа альфы была теплой и хватка — стальной. — Нам нужно рассказать им, Хван. Всем. Особенно отцу. Я не хочу больше лгать папе, когда он заходит ко мне, а в шкафу сидит «Король Чхонсан».       Хёнджин тяжело вздохнул, его кадык дернулся. Он придвинулся ближе, утыкаясь лбом в плечо Феликса, вдыхая остатки его аромата.       — Я знаю, Ликс. Ты прав. Скрываться — значит признавать, что в этом есть что-то неправильное. А в том, что я чувствую к тебе, нет ни капли неправильного.       Он замолчал, и его взгляд невольно метнулся к окну. Шторы не были задернуты, и через узкий проулок, в золотистом свете его собственной спальни, отчетливо виднелся письменный стол. Он знал, там, в строгом беспорядке ящика, лежали те самые конверты. Гарвард, Сорбонна, Оксфорд... Белые прямоугольники бумаги сейчас казались Хёнджину оскаленными зубами зверя, готового разорвать их хрупкий мир на части.       Рождество во Франции было лишь первой трещиной. Настоящая пропасть ждала их впереди, в тех нераспечатанных письмах, которые обещали блестящее будущее вдали от Сеула, вдали от этого дома и этого омеги.       — Мы расскажем им, — повторил Хёнджин, но его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Сразу, как я вернусь из Куршевеля. Я обещаю тебе, Феликс. Мы больше не будем прятаться.       Он крепче прижал Феликса к себе, закрывая глаза, словно пытаясь физически отгородиться от вида своего стола напротив. За окном всё так же безмолвно падал снег, укрывая город белым саваном, а письма в соседнем доме продолжали хранить свою разрушительную правду.

***

Troye Sivan — Strawberries & Cigarettes       Предновогодний Сеул дышал суетой, неоновыми огнями и запахом жареных каштанов. Торговый центр «Lotte» превратился в настоящий муравейник, где под звуки «Jingle Bells» тысячи людей искали крупицы праздничного чуда. Для омег семьи Ли этот выход в свет стал возможностью сбежать нагулять рождественское настроение сугубо без альф. У Минхо, как у су-шефа одного из топовых ресторанов Каннама, наступила «горячая» пора корпоративов, и он буквально жил на рабочей кухне, оставляя дом на попечение Джисона.       Джисон, в уютном кашемировом пальто и с неизменным стаканчиком карамельного латте, плыл сквозь толпу с грацией человека, который наконец-то выбрался в люди. Рядом, подшучивая друг над другом, шли братья.       Феликс чувствовал себя странно. Его мысли всё время соскальзывали к вчерашнему вечеру: к тесному шкафу, запаху Хёнджина и тому обещанию «писать каждую секунду». Внутри всё пело от осознания их нового статуса, но холодная тень скорого отъезда Хвана на Рождество заставляла его сердце сжиматься.       Они остановились у витрины ювелирного бутика. Свет софитов преломлялся в бриллиантах, но взгляд Феликса зацепился за лаконичные платиновые кольца с гравировкой в виде едва заметных созвездий.       — Это они, — прошептал Феликс, касаясь пальцем холодного стекла.       Он представил, как наденет такое кольцо на цепочку и спрячет под футболку, поближе к сердцу. Одно — себе, второе — Хёнджину. Это был символ чего-то долгого, прочного. Феликс уже видел их через год, через два... В его голове они вместе поступали в местный университет, вместе гуляли по весеннему Сеулу как парочка под цветущей вишней. Он строил планы на их общее «всегда».       — Ого, Ликс, — Ёсан присвистнул, заглядывая через плечо брата. — Парные кольца? Это уже уровень «пожизненный срок», не меньше.       Джисон мягко улыбнулся, наблюдая за тем, как Феликс бережно принимает у консультанта бархатную коробочку. Когда они вышли из бутика и присели за столик в тихой кофейне на верхнем этаже, папа решил, что момент настал.       — Ликс-и, — Джисон отставил кофе и внимательно посмотрел на старшего сына. — Я вчера обещал не задавать вопросов, но... мы сейчас одни. Расскажи мне. Когда вы с Хёнджином успели стать настолько... Близкими? Что между вами на самом деле? И как далеко вы успели зайти в своих ночных «проверках шкафов»?       Феликс поперхнулся какао. Краска мгновенно залила его лицо, доходя до самых кончиков ушей.       — Пап! Ну что за вопросы... — он неловко заерзал на стуле, пряча взгляд в пакете с покупками. — Мы... мы встречаемся. Официально. Хёнджин сам так сказал. А насчет «далеко»... нет, ничего серьезного еще не было. Ну, в плане... совсем серьезного. Мне вообще стремно обсуждать это с тобой!       Ёсан громко расхохотался, закидывая в рот кусочек пироженого.       — Да ладно тебе, Ликс! Чего стесняться? Папа у нас продвинутый.       Джисон лишь хмыкнул, переводя лукавый взгляд на младшего сына.       — Раз уж мы заговорили об откровенности... Ёсан-а, а что там с Саном? Я видел, как он на тебя смотрит. Как будто ты — редкий десерт, который он боится уронить, но очень хочет съесть.       Теперь настала очередь Ёсана давиться десертом и прятать глаза.       — У нас всё... под контролем, — пробормотал младший, внезапно заинтересовавшись салфеткой.       Джисон посерьезнел и накрыл ладони сыновей своими.       — Мальчики, послушайте. Я спрашиваю не для того, чтобы читать нотации. Я должен знать правду. Потому что Минхо... ну, вы знаете вашего отца. Если он узнает о ваших альфах не от меня, в этом доме начнется Третья мировая. Мне нужно знать, как далеко всё зашло, чтобы я мог выстроить линию обороны и защитить вас. Я ваш союзник, понятно?       Феликс посмотрел на коробочку с кольцами в своей сумке, затем на папу. В его сердце разлилось тепло.       — Хёнджин улетает завтра на три дня, — тихо сказал он. — А когда вернется... мы решили, что расскажем вам...то есть теперь только отцу, получается. Вместе.       Джисон кивнул, его взгляд стал задумчивым и немного тревожным. Он чувствовал, что за этим «расскажем» скрывается нечто большее, чем просто школьный роман, но решил не спугнуть момент доверия.

***

Chase Atlantic — Swim       Ночь опустилась на Сеул тяжелым бархатным покрывалом, приглушая звуки города. В комнате Хёнджина царил холодный порядок, который обычно предшествует долгой разлуке. У двери замер кожаный чемодан — немой свидетель его капитуляции перед волей отца.       Хван сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и в упор смотрел на письменный стол. Там, в слабом свете настольной лампы, белели нераспечатанные конверты. Они казались ему не билетами в светлое будущее, а повестками в изгнание.       Не в силах больше выносить тишину собственной головы, он нащупал телефон и набрал Феликса по видеосвязи. Через пару гудков экран вспыхнул, озаряя лицо Хёнджина мягким светом. Феликс лежал в постели, уютно укутавшись в одеяло, в его комнате горел только тусклый ночник в форме луны.       Они не произнесли ни слова. Глубокая ночь диктовала свои правила, словно в обоих домах родители могли услышать даже шепот. Хёнджин смотрел в экран, жадно изучая каждую веснушку на лице омеги, а затем его пальцы начали быстро бегать по клавиатуре в чате прямо под видео.

«Ты выглядишь слишком уютно в этом одеяле. Хотел бы я сейчас быть там и проверить, правда ли ты такой теплый, как кажешься»

      Феликс прочитал сообщение, и его губы тронула сонная, нежная улыбка. Он прикусил край одеяла, его глаза заблестели в полумраке. «Тебе не спится? Завтра ведь рано вставать»

«Как я могу спать, когда знаю, что завтра между нами будет несколько тысяч километров? Кстати, о "рано"... Машина будет у ворот в 7:00. Выйдешь? Хочу увидеть тебя вживую, а не через этот дурацкий экран»

«Выйду. Обязательно. Я как раз подготовил тебе подарок на Рождество. Хотел дождаться твоего возвращения, но... лучше забирай его с собой во Францию» Хёнджин невольно прикусил нижнюю губу, глядя на то, как Феликс смущенно отводит взгляд в сторону. В груди разлилось что-то тягучее и сладкое.

«Подарок? Ликс-и, ты меня балуешь. Тогда обещай, что примешь мой, когда я вернусь. Я найду в Париже что-то такое же особенное, как и ты. Хотя это будет чертовски сложно».

      Хёнджин замер. Его взгляд снова скользнул на стол, на конверт из Сорбонны. Пальцы зависли над экраном. Он хотел написать: «Ликс, мне страшно. Там лежат письма, которые могут увезти меня от тебя на годы». Он хотел признаться, разделить этот груз, перестать лгать самому себе.       Он начал набирать:

«Феликс, на самом деле я...»

      Но, посмотрев на экран, он увидел, как Феликс прикрыл глаза, подложив ладонь под щеку. Он выглядел таким счастливым, таким уверенным в их общем завтрашнем дне, что у Хёнджина просто не поднялась рука. Он не мог разрушить эту хрупкую магию ночи. Не сейчас. Не перед самым вылетом.       Хёнджин резко нажал на кнопку сброса. Экран погас, погружая комнату в зловещую тишину. Он отбросил телефон на кровать и закрыл лицо руками, чувствуя, как внутри всё сжимается от невыносимого предчувствия. Письма на столе продолжали молчать, но их присутствие ощущалось как тиканье часовой бомбы. «Спокойной ночи? Обещаю, что приму твой подарок из Франции»       Экран телефона альфы загорелся в темноте, заставив Хёнджина повернуть голову. Он взял телефон обратно, с силой сжимая корпус. Это было сообщение от Феликса. Строчки резали по сердцу, но Хёнджин напечатал быстро ответное:

«Привезу самый лучший. Спокойной ночи, солнце.»

***

M83 — Wait       Семь утра. Зимний рассвет еще не успел толком проснуться, и небо над Сеулом было окрашено в тяжелый, пепельно-синий цвет. Мороз кусался, превращая каждое дыхание в густой белый пар. У ворот особняка Хванов уже урчал заведенный черный Майбах, его фары разрезали утреннюю мглу, а выхлопные газы смешивались с летящими снежинками.       Хёнджин сидел на заднем сиденье, сжимая колено пальцами. На переднем пассажирском, отгороженный невидимой стеной холода, расположился отец, погруженный в бумаги. Сонхва сидел по другую сторону от Хёнджина, задумчиво глядя в окно.       — Притормози у дома Ли. На секунду, — голос Хёнджина прозвучал не как просьба, а как приказ, от которого у водителя не было шанса отказаться.       Машина плавно замерла через пару метров как тронулась. Хёнджин выскочил на улицу, и в ту же секунду калитка дома Ли распахнулась.       Феликс выбежал прямо на снег. На нем была лишь тонкая домашняя куртка, наброшенная поверх пижамы, и кеды на босу ногу, которые мгновенно намокли. Он не чувствовал холода, разве что только сумасшедший ритм своего сердца.       — Ты сумасшедший, — выдохнул Хёнджин, врезаясь в объятия Феликса. — Замерзнешь же.       — Стоило того, — прошептал Феликс, чувствуя, как Хван зарывается носом в его растрепанные после сна волосы.       Из глубины салона автомобиля на них смотрел Хонджун. Его взгляд, тяжелый и ледяной, казалось, мог прожечь бронированное стекло. Он не одобрял. Он презирал эту «сцену». Сонхва же, напротив, подался чуть вперед, его глаза блеснули интересом и чем-то похожим на горькое узнавание, он видел в сыне ту же искру бунта, что когда-то была в нем самом.       — Это тебе, — Феликс отстранился и дрожащими от холода руками протянул маленькую бархатную коробочку. Внутри на тонкой серебряной цепочке поблескивало кольцо. — Надень сейчас. Пожалуйста.       Хёнджин, не раздумывая, сорвал цепочку с подложки и накинул на шею, пряча кольцо под толстовку с расстегнутой курткой, ближе к коже. А затем, проигнорировав тяжелую ауру, исходящую от машины, он обхватил лицо Феликса ладонями и поцеловал его. Это не был скромный поцелуй. Это был вызов. Сонхва замер, приоткрыв рот от изумления, а Хонджун резко отложил планшет, его лицо исказилось в гримасе шока, смешанного с яростью.       — Хёнджин! Сейчас же в машину! — голос отца из салона прозвучал как удар хлыста. — У нас вылет меньше чем через час, а мы еще не в аэропорту! Живо!       Хёнджин нехотя отпустил губы Феликса, но еще секунду удерживал его за холодные руки, глядя в глаза так, будто пытался запомнить каждую деталь.       — Три дня, Ликс. Я вернусь, и мы со всем разберемся. Обещаю.       Он сел в машину, и та тут же сорвалась с места, оставляя после себя лишь вихрь из выхлопов.       Феликс стоял на дороге, пока красные огни фар не скрылись за поворотом. Дрожь наконец пробрала его до костей. Он развернулся и, шлепая кедами по насту, зашел в дом.       В прихожей было темно и тихо, но стоило ему закрыть дверь, как он замер. У окна, прислонившись плечом к косяку и сложив руки на груди, стоял отец. Он был в куртке, видимо, только собирался уходить на смену. Его лицо было непроницаемым, но взгляд, направленный на Феликса, был острее любого кухонного ножа.       Минхо медленно перевел взгляд с окна, где только что разыгралась драма, на замершего сына.       — О как... — голос отца был тихим, вибрирующим от невысказанного напряжения. — И как же мне это понимать, Феликс?       Феликс замер, чувствуя, как цепочка на шее от кольца вдруг стала весить целую тонну. Рождество еще не началось, но его личная буря уже была здесь.