24 глава. «Принесенная жертва»

      — О как... — голос отца прозвучал тихо, почти шепотом, и от этого звука по спине Феликса пробежал озноб. — И как же мне это понимать, Феликс? Это был твой «утренний моцион»? Или ты решил, что Рождество — лучшее время, чтобы выставить меня идиотом перед всем районом?       — Отец, я... — Феликс запнулся, судорожно сжимая в кармане мешочек от кольца. — Это не то, что ты думаешь.       — Не то? — Минхо медленно оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперед. — Я видел, как наследник Хванов целует моего сына прямо под окнами. Я видел, как ты бежал к его машине, забыв даже обуться нормально. Что я должен был подумать? Что вы обсуждаете школьную программу по корейской литературе?       На шум и резкие голоса сверху послышались торопливые шаги. Джисон и Ёсан спустились на первый этаж, замирая на лестнице. Джисон, на ходу затягивая пояс домашнего халата, сразу оценил масштаб катастрофы.       — Минхо, милый, успокойся, — мягко начал Джисон, подходя к мужу и пытаясь коснуться его плеча. — Давай не будем начинать утро с криков. Сегодня праздник...       Минхо резко обернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло что-то среднее между яростью и глубокой, саднящей обидой.       — Успокоиться? — он горько усмехнулся. — Значит, ты тоже знал. И ты, Ёсан? Вы оба стояли и смотрели, как он водит дружбу с человеком, который превратил его жизнь в ад в начале семестра?       — Отец, Хёнджин изменился! — выкрикнул Феликс, чувствуя, как к горлу подступают слезы бессилия. — Он не такой, каким ты его помнишь!       — Он Хван, Феликс! — Минхо сорвался на крик, и этот звук эхом отразился от высоких потолков прихожей. — Я один в этом доме был не в курсе, что мы теперь дружим семьями с этими павлинами?! Я один впахиваю в ресторане, чтобы обеспечить нашей семье финансовую безопасность, пока вы за моей спиной устраиваете шашни с теми, от кого я пытался вас защитить?!       — Мы не устраивали шашни! — Ёсан сделал шаг вперед, заслоняя собой брата. — Мы просто видели, что Ликс счастлив. Ты так занят своим «режимом охраны» в последнее время, отец, что перестал замечать, как он улыбается, когда Хван рядом. Хёнджин реально за ним ухаживает, отец. По-настоящему.       Минхо замер, его лицо на мгновение исказилось от боли. Он посмотрел на папу, ища опровержения, но тот лишь печально кивнул, подтверждая слова младшего сына.       — То есть... вы все трое лгали мне, — голос Минхо снова стал тихим, но теперь в нем дрожало разочарование. — Вы сделали из меня монстра. Цербера, от которого нужно прятать секреты в шкафах и под одеялом. Вы думаете, я запрещаю вам что-то, потому что мне нравится быть злым? — Он подошел к Феликсу вплотную, и теперь в его глазах была не злость, а горькая тревога. — Я видел, как ты переживал и тревожился из-за его выходок в начале семестра, Ликс. Я помню, как ты не хотел идти в школу. Моя работа, как отца — следить, чтобы вам больше не было больно. А вы... ты добровольно идешь к нему в руки. И самое паршивое, что ты даже не доверился мне.       — Отец, я хотел сказать... — Феликс всхлипнул, закрывая лицо руками. — Но ты бы не слушал. Ты сразу бы сказал «нет», даже не взглянув на него. Ты ведь ненавидишь Хонджуна, и Хёнджин для тебя — просто его копия. Но это не так!       — Пока что я вижу только то, что он беспардонно целует моего сына под окнами моего дома и заставляет его лгать семье, — отрезал Минхо. — Если это его «новое лицо», то оно мне нравится еще меньше прежнего. Раньше он хотя бы был искренен в своей паршивости.       Минхо развернулся и, не глядя ни на кого, направился в сторону кухни. Его спина была напряжена, как струна. Джисон бросился за ним, бросив на сыновей короткий, предостерегающий взгляд.       В прихожей повисла тяжелая, удушливая тишина. Феликс опустился на нижнюю ступеньку лестницы, чувствуя, как мокрые носки холодят кожу. Обида клокотала в груди. Отец был прав в своем желании защитить, но его нежелание даже попытаться понять разрушало Феликса изнутри больше, чем любая разлука.       — Он отойдет, Ликс, — тихо сказал Ёсан, подходя ближе и обнимая брата за плечи. — Ему просто нужно переварить то, что он больше не единственный альфа в твоей жизни.       — Он думает, что я дурак, — прошептал Феликс, вытирая выступившие слезы рукавом. — Но я не дурак. Я просто... я просто его люблю.       За закрытой дверью кухни послышался приглушенный голос Джисона и резкий стук ножа о доску. Рождественское утро в доме Ли началось не с подарков, а с объявления войны, в которой не могло быть победителей.

***

      Солнце в Куршевеле было ослепительно-белым, отражаясь от заснеженных склонов и заливая просторную столовую шале через панорамные окна. Но для Хёнджина этот свет казался искусственным, как и всё происходящее вокруг.       Завтрак в кругу «партнеров» отца больше напоминал стратегическое совещание, чем семейное торжество. Хёнджин сидел в безупречно отутюженной рубашке, чувствуя, как воротничок сдавливает горло. Серебряные приборы тихо позвякивали о фарфор, а разговоры о котировках акций и расширении рынков в Европе заменяли праздничные поздравления. Сонхва сидел напротив, изящно поддерживая беседу, но Хёнджин видел, как папа время от времени бросает на него тревожные взгляды.       После завтрака компания переместилась в бильярдную, отделанную темным дубом и пахнущую дорогим табаком. Хонджун, мастерски управлял не только кием, но и настроением присутствующих. Когда гости ненадолго отвлеклись на телефонные звонки и обсуждение новой сделки у окна, Хонджун подошел к сыну, который безучастно вертел в руках мелок для кия, оперевшись бедрами на бельярдный стол.       — Письма, Хёнджин, — негромко произнес отец, не глядя на сына, а сосредоточенно прицеливаясь по шару. — Ты открыл их?       Хёнджин почувствовал, как внутри всё сжалось. Он вспомнил пачку конвертов, спрятанную в столе. Они жгли ему руки даже через сотни километров от дома.       — Еще нет, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Открою, когда вернемся домой. Сейчас не время для официальных бумаг.       Хонджун нанес точный удар. Шар с глухим стуком упал в лузу.       — Напрасно. Ожидание не меняет результат, оно лишь растягивает неопределенность, — отец выпрямился и наконец посмотрел на сына своим фирменным деловым взглядом. — Послушай. Если там везде отказ — не вздумай расстраиваться или скрывать это. Просто скажи мне. Я лично переговорю с ректорами. Мои связи в Европе и Штатах позволяют... «убедить» приемную комиссию пересмотреть их решение. Ты получишь свое место, чего бы это ни стоило.       Хёнджин издал короткий, недобрый смешок. Он отбросил мелок на край стола и наконец поднял глаза на отца, повернувшись к нему корпусом. В его взгляде не было благодарности — только ледяная ирония.       — «Чего бы это ни стоило»? — переспросил он, кривя губы. — Ты ведь понимаешь, отец, что тебе плевать, поступлю я сам или ты меня туда «засунешь». Тебе просто нужен идеальный фасад. Чтобы у наследника корпорации Хван был диплом Лиги Плюща или Сорбонны. Это ведь не для меня. Это для твоего годового отчета. Очередная галочка в списке активов.       Хонджун нахмурился, его лицо на мгновение утратило маску любезности.       — Это отчасти так, я не стану отрицать очевидное, — жестко ответил он. — Но я делаю это и для тебя. Твое будущее — это не только твоя прихоть, это твоя ответственность. Без образования и связей ты никто, как бы громко ты ни хлопал дверьми в своей комнате. Я даю тебе инструмент, которым ты сможешь управлять своим миром.       — Ты даешь мне клетку, — отрезал Хёнджин. — И золотые прутья не делают её лучше. Я не верю, что ты заботишься о моих желаниях. Меня никогда не спрашивали, чего хочу я. Тебя волнует только то, как я смотрюсь в твоей империи.       Хонджун открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент один из партнеров, господин Пак, обернулся к ним с широкой улыбкой.       — О чем спорите, господа Хваны? Решаете, кто из вас сегодня заберет банк?       Хёнджин мгновенно натянул на лицо маску вежливой самоуверенности. Он взял свой кий и, не глядя на отца, сделал шаг к столу, перехватывая инициативу.       — Обсуждаем перспективы, господин Пак, — Хёнджин сверкнул глазами, в которых плескался вызов. — Но я предпочитаю доказывать свои права на деле. Не хотите сыграть партию? Обещаю, я не буду поддаваться, даже если мой отец попросит об обратном.       Хонджун промолчал, лишь сильнее сжал свой кий, наблюдая за сыном. Напряжение между ними было настолько плотным, что казалось, его можно коснуться рукой. Хёнджин знал, этот раунд он выиграл, но война за его жизнь только начиналась, и её исход лежал в тех самых нераспечатанных конвертах.       После выигранной партии у господина Пака, Хёнджин толкнул тяжёлую стеклянную дверь и вышел на террасу. Морозный воздух Куршевеля мгновенно ударил в лицо, выбивая из лёгких спёртый запах дорогого табака и фальшивых улыбок. Он опёрся ладонями о ледяные перила, глядя на заснеженные Альпы, которые сейчас казались ему не величественными, а чужими и равнодушными.       Тихий шорох шагов за спиной заставил его напрячься, но знакомый аромат парфюма — тонкий, успокаивающий, с нотками сандала, заставил плечи опуститься.       — Я подумал, что тебе не помешает что-то более настоящее, чем тот пустой кофе из бильярдной, — Сонхва подошёл ближе, протягивая сыну тяжелую керамическую чашку.       Над тёмной жидкостью поднимался пар, густо пахнущий корицей и горьким шоколадом. Хёнджин принял чашку, чувствуя, как тепло просачивается сквозь озябшие пальцы.       — Спасибо, папа, — глухо отозвался он.       Сонхва встал рядом, тоже глядя на горы. Он выглядел безупречно, как и всегда, но в уголках его глаз залегла тень, которую Хонджун никогда не замечал или прекрасно делал вид, что не замечает.       — Твой отец умеет заполнять собой всё пространство, — мягко произнёс Сонхва, не глядя на сына. — Он считает, что если он начертил карту, то ты обязан по ней идти. Но я видел, как ты смотрел на те конверты из университетов, Хёнджин. Ты смотрел на них не как на достижение, а как на приговор.       Хёнджин сжал чашку сильнее, чувствуя, как обжигающая корица щекочет ноздри.       — Они и есть приговор. Если я открою их и увижу «принят»... пути назад не будет. Отец уже забронировал мне жизнь на другом континенте.       Сонхва помолчал, делая небольшой глоток из своей чашки, а затем повернулся к сыну. Его взгляд был пронзительным и полным сочувствия.       — Феликс... — чужое имя с губ папы прозвучало мягко. — Он — причина, по которой ты не хочешь открывать конверты?       Хёнджин вздрогнул. Он хотел соврать, хотел возвести привычную стену сарказма, но, встретившись с глазами папы, понял, что это бесполезно. Сонхва видел и замечал всё, и ночные вылазки через окно, и тот отчаянный поцелуй у ворот.       — Да, — выдохнул Хёнджин, и это признание сорвалось с губ вместе с облачком пара. — Я годами мечтал уехать. Мечтал сбежать отсюда, от него, от этого контроля. А теперь... теперь я готов отдать все эти престижные дипломы за одну возможность просто остаться в Сеуле. Это глупо, да? Отказываться от Сорбонны ради соседа?       Сонхва грустно улыбнулся и коснулся ладонью щеки сына. Его рука была тёплой и пахла домом.       — Это не глупо, Хёнджин-а. Это жизнь. Знаешь... — он на мгновение замялся, глядя куда-то вдаль. — Когда-то я тоже стоял перед выбором. У меня были свои мечты, свои планы, которые не имели ничего общего с корпорациями и династическими браками. Но я выбрал долг. Я принёс себя в жертву «семейному благополучию», потому что думал, что так правильно.       Хёнджин замер, глядя на папу. Он никогда не слышал от него таких признаний. Сонхва всегда казался идеальной частью механизма Хванов, пытался подстраиваться под мужа, пусть даже через боль.       — И ты жалеешь? — тихо спросил Хёнджин.       — Каждый раз, когда вижу, как твой отец распоряжается твоей судьбой, как своей собственностью, — Сонхва убрал руку, и его голос стал твёрже. — Я не хочу, чтобы ты повторил мой путь. Я не хочу, чтобы через двадцать лет ты стоял на такой же террасе и ненавидел свой выбор. Твой отец силён, но он не всевластен. Если ты решишь бороться за то, что тебе дорого... я буду на твоей стороне. Даже если мне придётся пойти против него.       Хёнджин почувствовал, как внутри, под ребрами, что-то болезненно кольнуло, но вместе с этой болью пришла странная, стальная решимость. Он больше не был один в этом ледяном королевстве.       — Спасибо, — Хёнджин прижался лбом к плечу папы, как в детстве. — Я не сдамся. Я найду способ.       — Найди его, — прошептал Сонхва, поглаживая сына по волосам. — Но помни, правда всегда лучше красивой лжи. Не заставляй Феликса ждать того, чего может не случиться. Будь честен с ним, чего бы это ни стоило.       Хёнджин кивнул, хотя слова папы отозвались в сердце новой тревогой. Он сжал в кармане телефон, понимая, что вечером ему предстоит разговор, который может изменить всё. Но теперь у него было не только чувство к Феликсу, но и благословение человека, который знал цену потери.

***

      Вечер в Сеуле окутал комнату Феликса мягким синим полумраком, в то время как в Куршевеле день еще вовсю слепил горным солнцем. Феликс полулежал на кровати, прижав телефон к подушке, и во все глаза смотрел на экран, где Хёнджин, прищурившись от яркого света, переводил камеру на панорамное окно.       — Смотри, Ликс, — голос Хёнджина в динамике звучал чуть хрипло, с легкими помехами. — Альпы сегодня похожи на взбитые сливки. Но здесь чертовски холодно, даже смотреть на них зябко.       — Красиво... — прошептал Феликс, невольно улыбаясь. — А у нас всё по старинке. Смотри.       Он повернул телефон к окну, показывая заснеженный дворик между их домами. Тонкая полоска утоптанного снега и чужое окно напротив, казались Феликсу самым важным местом на планете.       — Я уже купил тебе подарок, — Хёнджин снова повернул камеру на себя, его лицо на экране стало крупным, он заговорщически подмигнул. — Нашел в местной лавке кое-что... надеюсь, тебе понравится. Я не удержался и уже упаковал его.       Феликс радостно кивнул, но через мгновение его улыбка потускнела. Тень утренней ссоры, которую он пытался спрятать за радостью встречи, всё же проступила на лице.       — Хёнджин... отец видел нас утром, — тихо признался он, теребя край одеяла. — Мы очень сильно поссорились. Он... он в ярости. Отец думает, что я лгу ему, что я связался с тем, кто меня обижал.       Хёнджин на экране заметно напрягся. Он отвел взгляд в сторону, и Феликс увидел, как на его челюсти заиграли желваки.       — Мои тоже были в шоке, Ликс. Отец чуть не испепелил меня взглядом прямо в машине, — Хёнджин вздохнул, стараясь смягчить голос. — Эй, посмотри на меня. Не смей думать, что мы совершили ошибку. Слышишь? Реакция твоего отца — это нормально. Я натворил столько дерьма в прошлом, что на его месте я бы сам себя к тебе не подпустил. Он хочет тебя защитить, и я уважаю это. Но если Минхо не верит моим словам, я докажу ему всё делом. Просто дай мне время. Chase Atlantic - Okey       Феликс закусил губу, чувствуя, как от этих слов по телу разливается тепло. Хёнджин больше не убегал от ответственности — он принимал её.       — Ты такой правильный сегодня, — прошептал Феликс, пытаясь разрядить обстановку.       — Это всё горы действуют, — Хёнджин усмехнулся, и его взгляд вдруг изменился. Стал темнее, тяжелее, скользнул по открытым ключицам Феликса и бретелькам его домашней майки. — Знаешь... ты сейчас очень красивый в этой майке. У тебя такие плечи... Я чертовски хочу тебя сейчас, Ликс. Просто невыносимо, что между нами тысячи километров.       Феликс почувствовал, как щеки обдает жаром. Он натянул плед чуть выше, но озорной блеск в глазах выдал его с потрохами.       — Раз уж ты так далеко... — Феликс хитро прищурился, облизнув нижнюю губу. — Я могу кое-что тебе показать. Раз ты так скучаешь.       Хёнджин замер. Он медленно опустился в глубокое кожаное кресло в своей комнате, откидывая голову на спинку, широко расставил ноги, устраиваясь поудобнее, и его взгляд через экран стал вызывающим, почти осязаемым.       — И что же это? — спросил он низким, вибрирующим голосом. — Не томи меня, солнце.       Феликс ничего не ответил. Он лишь загадочно улыбнулся и на мгновение убрал телефон от лица. Хёнджин слышал только шорох ткани и прерывистое дыхание омеги. Через пару секунд в мессенджер Хёнджину пришло уведомление. «Скрытое фото».       Хёнджин сглотнул, чувствуя, как пульс застучал в висках.       В комнате Хёнджина время словно остановилось. Он коснулся экрана, снимая размытие со «скрытого фото», и на мгновение забыл, как дышать. Изображение обожгло сетчатку: Феликс, его домашний, нежный Феликс... его школьный, бывший, суровый вице-президент предстал в совершенно ином свете.       На фото майка омеги была дерзко задрана вверх, её край зажат в белоснежных зубах, фото было обрезано, не показывая глаз. Этот жест обнажал всё: хрупкие ключицы, бледную кожу груди с отчетливо вставшими от холода или возбуждения сосками и плоский, подтянутый живот с едва заметными, тонкими линиями рельефа. Домашние клетчатые штаны были спущены опасно низко, открывая вид на гладкий лобок и косточки таза, но обрываясь ровно там, где начиналось самое сокровенное.       Хёнджин шумно выдохнул в динамик, этот звук был похож на надломленный стон. Он прикусил губу так сильно, что почувствовал металлический привкус.       — Ликс... ты меня убиваешь, — прохрипел он, чувствуя, как кровь тяжелой волной отливает вниз живота. — Мне здесь еще полтора-два дня держаться... как я теперь должен это делать, когда у меня перед глазами это? Ты хоть понимаешь, что ты со мной творишь?       Феликс на экране телефона лукаво улыбнулся, его глаза сверкнули первобытным триумфом. Он поудобнее перехватил телефон, наслаждаясь произведенным эффектом.       — Чтобы тебе там скучно не было среди своих гор и бизнес-партнеров, — прошептал омега, его голос вибрировал от неловкости и азарта одновременно.       — Скучно? — Хёнджин издал короткий, севший смешок, проводя свободной ладонью по лицу. — Ну да, теперь-то точно скучно не будет... тут работы правой рукой на всю ночь, Ликс. Дрочить не передрочить.       Феликс мгновенно вспыхнул, становясь пунцовым до кончиков ушей. Он возмущенно фыркнул, пряча лицо в ладони, но Хёнджин уже перехватил инициативу. Его взгляд стал острым, хищным.       — Хочешь... получить ответку? — спросил альфа, и его голос стал ниже на октаву.       Феликс замер. Его сердце забилось в самом горле. Он медленно убрал руку от лица, его глаза блестели от предвкушения. Тихо, почти на грани слышимости, он выдохнул:       — Да.       Телефон Феликса тут же завибрировал — одно за другим пришли два сообщения со скрытым контентом.       — Сделал сегодня утром, сразу после душа, — прокомментировал Хёнджин, не сводя глаз с лица Феликса через фронтальную камеру.       Феликс подрагивающими пальцами коснулся первого фото. Это был снимок в полный рост в зеркале роскошной ванной комнаты. Белый мрамор и золото отделки шале служили фоном для Хёнджина, который стоял посередине, прикрывая пах лишь белым пушистым полотенцем. Его тело всё еще блестело от капелек воды, мокрые высветленные волосы тяжелыми сосульками падали на лоб. Широкий разворот плеч, напряженные мышцы груди и четкие косые линии пресса... Феликс сглотнул, чувствуя, как в комнате стало нестерпимо жарко.       Но второе фото... второе фото заставило его мир пошатнуться.       Там не было лица. Только бедра Хёнджина, утопающие в глубоком кожаном диване. Его классические брюки были расстегнуты и приспущены, тяжелый грубый ремень расслабленно свисал по обе стороны. Но главное, темное нижнее белье, которое впилось в кожу, облепив эрегированный, тяжелый член альфы так плотно, что казалось, ткань не скрывает ничего. Рельеф был настолько отчетливым, что Феликс непроизвольно сжал ноги, чувствуя, как живот скручивает тугим узлом.       Дыхание омеги участилось, стало рваным. Перед глазами затуманило, а внизу живота разлилась тягучая, липкая сладость.       Хёнджин в маленьком окошке видеосвязи наблюдал за каждой переменой в лице Феликса: за расширенными зрачками, за приоткрытым ртом, за тем, как его пальцы судорожно сжали край одеяла. Голос альфы стал хлипким, вибрирующим от сдерживаемого желания.       — Представь... — выдохнул Хёнджин, и его голос в динамике прозвучал так близко, будто он шептал это прямо в ухо Феликсу. — Представь, Ликс... что он сейчас в тебе. Весь. До самого основания.       Феликс зажмурился, не в силах выносить этот взгляд, и из его груди вырвался надломленный, беспомощный стон. Расстояние между Сеулом и Куршевелем в этот момент сократилось до электрического разряда, прошившего их обоих насквозь.       Голос Хёнджина, ставший низким и вибрирующим, просачивался сквозь динамик телефона, заполняя комнату Феликса густым, почти осязаемым маревом. Омега едва слышно застонал, судорожно сводя ноги и чувствуя, как простыни под ним становятся горячими.       — Боже... ну хватит, Джинни... — выдохнул он, зажмурившись, но это лишь раззадорило альфу.       Хёнджин сглотнул вязкую слюну, не отрывая взгляда от экрана. Его зрачки расширились, поглощая радужку, а лицо застыло в выражении хищной сосредоточенности. Он видел каждое изменение в мимике Феликса, каждую капельку пота на его виске.       — Представь, Ликс... — продолжал Хван, словно заговоренный. — Эти фото я сделал просто потому, что вспомнил, как целовал твой живот в твоей комнате. У меня уже тогда так стояло, до боли в паху. А что будет, когда я наконец-то смогу прикоснуться к тебе по-настоящему? Когда я войду в тебя? Когда я доведу тебя ртом до полного изнеможения, чтобы ты только мое имя мог выкрикивать?       Феликс всхлипнул, издав надломленный звук, похожий на жалобный скулеж.       — Ты что, специально, Хван Хёнджин? — простонал он, выгибаясь на кровати.       — Прикоснись к себе, малыш, — властно перебил его Хёнджин.       В этом голосе не было просьбы. Это был приказ — такой же безапелляционный, как в начале семестра, когда он одним жестом заставлял Феликса открывать окно для их вечерних перепалок. Но сейчас Феликс желал этого подчинения больше всего на свете. Он прикусил губу до боли и, не разрывая зрительного контакта с экраном, медленно скользнул пальцами под резинку домашних брюк.       В штанах, как и ожидалось, было невыносимо липко и влажно. Сладковатый, терпкий запах природной смазки мгновенно заполнил пространство вокруг него. Феликс знал, будь Хёнджин сейчас здесь, в этой комнате, его альфья сущность сошла бы с ума от этого аромата.       Омега обхватил свой вставший, аккуратный член, чувствуя, как пальцы скользят по мокрой головке. Он начал двигать рукой вверх-вниз, сбиваясь с ритма из-за дрожи в коленях. Хёнджин видел лишь его пылающее лицо и то, как высоко и часто вздымается грудь под майкой, но его воображение дорисовывало остальное с пугающей четкостью.       — Какой ты там сейчас? — выдохнул Хёнджин, и Феликс услышал, как на том конце провода скрипнула кожа кресла.       — Ужасно... мокрый... — выдохнул Феликс, закидывая голову назад. — Всё из-за тебя.       — Хорошо, детка... так и должно быть, — голос Хвана стал совсем хриплым.       Он продолжал нашептывать пошлости, сплетая слова в грязные, тягучие кружева. Он описывал, как именно он будет растягивать Феликса, как будет кусать его бедра, оставляя синяки, которые не сойдут неделями. Феликс велся на этот голос, как загипнотизированный. Он надрачивал себе всё быстрее, ощущая внутри пугающую, звенящую пустоту, которую отчаянно хотелось заполнить именно Хёнджином.       Чтобы не закричать и не переполошить весь дом, Феликс схватил край пледа и прикусил его зубами, глуша стоны. Мокрая ладонь с хлюпающим звуком двигалась по члену, доводя его до критической точки.       В какой-то момент мир для Феликса сузился до голоса в трубке и жара в паху. Он резко выдохнул в плед, выгибаясь дугой, и кончил себе на живот. Теплая жидкость обожгла кожу, и омега в изнеможении откинулся на подушки, чувствуя, как мышцы ног всё еще подрагивают в конвульсиях.       Хёнджин на экране довольно выдохнул, его плечи наконец расслабились.       — Умница, — прошептал он с нескрываемой гордостью.       Феликс лежал, глядя в потолок, и чувствовал странную, неведомую ранее эйфорию. Это не было похоже на обычную разрядку; это было единение, интимность, которую они разделили, несмотря на границы и часовые пояса.       — Я оторву тебе голову, Хван Хёнджин, — выдохнул он через минуту, когда дыхание немного выровнялось. — Обещаю. Приедешь — и тебе конец.       Хёнджин мягко, почти ласково рассмеялся.       — Хорошо, солнце. Ради тебя что угодно. Считай, что я уже согласен на любую казнь.

***

      Рождество в доме Ли в этом году пахло не только имбирным печеньем и хвоей, но и обострившимся до предела напряжением. Воздух в гостиной казался наэлектризованным: Минхо, облаченный в домашний, но идеально отглаженный черный лонгслив, сидел в кресле с кулинарным журналом, который он не переворачивал уже добрых пятнадцать минут. Феликс, подчеркнуто тихий, забился в угол дивана, делая вид, что полностью поглощен игрой в телефоне, хотя его пальцы едва заметно дрожали каждый раз, когда отец тяжело вздыхал.       Джисон и Ёсан обменивались красноречивыми взглядами. Папа пытался спасти ситуацию, то и дело предлагая чай или поправляя гирлянду на елке, но ледяное молчание Минхо гасило любые попытки создать уют.       — Если мы будем так сидеть, индейка в духовке просто откажется запекаться от тоски, — прошептал Джисон на ухо Ёсану.       В этот момент в дверь робко постучали. Ёсан мгновенно подскочил, явно радуясь поводу сбежать из «зоны поражения», и через минуту в прихожую ввалился Чхве Сан.       Альфа выглядел так, словно собирался не на рождественский ужин, а на аудиенцию к императору, который славится своей любовью к казням. В руках он сжимал массивную плетеную корзину, упакованную в прозрачную слюду с огромным красным бантом. Сквозь упаковку проглядывали упаковки премиального мраморного мяса, баночки с ферментированной бобовой пастой и, стратегический ход, несколько упаковок дорогого коллекционного спэма.       — Здравствуйте! С Рождеством! Извините за беспокойство! — Сан начал кланяться еще до того, как переступил порог.       Когда он вошел в гостиную и наткнулся на прямой, немигающий взгляд Минхо, Сан сложился пополам в таком глубоком поклоне, что едва не задел лбом ковер.       — Господин Ли! Честь имею поздравить вас и вашу прекрасную семью! — пролепетал он, не разгибая спины.       Минхо медленно опустил журнал. Его взгляд скользнул по корзине, задержавшись на мраморной говядине. Профессиональный повар внутри него невольно оценил качество среза — жировые прослойки были идеальными.       — Ты решил подкупить меня едой, Чхве Сан? — голос Минхо был ровным, но в нем прозвучала опасная ирония.       — Никак нет! То есть... да! То есть, это просто скромный знак внимания от моей семьи вашей! — Сан наконец выпрямился, но его лицо было пунцовым, а плечи приподняты к ушам. — Я знаю, как вы цените качественные ингредиенты...       Ёсан, не выдержав, звонко расхохотался и подошел к Сану, бесцеремонно забирая у него тяжелую корзину.       — Пап, посмотри на него. Если ты сейчас скажешь «бу», он просто превратится в соляной столп, — подмигнул брату Ёсан. — Сан-а, расслабься. Мой отец кусается только по праздникам, а сегодня он решил взять выходной. Верно, пап?       Минхо хмыкнул, переводя взгляд на Джисона, который умоляюще сложил руки у груди.       — Мясо действительно неплохое, — наконец выдавил из себя Минхо, поднимаясь с кресла. — Проходи, Сан. Но если я увижу, что ты пытаешься утащить моего сына в темный угол до окончания ужина — корзина тебя не спасет.       Сан судорожно сглотнул и снова поклонился, на этот раз чуть менее глубоко.       — Я... я буду сидеть на виду! Как на витрине! Обещаю!       Джисон тут же подхватил гостя под локоть, увлекая его к столу.       — Проходи-проходи, дорогой! Не слушай этого ворчуна. Ликс-и, помоги мне с приборами. Хватит сверлить экран, у нас гости.       Феликс поднялся, чувствуя, как обстановка в комнате немного разрядилась. Гроза не ушла окончательно, но Сан, со своим искренним ужасом и корзиной мяса, стал тем самым громоотводом, который был им всем необходим. Омега поймал взгляд Сана и одними губами прошептал «спасибо», на что альфа лишь судорожно вытер пот со лба, мечтая только об одном — пережить это Рождество.       После ухода Сана, который буквально выскочил за дверь под весом ответственности перед «традициями Чхве», в доме Ли наконец воцарилась та самая камерная, сонная атмосфера, ради которой и существуют зимние праздники. На огромном блюде посреди стола покоились остатки запеченной курицы в медовой глазури, а по телевизору Кевин Маккалистер уже в десятый раз мастерски расставлял ловушки для грабителей.       Минхо, расслабившись после сытного ужина, откинулся на спинку дивана, вытянув ноги. Феликс сидел рядом, чувствуя, как напряжение последних суток медленно сменяется приятной усталостью. Громкие хлопки на улице заставили всех вздрогнуть, а затем небо за окном расцвело первыми залпами салютов.       — О, началось! — воскликнул Джисон, вскакивая и набрасывая на плечи теплый кардиган. — Идемте скорее, а то всё пропустим!       Они вышли на широкое крыльцо. Морозный воздух после теплого дома казался колючим, но бодрящим. Ёсан, заговорщически подмигнув папе, слепил снежок и запустил им прямо в Джисона.       — Эй! Ты объявил войну, мелкий? — захохотал Джисон, подхватывая игру.       Они начали со смехом отступать вглубь участка, за кусты заиндевелой сирени, всё дальше и дальше от дома. Их голоса и возня постепенно стихали, поглощаемые темнотой сада, пока на освещенном крыльце не остались только двое.       Минхо стоял, опершись о каменные перила, и смотрел на рассыпающиеся в небе искры. Он молчал, и это молчание больше не было ледяным — оно было выжидательным.       — Отец... — тихо начал Феликс, не глядя на отца. Его пальцы нервно перебирали пуговицы на куртке. — Прости меня. За всё это. За то, что не оправдал твоих ожиданий... и за то, что скрывал. Я правда не знал, что выбор альфы — это то, что я должен был сначала вынести на семейный совет. Мне просто казалось... что это касается только меня.       Минхо медленно повернул голову. Свет от очередной вспышки салюта на мгновение озарил его лицо, смягчив резкие черты.       — Ожиданий? — Минхо хмыкнул, и в этом звуке промелькнула тень его обычной иронии. — Ликс, мои ожидания сводились к тому, чтобы ты не привел домой кого-то вроде того парня, который жует жвачку с открытым ртом и не знает разницы между соевым соусом и бальзамиком. Но ты... ты прыгнул выше головы. — Он сделал паузу, глядя, как высоко в небе гаснет золотой каскад огней. — Ты выбрал Хвана. И знаешь, что в этом самое жуткое? Не то, что он альфа. И даже не то, что он был придурком. А то, что теперь Хонджун — мой потенциальный сват.       Феликс поперхнулся воздухом, чувствуя, как жар мгновенно приливает к щекам.       — Отец! Какой сват? Мы просто... мы только начали!       — «Только начали», а кольца уже на шеях таскаете, — парировал Минхо, не давая сыну вставить и слова. — Нет, ты только представь это, Ликс. Это же хуже атомной войны. Наши семейные обеды станут легендой. Хонджун будет сидеть во главе стола с таким видом, будто он купил это Рождество, и занудно обсуждать котировки акций и то какой у него вкусный пересушенный стейк на вкус как тапок бомжа. А я в это время буду сидеть напротив и мучительно соображать, какое именно слабительное подсыпать ему в суп, чтобы он перестал вещать хотя бы на полчаса.       Феликс вспыхнул до самых кончиков ушей, закрывая лицо ладонями. Образ Хёнджина и их родителей за одним столом казался чем-то запредельным, пугающим и нелепо-смешным одновременно. По опыту одного такого ужина было понятно, что так все и будет.       — Отец, пожалуйста, не говори так... Это звучит слишком... серьезно.       — Серьезно — это когда я буду выбирать нож, чтобы нарезать мясо, и случайно зацеплю взглядом его галстук стоимостью в ресторан, где я су-шеф, — продолжал Минхо, явно входя во вкус своей едкой иронии. — Если этот павлин думает, что станет частью моей семьи и не получит порцию яда в десерт, он глубоко ошибается. — Минхо замолчал, и его голос вдруг утратил насмешливый тон. Он подошел ближе и положил тяжелую, теплую ладонь на плечо сына, слегка сжав его.       — Я злюсь не на то, что ты любишь его, Ликс. Я злюсь на то, что мир Хванов — это болото. Красивое, золотое, но болото. И я просто боюсь, что тебя затянет туда вместе с ним.       Феликс поднял глаза на отца, видя в его взгляде ту самую бесконечную заботу, которую Минхо всегда пытался скрыть за колючками сарказма. На крыльце дома Ли время словно замедлилось. Феликс стоял, не смея пошевелиться, чувствуя, как рука отца на его плече становится тяжелее — не от груза власти, а от признания.       Минхо вздохнул, и облако пара вырвалось из его губ, растворяясь в ночном небе. Он посмотрел на сына, и в его глазах больше не было той пугающей стали, которая резала без ножа в прихожей утром. Осталась только усталость человека, который осознал, что его маленький мальчик вырос и выбрал самую опасную дорогу из всех возможных.       — Слушай меня внимательно, сын, — голос отца стал низким, серьезным, лишенным всякой ироничной шелухи. — Я не буду запирать тебя в комнате и не стану делать вид, что Хвана не существует. Ты взрослый. Твои чувства — это твоя ответственность. Если ты веришь, что этот парень стоит твоих слез и твоей лжи мне… значит, я даю вам шанс.       Феликс почувствовал, как в груди что-то болезненно и сладко екнуло. Он хотел было радостно выдохнуть, но Минхо приподнял указательный палец, пресекая ликование на корню.       — Но запомни, мой нож для разделки мяса теперь всегда будет под рукой. Я не уберу его в ящик, и он всегда будет идеально наточен. Если Хёнджин хотя бы раз заставит тебя сомневаться в себе, если он принесет в этот дом хоть каплю той боли, которую причинял раньше… я не буду разговаривать с его отцом. Я приду сразу к нему. И поверь, его охрана не успеет даже чихнуть. Понял?       Феликс судорожно сглотнул, но на его лице расцвела робкая, сияющая улыбка.       — Понял, отец. Спасибо. Обещаю, он… он тебя не разочарует.       — Меня — плевать, — буркнул Минхо, но его губы невольно дрогнули. — Лишь бы не тебя.       Не выдержав, Феликс сделал шаг вперед и крепко, до хруста в ребрах, обнял отца. Минхо на мгновение замер, словно все еще сопротивляясь этой нежности, а затем тяжело опустил руки на спину сына, притягивая его к себе. Это было объятие-перемирие, объятие-прощение. Запах домашнего уюта, специй и холодного зимнего воздуха смешался в один единственный аромат безопасности.       — Ну наконец-то! — раздался звонкий, слегка запыхавшийся голос Джисона из глубины сада.       Папа и Ёсан вышли из тени деревьев, оба раскрасневшиеся, со сбившимися шапками и в мокром снегу с головы до ног. Джисон картинно отряхнул рукав и подошел к крыльцу, сияя своей самой яркой улыбкой.       — Мы уже пятнадцать минут делаем вид, что играть в снежки наполовину с грязью и сухими листьями — это вершина рождественского веселья! — Ёсан фыркнул, вытряхивая снег из-за шиворота. — У меня пальцы замерзли так, что я их не чувствую, а вы всё стояли и драматично смотрели на салют. Ну что, мирный договор подписан? Контрибуции выплачены?       Минхо отстранился от Феликса, возвращая себе привычный невозмутимый вид, хотя кончики его ушей все еще были красными.       — Подписан, — коротко бросил он, а затем, внезапно наклонившись, молниеносно слепил идеально ровный снежок. — Но условия договора включают обязательную порку для тех, кто слишком много болтает.       Снежок со свистом пролетел мимо уха Ёсана.       — Эй! Это несправедливо! — закричал младший, кидаясь в атаку. — Папа, заходи с фланга! Феликс, не стой как вкопанный, защищай свою честь!       В следующую секунду тихий двор превратился в поле хаотичного, шумного боя. Феликс смеялся так громко, что у него заболели легкие. Он видел, как отец с азартом уворачивается от снежков папы, как Ёсан пытается завалить отца в сугроб. В этот момент, среди летящего снега и криков, Феликс почувствовал: они снова целое. Крепкое, нерушимое целое, которое выдержит абсолютно всё.

***

      Воздух в комнате Феликса казался густым и теплым после ледяного уличного драйва. Щеки горели от мороза и смеха, а в легких все еще щекотало от недавнего выброса адреналина. Ликс скинул куртку прямо на стул, не заботясь о порядке — сейчас его переполняло редкое, почти забытое чувство абсолютной правильности происходящего. Отец принял его выбор, семья была едина, а в кармане грел телефон, связывающий его с человеком, который заполнил собой все мысли.       Он упал на кровать, чувствуя, как приятно ноют мышцы. Ему отчаянно хотелось поделиться этой победой с Хёнджином. Сказать ему, что больше не нужно прятаться, что Минхо дал добро, хоть и с угрозой расправы. Феликс нажал на иконку видеовызова, предвкушая, как увидит сонное или, наоборот, радостное лицо альфы.       Первый звонок прошел впустую. Длинные гудки эхом отдавались в тишине комнаты.       «Наверное, занят на ужине», — подумал Феликс, но палец сам собой нажал на вызов еще раз.       Второй раз — тишина. Тревога еще не успела пустить корни, ее вытесняло нетерпение.       На третий раз вызов внезапно приняли. Экран вспыхнул, но вместо лица Хёнджина Феликс увидел роскошный потолок из светлого дерева с массивными балками и хрустальную люстру, словно телефон небрежно бросили на диван или случайно смахнули звонок не в ту сторону.       Из динамика донесся шум светского раута: звон дорогого хрусталя, вежливый смех и приглушенный гул голосов. Феликс уже хотел позвать Хвана, но замер, услышав до боли знакомый, властный голос Хонджуна. Тот звучал совсем рядом с микрофоном, явно обращаясь к кому-то из партнеров. — ...разумеется, это было единственно верное решение, — голос Хонджуна сочился самодовольством. — Да, Хёнджин уже выбрал Сорбонну. Документы подписаны сегодня утром, жилье в Париже забронировано на четыре года вперед.       Сердце Феликса пропустило удар. Он перестал дышать, вцепившись пальцами в одеяло.       — В сентябре он начнет новую жизнь там, где ему и место. Все эти его «увлечения» — просто временная пыль, которую скоро развеет французский бриз. Он сам это понимает, поэтому и не спорит.       В этот момент камера телефона дернулась. Видимо, Хёнджин заметил, что экран активен. Телефон подняли, и изображение на долю секунды стабилизировалось. Феликс увидел Хёнджина. Тот стоял в безупречном черном смокинге, бледный, с застывшим, почти мертвым выражением лица. Он слышал всё, что только что сказал его отец. Он стоял рядом, не возражая, не перебивая, словно безмолвная тень великого Хван Хонджуна.       Их взгляды встретились через экран. В глазах Хёнджина на секунду отразился первобытный, дикий ужас. Он увидел лицо Феликса — раскрасневшееся после снежков, счастливое секунду назад и теперь стремительно бледнеющее.       Хёнджин дернулся, его губы шевельнулись, словно он хотел что-то крикнуть, но звук так и не сорвался. Он просто резко, судорожно нажал на кнопку отбоя.       Экран погас.       Феликс остался сидеть в звенящей тишине. Праздничные огни гирлянды на его окне теперь казались издевательски яркими. Он медленно опустил руку в вырез домашней майки и нащупал цепочку. Кольцо, которое он сжимал, надеясь на долгое и счастливое «завтра», теперь казалось раскаленным клеймом. Оно обжигало кожу, напоминая о каждой секунде их близости, которая, как выяснилось, имела срок годности.       «Документы подписаны...» — слова Хонджуна крутились в голове набатом.       Хёнджин знал. Пока они обменивались пошлыми фото, пока целовались в укромных уголках, пока Хёнджин обещал «доказать всё Минхо делом» — он уже знал, что в сентябре его не будет в этой стране. Он просто позволил Феликсу верить в сказку, зная, что финал уже написан чужой рукой на гербовой бумаге Сорбонны.       Феликс свернулся калачиком на кровати, прижимая колени к груди. Счастье, которое он чувствовал десять минут назад, рассыпалось мелким, грязным крошевом, как тот снег, которым они только что кидались во дворе. В эту рождественскую ночь он понял одну простую вещь: Хван Хёнджин не просто уезжал. Он предал их «мы» еще до того, как оно успело по-настоящему начаться.