25 глава. «Битва титанов»

      Комната Феликса превратилась в герметичный кокон, куда не проникал ни один звук праздничного Сеула. Прошло сорок восемь часов с того момента, как экран телефона погас, оставив после себя лишь выжженное пятно в памяти. Сорок восемь часов, за которые мир, собиравшийся по кусочкам в рождественскую ночь, снова рассыпался мелким, острым стеклом.       Феликс не плакал. Слезы казались слишком энергозатратным ресурсом, а внутри у него всё «замерзло» — покрылось коркой инея, как стекло на окне, которое он собственноручно закрыл на все защелки, обрывая единственную нить связи с домом напротив. Теперь в комнате стоял тяжелый, застоявшийся запах мандариновой кожуры и пыли от старых учебников.       Он сидел за столом, ссутулившись, обложенный пособиями по высшей математике и истории. Его взгляд был прикован к странице, где черные буквы расплывались в бессмысленные узоры, но он упорно продолжал водить по ним кончиком карандаша. Это была его крепость. Его способ не сойти с ума — делать вид, что итоговые экзамены сейчас важнее, чем дыра в груди.       На краю стола, экраном вниз, лежал телефон. Каждые несколько минут он оживал. Короткая, резкая вибрация заставляла дерево стола гудеть, а Феликса вздрагивать всем телом. Телефон вспыхивал, отбрасывая мертвенно-бледный свет на его пальцы, но омега, не глядя на экран, механически переворачивал его обратно. Он знал, что там. Десятки пропущенных. Сотни сообщений, которые начинались с «Ликс, пожалуйста» и заканчивались отчаянным «Я уже в аэропорту».       Он не ответит. Не сейчас.       Внизу слышались приглушенные голоса родителей. Жизнь в доме Ли продолжалась, в холодильнике всё еще лежало то самое мраморное мясо, принесенное Саном, и баночки со спэмом, но для Феликса это был запах «грязного» праздника. Еда казалась безвкусной, а яркие гирлянды, которые папа забыл выключить в гостиной, теперь выглядели издевательски дешево. Радость испарилась, оставив после себя лишь липкое чувство обмана.       Феликс сжал карандаш так сильно, что грифель с сухим треском переломился. Он смотрел на обломок, и в голове снова и снова звучал голос Хонджуна.       — Сорбонна... — прошептал он пересохшими губами. Слово ощущалось на языке как горькое лекарство.       Хёнджин не просто уезжал. Хёнджин торговался. И Феликс не знал, что в этой сделке было товаром — его чувства или их будущее. Ему казалось, что если он сейчас откроет рот и заговорит с кем-то из домашних, он просто рассыплется на ледяные осколки, которые уже никогда не собрать.       Очередная вибрация. Длинная. Видеозвонок.       Феликс медленно протянул руку, но не для того, чтобы ответить. Он нажал на кнопку питания, принудительно гася экран, и в комнате снова воцарилась удушливая, звонкая тишина.       Он вернулся к учебнику. Синус, косинус, даты войн... Он будет учиться. Он будет продолжать быть идеальным, чтобы ни одна «марионетка из Сорбонны» не смогла упрекнуть его в том, что он был лишь временным увлечением на задворках чужой блестящей жизни.

***

      Шины черного седана Хванов глухо прохрустели по подмерзшему гравию и замерли у ворот дома Ли. Хёнджин вышел из машины, и в этом движении не было ни капли прежней вальяжности или подросткового бунта. Он выглядел как человек, который только что прошел через шторм и теперь готов встретить новый, не оборачиваясь назад. Его пальто было расстегнуто, воротник помят, а в глазах застыла решимость, граничащая с отчаянием.       Он не стал высматривать знакомый силуэт в окне второго этажа. Он подошел к парадной двери и нажал на звонок. Резкий звук эхом отозвался внутри дома, заставив Феликса наверху вздрогнуть, а обитателей первого этажа отвлечься от своих дел.       Дверь открыл Минхо. Он стоял на пороге, преграждая путь, словно живой барьер. Его взгляд был тяжелым, прощупывающим, оценивающим каждое мимолетное движение на лице альфы. В глубине гостиной на диване уютно устроился Джисон, чье внимание было приковано к мелькающим кадрам новогодней комедии, а Ёсан крутился у большого зеркала в прихожей, поправляя воротник куртки, его движения были суетливыми, выдавая скорую встречу, возможно, с Саном, который так удачно подкупил семью мясом.       — Ты быстро вернулся, — голос Минхо прозвучал сухо, без тени приветствия. — Ликс не в духе. Последние два дня он превратился в привидение, которое только и делает, что ест учебники.       Хёнджин не отвел взгляда. Он выдержал этот пресс, едва заметно кивнув.       — Я знаю, господин Ли. Именно поэтому я здесь. Мне нужно это исправить. Прямо сейчас.       Минхо несколько секунд молчал, словно взвешивал на весах искренность этого «исправить» и риск того, что Хёнджин снова что-то сломает. Наконец, он медленно отступил в сторону, освобождая проход.       — Проходи. Но помни, я обещал дать вам шанс, а не право на безнаказанность. Я слежу за каждым твоим шагом.       Хёнджин прошел мимо, ощущая кожей этот ледяной контроль. Он начал подниматься по лестнице на второй этаж, чувствуя на своей спине перекрестный огонь взглядов всех членов семьи Ли. Джисон на мгновение оторвался от экрана, в его глазах читалась тревога, смешанная с любопытством, а Ёсан замер у зеркала, провожая альфу долгим, нечитаемым взором.       Когда шаги Хёнджина стихли наверху, Минхо обернулся к мужу. Он тяжело оперся о косяк, скрестив руки на груди.       — Будут выяснять отношения? — коротко бросил он, кивнув в сторону лестницы.       Джисон, кутаясь в мягкий домашний кардиган, пожал плечами.       — Видимо. Феликс в последние два дня стал настоящим книжным червем. Заперся, не выходит, на вопросы отвечает односложно. Возможно, что-то произошло между ними. Что-то, о чем мы не знаем.       Минхо шумно выдохнул. Его взгляд упал на Суни, который терся о его ноги. Он подхватил кота на руки, прижимая к груди, словно это могло унять его собственное беспокойство.       — Честное слово, я сейчас пойду дежурить под дверью Феликса, — проворчал он, хотя в голосе сквозила не столько угроза, сколько отцовское бессилие. — Один неверный звук — и я вышвырну этого Хвана в окно.       Джисон негромко рассмеялся, поднялся с дивана и подошел к мужу, мягко положив ладонь ему на плечо.       — Оставь их, Минхо. Лучше посмотри со мной телевизор. Думаю, мы будем там лишними сейчас. Это их битва. — Он потянул Минхо за собой, заставляя того немного расслабиться. — Ну а если что... — Джисон хитро прищурился, — дом у нас не такой уж большой. Мы прекрасно всё услышим и прибежим на помощь раньше, чем Хёнджин успеет оправдаться.       Минхо нехотя сел на диван, но Суни из рук не выпустил. Он уставился в телевизор, где герои комедии вовсю веселились, но его слух был настроен на единственный источник звука — на тихие, тяжелые шаги Хёнджина. Eminem feat. Sia — Guts Over Fear       Дверная ручка омежьей комнаты повернулась с негромким, сухим щелчком. Хёнджин зашел без стука не из наглости, а потому что любое промедление перед этой дверью лишило бы его последних сил. Феликс даже не вздрогнул, но Хёнджин увидел, как под тонкой домашней майкой окаменели лопатки омеги, а пальцы, сжимавшие ручку, побелели до восковой прозрачности.       В комнате стоял запах мандариновой кожуры и застоявшегося холода. Хёнджин замер у порога, не решаясь сократить дистанцию. От него самого веяло чужим миром: дорогим парфюмом, запахом салона самолета и колючим альпийским морозом. Этот аромат мгновенно заполнил пространство, ударив Феликсу в ноздри. Омега почувствовал, как внутри всё предательски дрогнуло. Этот запах был его персональным наркотиком, он тянул его назад, заставлял бросить ручку, развернуться и просто уткнуться лбом в грудь альфы, впитывая его тепло. Но обида, острая и холодная, как лезвие, вовремя купировала этот порыв.       — Ликс... — тихо начал Хёнджин, и в его голосе было столько подавленной нежности, что Феликсу захотелось закрыть уши руками.       — Тебе не стоит тратить время здесь, Хёнджин, — голос Феликса прозвучал ровно, механически, словно он зачитывал параграф из учебника. Он так и не обернулся. — Тебе нужно подтянуть французский. Насколько я слышал, Сорбонна не принимает марионеток с плохим произношением. Тебе нужно соответствовать своему новому статусу.       Слова ударили Хёнджина наотмашь. Он ожидал криков, слез, даже если бы Феликс запустил в него этим самым учебником — это было бы легче. Но это ледяное, вежливое безразличие было невыносимым.       Хёнджин молча прошел вглубь комнаты и сел на край кровати Феликса. Матрас мягко прогнулся под его весом. Это был осознанный «захват территории» — он вернулся в пространство, которое считал своим.       — Я никуда не уйду, пока мы не поговорим, — отрезал Хёнджин, скрестив руки на груди. — Больше я не допущу обид и игр в молчанки. Хочешь учиться? Учись. Я подожду. Столько, сколько потребуется.       Феликс лишь едва заметно пожал плечами, демонстрируя полное равнодушие, хотя внутри него всё кричало. Он снова уткнулся в тетрадь.       Начались десять минут самой тяжелой тишины в их жизни. В комнате воцарился вакуум, в котором каждый звук приобретал масштаб катастрофы: мерное, оглушительное тиканье настенных часов, судорожный скрип ручки по бумаге, тяжелое, рваное дыхание Хёнджина.       Феликс пытался сосредоточиться на тригонометрии, но цифры превращались в насмешливые рожицы. Он выводил одну и ту же формулу синуса, но рука дрожала так сильно, что линия уходила в сторону. Он ошибался в простейших знаках, зачеркивал, писал снова и снова совершал ту же ошибку.       Хёнджин сидел неподвижно, рассматривая корешки книг на полках над столом Феликса. Он кожей чувствовал, как Феликс этой тишиной, этим демонстративным игнорированием буквально выталкивает его из комнаты, из своей жизни, из своего сердца.       Для Хёнджина в эти минуты всё стало кристально ясно. Если он потеряет этого омегу, усыпанного веснушками и родинками, эти дрожащие пальцы и этот сладкий природный запах омеги — его жизнь превратится в качественный, дорогой муляж. Феликс был его единственным якорем, удерживающим его от превращения в бездушную копию отца.       — Ты снова ошибся в знаке, — не выдержав, тихо произнес Хёнджин, глядя на тетрадь через плечо омеги, когда бесшумно подкрался со спины. — Там должен быть минус, Ликс.       Рука Феликса замерла. Кончик ручки оставил на бумаге жирную чернильную точку, которая медленно расползалась, словно черная дыра, поглощающая их общее прошлое.       Слова Хёнджина об ошибке в знаке стали последней каплей. Тишина, которую Феликс так старательно выстраивал, лопнула с оглушительным звоном. Он резко оттолкнул стул, ножки неприятно заскрежетали по полу, и швырнул ручку. Она ударилась о стену и отлетела куда-то под кровать.       — Да какая к чёрту разница, какой там знак! — выкрикнул Феликс, наконец разворачиваясь к Хёнджину. Его лицо, еще минуту назад казавшееся каменным, теперь пылало от гнева и обиды. — Зачем ты лгал мне? Зачем обещал «доказать делом», зачем заставлял меня верить, что у нас есть шанс, если всё уже решено? Документы подписаны, Париж забронирован! Я слышал твоего отца, Хёнджин! Слышал каждое слово!       Хёнджин не вздрогнул. Он сел на край кровати омеги, глядя на Феликса снизу вверх, и в этом взгляде не было вины — только усталость человека, который устал оправдываться за грехи. Свои и чужие.       — Солнце, послушай меня, — голос Хёнджина был пугающе спокойным. — Отец блефует. Всегда. Перед партнерами он должен выглядеть так, будто контролирует каждое движение своих пешек. Ты услышал обрывок разговора, который был предназначен для чужих ушей. Я ничего не подписывал. Я даже не вскрывал эти проклятые конверты, они до сих пор лежат в столе нетронутыми. — Он подался вперед, пытаясь поймать взгляд Феликса. — Пусть он забирает всё: деньги, контракты, наследство. Мне плевать. Я не уеду. Я остаюсь здесь, в Сеуле. С тобой.       — Что?.. Нет... нет, это не будет лучше! Ты не понимаешь, что ты несешь! — Феликс сорвался на крик, и в его голосе послышались надрывные нотки. — Ты портишь себе жизнь! Ты будешь ненавидеть меня через год, через два, когда поймешь, что променял Сорбонну на Сеульский! Я не хочу быть твоей гирей на ногах! Я не хочу быть причиной твоей сломанной карьеры!       Феликс задыхался. Его главный страх, который он прятал за обидой, стать «обузой», тем самым препятствием, которое разрушит блестящее будущее любимого человека наконец-то вырвался наружу, обнаженный и болезненный.       Хёнджин резко сократил расстояние между ними в один шаг. Он схватил Феликса за плечи, заставляя замолчать.       — Я буду ненавидеть себя гораздо раньше, Ликс, если оставлю тебя здесь и выберу подчиниться желаниям отца, — жестко отрезал он. — Я начну ненавидеть себя в ту самую секунду, когда самолет оторвется от земли. Потому что я хочу быть здесь. Я хочу этого «до конца». Действительно до конца. Каким бы он ни был. — Он чуть ослабил хватку, его ладони заскользили вверх, к шее Феликса, почти невесомо касаясь пульсирующей жилки. — И я не хочу, чтобы этот конец наступил сейчас, в этой комнате. Я хочу, чтобы он был как можно позже. В старости, например. Когда мы будем слишком дряхлыми, чтобы спорить из-за чего-либо.       Сердце Феликса на мгновение замерло, а потом пустилось вскачь. Это не было просто признание. Это было похоже на то, как если бы к их хрупкому, израненному «мы» Хёнджин только что приписал размашистое, не терпящее возражений «навсегда».       — Ты не думаешь, о чем говоришь... — прошептал Феликс, чувствуя, как решимость уходит из ног, и присел на угол стола. — Это просто эмоции.       — О нет, — Хёнджин качнул головой, его глаза потемнели. — Поверь, я думал об этом достаточно долго, прежде чем сказать вслух.       В этот момент идиллия признания была грубо разрушена. Телефон в кармане брюк Хёнджина завибрировал так сильно, что звук показался в тишине выстрелом. Хван нехотя достал его, взглянул на экран и нахмурился.       — Папа? — ответил он, включив громкую связь.       — Хёнджин, — голос Сонхва дрожал от плохо скрываемого напряжения. На фоне слышался гул мотора и шум ветра. — Отец в ярости. Он узнал, что ты уехал из аэропорта не домой, а к дому Ли. Он не слушает никаких доводов. Мы уже в машине, мы едем туда. Хёнджин... он не намерен отступать.       Связь оборвалась.       Хёнджин и Феликс замерли, глядя друг на друга. Время словно загустело. Они оба понимали, что через десять, максимум пятнадцать минут у ворот этого дома затормозит Майбах, и в их маленький, только что сшитый заново мир ворвется сам «император» Хван Хонджун. Человек, который не привык проигрывать и для которого чувства сына лишь досадная помеха в квартальном отчете.       — Он едет сюда, — выдохнул Феликс, и его рука непроизвольно нашла ладонь Хёнджина.       — Пусть едет, — ответил Хёнджин, крепко сжимая его пальцы. — Больше я не позволю ему решать за меня.       Страх перед неизбежным визитом Хонджуна не парализовал их, он подействовал как детонатор. Времени оставалось ничтожно мало, и эта конечность момента сорвала последние предохранители. Хёнджин шагнул вперед, сокращая дистанцию до нуля, и Феликс, не раздумывая, подался навстречу, позволяя альфе подхватить себя под бедра и удобнее усадить омегу на столе.       Учебники и тетради с сухим шелестом разлетелись в стороны, освобождая место для них двоих. Феликс обхватил плечи Хёнджина руками, зарываясь пальцами в его волосы, всё еще пахнущие дорожной пылью и холодом, и их губы встретились в отчаянном, жадном поцелуе.       — Боже, Ликс... — выдохнул Хёнджин в самые губы омеги, переходя на его щеку, а затем спускаясь к линии челюсти. — Я в этом Куршевеле чуть с ума не сошел. Три дня в окружении ледников, и всё, о чем я мог думать — как я снова буду касаться тебя.       Феликс судорожно вздохнул, когда горячие губы Хёнджина прижались к чувствительной коже на шее. Сладкий, молочно-цветочный аромат омеги, ударил в голову сильнее любого вина.       — Судя по тем фото, которые ты мне присылал, ты думал не только об этом, — севшим голосом подколол его Феликс, пытаясь сохранить хотя бы крупицу самообладания.       Хёнджин вибрирующе рассмеялся ему в шею. И этот звук отдавался в груди приятным теплом.       — Фото были лишь жалкой попыткой не сорваться и не угнать частный джет отца посреди ночи, — он запустил ладонь под свободную домашнюю футболку Феликса.       Когда его горячие пальцы коснулись нежной кожи на пояснице — кожа к коже, Феликс вздрогнул, выгибаясь навстречу этому теплу. В этом жесте было столько собственности и нежности одновременно, что все обиды последних дней окончательно превратились в пепел. Им было всё равно, что через несколько минут здесь разверзнется ад. В этом маленьком пространстве между столом и кроватью время замерло.       Но идиллия была разрезана низким, утробным рокотом двигателя. Этот звук невозможно было спутать ни с чем — тяжелый, уверенный гул Майбаха, паркующегося прямо у ворот.       Феликс замер, его пальцы впились в плечи Хёнджина.       — Приехали, — прошептал он.       Хёнджин не отстранился сразу. Он запечатлел долгий, тяжелый поцелуй на лбу Феликса, словно пытаясь прийти в себя и вернуть кровь к мозгу.       — Идем. Пора закончить это.       Они направились к двери, но в самом дверном проеме Хёнджин вдруг остановился и обернулся к Феликсу, отчего омега едва не влетел ему носом в плечо.       — Чуть не забыл, — выдохнул альфа, придерживая Феликса за талию. Он полез в карман и достал небольшую коробочку, обернутую в плотную темную бумагу с печатью парижского ювелирного дома. — Я обещал, что привезу тебе рождественский подарок. Но там не нашлось ничего, что было бы красивее тебя.       Феликс затаил дыхание, осторожно принимая коробочку. Пальцы слегка дрожали, когда он развязывал ленту. Внутри, на бархатной подложке, покоился изящный серебряный браслет. Его плетение напоминало морской узел, а в центре поблескивала крошечная подвеска — аккуратное, детально проработанное перо из белого золота.       — Оно кажется почти невесомым, — прошептал Феликс, касаясь металла кончиками пальцев.       — Как и мои мысли о тебе, когда я смотрел на небо Куршевеля, — голос Хёнджина стал тише, он перехватил запястье омеги, помогая застегнуть замок. — Это перо — символ твоего духа. И моего обещания всегда ловить тебя, если ты решишь упасть.       Феликс поднял на него глаза, полные нежности. В этот момент браслет на его руке стал не просто украшением, а клеймом принадлежности, которое он был готов носить с гордостью.       Внизу в это время разыгрывался первый акт драмы. Минхо не стал ждать, пока в его дверь постучат. Он распахнул её настежь еще до того, как Хонджун коснулся звонка, услышав знакомый рокот Майбаха подозрительно близко. Глава семьи Ли стоял на пороге, широко расставив ноги и заложив руки в карманы серых домашних спортивок. Его поза не выражала гостеприимства, она обещала Хонджуну «атомную войну», о которой Минхо так пророчески шутил на Рождество.       Хван Хонджун вышел из машины, поправляя полы идеально сидящего пальто. Его лицо было маской из холодного мрамора. Он шагнул к дому Ли так, словно это была не частная собственность, а очередная захваченная крепость, подлежащая инспекции. Следом за ним, быстрым и встревоженным шагом, шел Сонхва, кутаясь в светлое пальто.       — Где мой сын, Хо? — вместо приветствия бросил Хонджун, останавливаясь в шаге от Минхо.       — В безопасности от твоих интриг, Хонджун, — ледяным тоном ответил альфа, не двигаясь с места. — Ты в моем доме. И здесь твои котировки акций и связи не значат ровным счетом ничего.       Джисон, до этого момента тихий и домашний, встал по левую руку от мужа, превращаясь в живой щит. Несмотря на мягкость характера, сейчас его взгляд был твердым.       — Проходите в гостиную, — произнес он, и хотя его голос был вежливым, в нем слышалась сталь. — Мы не будем обсуждать будущее наших детей на пороге. Сонхва, пожалуйста, входи.       Сонхва поймал взгляд Джисона — взгляд двух родителей, которые понимали друг друга без слов. Он мягко коснулся локтя Хонджуна, пытаясь сбить этот нарастающий градус агрессии.       — Хонджун, остановись. Мы здесь не для того, чтобы ломать двери. Мы здесь, чтобы услышать их, — тихо, но отчетливо произнес папа Хёнджина.       Атмосфера в прихожей была настолько плотной, что казалось, её можно резать ножом. В этот момент на верхней площадке лестницы показались Хёнджин и Феликс. Они стояли плечом к плечу, и Хёнджин, не скрываясь, крепко держал Феликса за руку, где на запястье едва холодил кожу подаренный браслет.       — Я здесь, отец, — громко произнес Хёнджин, и его голос эхом разнесся по притихшему дому. — И мне есть что сказать.

***

      Гостиная дома Ли, еще полчаса назад бывшая оплотом уюта, теперь напоминала зал заседаний международного трибунала. Под тяжелым, немигающим взглядом Минхо Хваны-старшие прошли вглубь дома. Джисон, сохраняя лицо радушного хозяина, хотя в глазах плясали тревожные искры, жестом пригласил всех к столу.       — Ужин на столе. Прошу, — произнес Джисон тоном, не терпящим возражений.       Это был «ужин на минах». Все расселись по местам: Хонджун и Сонхва напротив Минхо и Джисона, а Хёнджин и Феликс — на углу, плечом к плечу, словно забаррикадировавшись от взрослого мира. В центре стола на большом подогретом блюде покоились стейки из той самой мраморной говядины Сана. Минхо превзошел сам себя: мясо было идеальной прожарки, с глянцевой корочкой, источающее аромат тимьяна и чесночного масла.       Хонджун подчеркнуто вежливо, с легким налетом высокомерия, окинул взглядом интерьер кухни-столовой. Его пальцы в безупречных манжетах едва коснулись тяжелой керамической тарелки.       — Любопытно, — негромко произнес Хонджун, глядя на Минхо. — У вас довольно... самобытный вкус в оформлении пространства.       — Главное, что здесь тепло и уютно, — парировал Минхо, вонзая нож в сочный кусок мяса. — Попробуй стейк, Хонджун. Это лучшее мясо, что ты увидишь и попробуешь в своей жизни, потому что его готовил я. И, в отличие от того пересушенного подошвенного лоскута, которым нас угощали в твоем доме на «примирительном» ужине, этот стейк тает во рту. Я лично следил за каждой секундой на гриле.       Хонджун поджал губы, но кусочек мяса всё же отрезал. Тишина, прерываемая лишь звоном приборов, длилась недолго. Стоило Хёнджину открыть рот, как воздух в комнате снова заискрил.       — Я не поеду в Европу, отец, — голос Хёнджина был твердым, хотя в нем чувствовалась вибрация ярости. — Можешь делать что угодно. Закрывай счета, наследство, имущество... Я остаюсь в Сеуле.       — Ты ведешь себя как капризный ребенок! — Хонджун бросил палочки, и те со звоном ударились о фарфор. — Европа — это фундамент, на котором будет стоять твое будущее. Ты променяешь мировое признание на... на что? На подростковую интрижку?       — Это не интрижка! — Хёнджин почти закричал, подаваясь вперед. — Это моя жизнь! Ты всю жизнь строил свои чертовы фундаменты на моей голове, не спрашивая, хочу ли я этого здания!       — Хонджун, притормози, — вмешался Минхо, его голос был тихим, но в нем слышалась угроза. — Если ты пришел сюда, чтобы диктовать моему сыну и его альфе, как им дышать, то дверь вон там. Мой сын не «увлечение». И если они решили быть вместе, я не позволю тебе ломать их через колено ради твоих амбиций.       — Мы защищаем чувства Феликса, — мягко, но уверенно добавил Джисон, накрывая ладонью руку Минхо. — И чувства Хёнджина тоже. Хонджун, посмотри на них. Разве ты не видишь?       Разговор пошел на повышенных тонах. Хонджун приводил аргументы о наследстве и статусе, Минхо едко комментировал его отцовские таланты, а Сонхва и Джисон пытались удержать этот стол от того, чтобы он не взлетел на воздух.       В самый разгар этого хаоса, когда Хонджун уже набрал воздуха, чтобы выдать очередную тираду о «безответственности», Хёнджин медленно опустил руку под стол. Он нашел ладонь Феликса, которая мелко дрожала, и крепко, до хруста костей, сжал её. Его пальцы переплелись с пальцами омеги в неразрывном замке.       Это движение не осталось незамеченным. Хонджун, чей взгляд был заточен на то, чтобы подмечать малейшие детали, замолк на полуслове. Он смотрел не на лица детей, а на то, как Хёнджин — его наследник, его гордость, его главная инвестиция, открыто и решительно заявляет о своей принадлежности другому человеку. В этом простом жесте было больше силы, чем во всех криках. Это была манифестация окончательного выбора.       Хонджун медленно откинулся на спинку стула. Гнев в его глазах сменился чем-то похожим на горькое осознание. Альфа понял, он проиграл. Не Минхо и его острому сарказму, не обстоятельствам, а собственному сыну, который впервые в жизни перерос его волю и подавить это было просто невозможно.       В столовой воцарилась странная, звенящая тишина. Даже Минхо перестал жевать, чувствуя смену атмосферы.       Две семьи, разделенные пропастью социального статуса и старых обид, сидели за одним столом, понимая, этот союз им не разорвать. И теперь им всем — отцам, папам и детям предстояло найти решение, которое не разрушит их окончательно. Хонджун не привык проигрывать, и это было видно по тому, как побелели его костяшки пальцев, сжимавших тяжелые алюминевые палочки. Он медленно перевел взгляд с переплетенных рук Хёнджина на Феликса и обратно, и в его глазах вспыхнул холодный, расчетливый огонь. Если он не мог заставить Хёнджина уехать, он заставит его повзрослеть так быстро, что у того не останется времени на сантименты.       — Хорошо, — голос Хонджуна прорезал тишину, как лезвие гильотины. — Ты остаешься в Корее.       Феликс почувствовал, как пальцы Хёнджина дрогнули, но хватка не ослабла.       — Но, — Хонджун поднял указательный палец, пресекая любую радость, — условия меняются. Ты поступаешь в Сеульский национальный университет. Никаких творческих факультетов — только бизнес и управление, где учился я. С ректором я на короткой ноге, договориться будет не проблема. И стажировка в главном офисе нашей компании начинается сразу с первого курса. Никаких поблажек, никаких сокращенных смен. Ты будешь пахать наравне с топ-менеджерами, подчиняясь мне 24 на 7. Либо так, либо я забираю всё: счета, твое будущее и любые гарантии безопасности для этой семьи. Выбирай, Хёнджин. Сейчас.       Хёнджин смотрел отцу прямо в глаза. Он понимал, на что подписывается. Это не была просто учеба — это была добровольная каторга. Адская работа, бесконечные отчеты и ночные подготовки к экзаменам ради того, чтобы иметь право просто прийти вечером в этот дом и на десять минут уткнуться носом в плечо Феликса.       — Я согласен, — твердо ответил Хёнджин.       Феликс замер, глядя на профиль альфы. В этот момент он осознал, какую колоссальную, неподъемную цену Хван платит за их «мы» и за то самое негласное «навсегда». Хёнджин буквально продавал свою свободу в рабство отцу, чтобы не потерять Феликса. В горле омеги встал ком, а сердце наполнилось такой болезненной благодарностью и теплотой, что дышать стало трудно.       Минхо, внимательно наблюдавший за этой сценой, вдруг откинулся на спинку стула и издал короткий, сухой смешок.       — Знаешь, Хонджун, — протянул он, лениво помешивая соус в тарелке, — я тут прикинул... У нас 1:1. Ничья.       Хонджун недоуменно вскинул бровь, его лицо исказилось в гримасе раздражения.       — О чем ты бредишь, Ли? Какая ничья? Я всегда на две головы выше.       Минхо усмехнулся, и в его взгляде промелькнуло истинное наслаждение моментом.       — Ну как же. Сначала ты прогнул мою семью под себя, заставив нас молчать о правде в школе, когда травили моих детей. Ты диктовал условия, пользуясь властью. А сейчас... сейчас ты вынужденно прогибаешься под мою семью, меняя свои «имперские» планы ради того, чтобы твой сын не сбежал из дома окончательно. Это карма, Хонджун. Чистая, дистиллированная карма. Добро пожаловать в реальный мир, где не всё покупается акциями.       Хонджун так сильно сжал нож в руке, что казалось, металл вот-вот лопнет. Его челюсти сжались, и из горла вырвалось нечто среднее между рычанием и стоном ярости.       — Пошел ты... Хо! — прошипел он, теряя свою безупречную светскую маску.       Он со злостью вонзил нож в сочный кусок стейка и с таким остервенением откусил мясо с ножа, словно представлял на его месте самого Минхо. Эта вспышка бессильного гнева выглядела настолько дико для обычно «застегнутого на все пуговицы» господина Хвана-старшего, что за столом пронеслась волна облегчения.       Джисон спрятал улыбку в чашке чая, Сонхва едва заметно качнул головой, скрывая смешок, а Феликс и Хёнджин переглянулись — впервые за вечер в их взглядах промелькнула искра настоящей, живой радости. Великий и ужасный Хван Хонджун, император финансовых рынков, сейчас был просто злым, проигравшим отцом, который заедал свое поражение ахуенным стейком своего заклятого врага.       Битва была окончена. Впереди была долгая и трудная дорога, но этим вечером в доме Ли победил не статус, а любовь, подкрепленная сарказмом довольного Минхо. А еще тем же вечером Хёнджин выбросил все ещё не распечатанные письма в мусор. Ему было не важно «принята» его кандидатура или «отклонена», главное, что он остался рядом с человеком, которому принадлежало его сердце.