27 глава. «Без сценария»

Chase Atlantic — Into It       Ночной Сеул за окном автомобиля проносился размытыми полосами неоновых огней, но внутри салона царила гулкая, почти осязаемая тишина. Машина мягко затормозила у высокого забора, и звук гравия под колесами прозвучал для Феликса как гонг, возвещающий о начале чего-то необратимого.       Когда Хёнджин открыл перед ним дверцу, морозный воздух мгновенно ударил в лицо, вырывая из полузабытья. Феликс ступил на обледенелый асфальт и замер. Всего в десяти метрах, через невысокую изгородь, высился его собственный дом. В окнах первого этажа, на кухне и в гостиной, горел мягкий, домашний свет.       Феликс почти физически почувствовал, как этот свет обжигает его. Он представил отца, сидящего с чашкой чая у окна, и папу, который, возможно, как раз в эту минуту поправляет плед на диване. Мысль о том, что он только что отправил им ложь, ударила в виски тяжелым молотом. Совесть, дремавшая под аккорды музыки Уёна, внезапно проснулась, царапая изнутри:       «Ты врешь им. Ты в паре шагов от них, но ты уходишь в другую сторону...ты бессовестный... Бессовестный и неидеальный для них!»       Его пальцы, затянутые в тонкую перчатку, мелко дрогнули. Но не успел этот холодный страх пустить корни, как Феликс почувствовал сильный, уверенный рывок.       Хёнджин не просто взял его за руку, он буквально выдернул его из оцепенения. Альфа переплел их пальцы, и даже сквозь ткань перчаток Феликс ощутил, какая у Хвана горячая ладонь. Это тепло было настолько контрастным по отношению к ледяному воздуху и колючим мыслям, что реальность за пределами их двоих начала стремительно блекнуть.       — Ликс-и, — тихо позвал Хёнджин.       В этом коротком шепоте было всё: и понимание, и негласное обещание, и та самая уверенность, которой Феликсу так не хватало. Хёнджин не смотрел на светящиеся окна дома напротив. Его взгляд, глубокий и темный, был прикован только к Феликсу. Он стал его личным якорем, удерживающим среди шторма сомнений.       Хван потянул его за собой, мягко, но настойчиво направляя к массивным воротам своего дома. С каждым шагом звук его собственного пульса в ушах Феликса становился громче, заглушая шум города. Когда они миновали порог калитки, Ликс почувствовал, как невидимая стена отрезает его от родительского контроля.       Ладонь Хёнджина сжала его руку чуть крепче, словно подтверждая:       «Я здесь. Я держу тебя. Ты в безопасности».       И Феликс сдался. Он позволил себе забыть о свете в окнах напротив, об идеальности и о том, что будет завтра. В эту секунду существовал только этот горячий контакт их рук и предчувствие неизбежного, которое ждало их за дверью темного, пустующего дома Хванов.       Решимость, дремавшая внизу живота, вспыхнула с новой силой. Феликс сам ускорил шаг, сокращая расстояние до входной двери, больше не оглядываясь на прошлое, которое осталось за его спиной.       Тяжелая входная дверь захлопнулась, отсекая колючий морозный воздух и оставляя шум района по ту сторону порога. Внутри особняка Хванов царил густой, обволакивающий полумрак. Феликс замер, прислушиваясь к тишине, которую нарушал лишь тихий шелест работы кондиционера. Воздух здесь был особенным: он пах дорогим интерьерным диффузором с нотами сандала и кожи, к которым примешивался свежий, смолистый аромат живой хвои — огромная ель высилась в центре гостиной, едва различимая в темноте.       Где-то совсем рядом, за окном, с приглушенным гулом проехала машина, на мгновение осветив фарами щель между шторами. Этот звук — эхо привычного, безопасного мира, где через дорогу горел свет в окнах его дома, заставил Феликса непроизвольно вздрогнуть.       Альфа, не выпуская руки Феликса, сделал шаг к окну прихожей. Одним резким, но плавным движением он задернул плотные шторы, окончательно вырывая внешний мир из их реальности. Щелчок замка и шорох ткани прозвучали как финальный аккорд. Теперь «безопасность» для Феликса больше не измерялась стенами родительского дома. Она сузилась до границ этого холла, до тепла руки, сжимающей его пальцы.       — Теперь только мы, Ликс-и, — выдохнул Хёнджин. Его голос в тишине прозвучал непривычно низко, вибрируя в самой груди омеги.       Они быстро, почти лихорадочно избавились от курток, бросив их на банкетку. Хёнджин не дал Феликсу отойти ни на шаг. Он перехватил его за талию и мягко, но властно прижал спиной к прохладной стене прихожей. Омега почувствовал затылком твердую поверхность, а перед собой — пылающий жар чужого тела. Хёнджин уперся руками по обе стороны от его головы, заключая в капкан.       — Ты уверен? — Хёнджин заглянул ему прямо в глаза. В полумраке его зрачки расширились, поглощая радужку, а взгляд стал тяжелым, почти пугающим в своей откровенности. — Я спрошу ещё только один раз. Мы можем просто посмотреть фильм. Мы можем просто заснуть вместе. Ты уверен, что хочешь именно этого?       Феликс сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла. Он видел перед собой не просто Хёнджина — он видел своего альфу, который сейчас боролся с собственными инстинктами ради его комфорта.       — Да, — голос Феликса не дрогнул. Он поднял руки, кладя ладони на плечи Хвана, ощущая под пальцами дорогую ткань белой рубашки. — Я уверен как никогда в жизни, Хёнджин-а.       Хёнджин издал звук, похожий на сдавленный рык, и уткнулся носом в изгиб шеи Феликса. Он жадно вдохнул, заполняя легкие сладким, засахаренным ароматом, который сейчас, из-за возбуждения омеги, стал терпким и дурманящим.       — Скажи мне... — прошептал альфа, обжигая кожу горячим дыханием. — У тебя было это с кем-то до меня?       Феликс затаил дыхание. Его пальцы судорожно сжали плечи Хёнджина, сминая ткань. Он медленно, почти виновато качнул головой из стороны в сторону.       — Нет... Только ты. Всегда был только ты.       Пальцы Хёнджина на талии омеги сжались с такой силой, что Феликс едва не вскрикнул, но этот жест не был болезненным, он был собственническим. Хван замер на секунду, осознавая вес этого признания. Власть над этим особым моментом, ответственность за первый опыт Феликса — всё это обрушилось на него, заставляя внутреннего альфу торжествующе завыть.       Он снова издал этот низкий, звериный звук, вибрирующий в горле, и прижался лбом к плечу Феликса.       — Я буду аккуратен, — пообещал он, и в его голосе прозвучала такая сталь вперемешку с нежностью, что у Феликса всё внутри скрутило от невыносимого желания. — Я сделаю так, что ты не захочешь, чтобы это заканчивалось.       Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы перехватить ладонь Феликса и потянуть его за собой к лестнице. На первом этаже, в темной прихожей, остался густой шлейф их смешивающихся запахов — предвестник грядущего шторма. Каждая ступенька вверх казалась Феликсу шагом в бездну, но рука Хёнджина, ведущая его в спальню, была самым надежным ориентиром в этом мире. Madonna, Sickick - Frozen       Дверь в спальню Хёнджина открылась бесшумно, пропуская их внутрь. Альфа не стал включать основной свет, который ослепил бы их своей будничностью. Вместо этого он коснулся сенсорной панели на стене, и комнату мгновенно затопило мягкое, глубокое сияние. Неяркая красноватая подсветка, скрытая в нишах потолка и за изголовьем кровати, превратила пространство в интимный кокон, выкрасив стены в цвет спелого граната и густого вина.       Феликс замер на пороге. Воздух в комнате казался густым, а этот свет... он делал всё вокруг чертовски кинематографичным и пугающе откровенным. Ликс почувствовал, как предательски дрожат его колени. Напряжение внутри достигло такой точки, что его нужно было либо немедленно выплеснуть, либо просто упасть.       Он судорожно выдохнул, глядя на широкую кровать, застеленную темным покрывалом, и непроизвольно облизнул пересохшие губы.       — Знаешь... — голос Феликса прозвучал чуть выше обычного, и он поспешно кашлянул, стараясь вернуть себе уверенность. — Если сейчас из угла выйдет мистер Грей с контрактом, я, пожалуй, потребую доплату из вредности. Красная комната, Хёнджин? Серьезно? Это что, кастинг в «Пятьдесят оттенков»?       Собственные слова показались ему глупыми, но эффект был мгновенным. Хёнджин, который до этого замер, словно натянутая струна, на мгновение застыл, а затем его плечи дрогнули. Он обернулся, и в глубине его зрачков, отражающих алое свечение, промелькнула искра искреннего веселья.       Хван бархатисто рассмеялся — этот звук подействовал на Феликса лучше любого успокоительного. Альфа сделал шаг навстречу, сокращая расстояние, и мягко взял омегу за подбородок, заставляя смотреть на себя.       — Кастинг ты уже прошел, Ликс-и, — прошептал он, и в его голосе смешивались смешинки и опасная нежность. — Но контракта не будет. И сценария тоже. У нас будет своя история. Без камер, без зрителей и без лишнего пафоса. — Хёнджин склонился ниже, касаясь своим носом носа Феликса. В этом красном свете его кожа казалась еще более бледной, а черты лица — почти сверхъестественно красивыми, словно он действительно сошел со страниц манхвы, которую Ликс читал по ночам. — Тебе не страшно? — Хёнджин задал этот вопрос так просто, будто они обсуждали погоду, но его пальцы при этом нежно поглаживали скулу омеги, стирая последние следы напряжения.       — Теперь — нет, — честно ответил Феликс, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется томительным ожиданием. — Теперь мне просто... жарко.       Хёнджин улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней из всех, что Феликс видел. В этот интимный момент, посреди этой театральной подсветки, они остались собой — двумя людьми, которым не нужны были роли. Хван притянул его ближе, и Феликс почувствовал, как пуговицы его собственной черной рубашки упираются в грудь альфы.       — Хорошо, — выдохнул Хёнджин ему в губы.       Ликс закрыл глаза, отдаваясь этому моменту и чувствуя, как красное сияние комнаты становится фоном для их собственного, настоящего начала.       Они начали двигаться к кровати, не разрывая поцелуя — глубокого, тягучего, наполненного вкусом пунша и нетерпения. Хёнджин вел Феликса за собой, едва касаясь его бедер, пока омега пятился назад в этом багровом мареве комнаты.       Пальцы Хвана легли на верхнюю пуговицу черной рубашки Феликса. Он действовал обманчиво спокойно, ловко избавляясь от препятствий, словно его руки вовсе не подрагивали от дикого, едва сдерживаемого желания. Пуговица за пуговицей ткань расходилась, обнажая бледную грудь омеги, усыпанную созвездиями веснушек, которые в красном свете казались темными, почти черными точками на мраморе. Следом Хёнджин расправился с ремнем и бегунком на джинсах. Тихий звук расходящейся молнии в тишине комнаты прозвучал громче выстрела. Плотная черная ткань послушно упала к ногам Феликса, оставляя его в одном белье и расстегнутой рубашке, которая теперь едва держалась на его плечах.       В это время Феликс пытался ответить тем же. Его руки, дрожащие от смеси легкой неизвестности и сладкого страха, путались в пуговицах белой рубашки Хёнджина. Он задевал горячую, твердую кожу альфы подушечками своих прохладных пальцев, и от каждого такого случайного касания по телу Ликса пробегал электрический разряд.       Хёнджин не выдержал этой медленной пытки. Он перехватил руки Феликса, помогая ему закончить быстрее. Его движения стали резкими, почти грубыми от нетерпения: послышался отчетливый, сухой треск ниток — одна из пуговиц отлетела, ударившись о паркет рядом с длинноворсовым ковром. Хван рванул рубашку с плеч, скомкал её и, не глядя, отбросил куда-то в угол. Одним движением он дернул ремень собственных джинсов, подпирая Феликса к самому краю кровати.       Ликс не удержал равновесия. Он охнул, когда сгибы под коленями коснулись матраса, и мягко упал попой на прохладное покрывало. Омега замер, снизу вверх наблюдая за возвышающимся над ним альфой.       Хёнджин выглядел пугающе красиво. Его атлетическая, хоть и немного худощавая для альфы фигура в этом свете казалась вырезанной из кости. Широкий разворот плеч, четкие кубики пресса, на которых играли багровые блики, и длинные светлые волосы, выбившиеся из хвоста. Джинсы висели низко на его узких бедрах, а возбуждение Хвана было настолько явным, что оно едва умещалось под тугой резинкой боксеров.       Хёнджин замер на мгновение, не сводя глаз с Феликса. Его взгляд медленно скользил по худому телу омеги, по его раскрасневшимся щекам и прикушенной губе. Для Хвана, увлекающегося рисованием, это был момент высшего эстетического экстаза, он любовался Феликсом, как своим самым важным, самым сокровенным произведением искусства, которого он наконец-то получил право коснуться.       — Ты... боже, Ликс-и, ты даже не представляешь, какой ты сейчас, — хрипло выдохнул Хёнджин, и его голос сорвался.       Он потянулся к прикроватной тумбочке. Раздался тихий щелчок ящика, и на край кровати упали небольшие конвертики с презервативом и смазкой. Глядя на эти атрибуты их близости, Феликс почувствовал, как жар приливает к лицу. Он густо покраснел, до самых кончиков ушей, но в этом специфическом красном свечении комнаты смущение осталось невидимым для глаз альфы, растворившись в атмосфере нарастающей страсти.       Хёнджин сделал шаг вперед, коленями упираясь в матрас между ног Феликса, и омега почувствовал, как воздух вокруг них окончательно раскалился. Rich Gang feat. Lil Wayne, Birdman, Mack Maine, Nicki Minaj, Future - Tapout       Хёнджин не стал медлить. Он подался вперед, накрывая Феликса своим телом и окончательно вжимая его в прохладную ткань покрывала. Контраст между ледяной тканью под спиной и обжигающим жаром груди альфы заставил Феликса судорожно выдохнуть, выгибаясь навстречу этому давлению. Хёнджин был везде: его губы лихорадочно прижимались к вискам, скулам, ключицам, оставляя влажные дорожки, а длинные пальцы собственнически оглаживали бока и бедра омеги.       — Ты такой красивый в этом свете, Ликс-и... — голос Хёнджина сорвался на хриплый шепот прямо у самого уха. — У тебя кожа на вкус как сахар. Я схожу с ума от того, как сильно хочу тебя прямо сейчас.       Феликс чувствовал, как его собственное возбуждение достигло предела — тонкая ткань белья уже давно промокла насквозь, становясь невыносимо тесной. Хёнджин, заметив это, ловко зацепил пальцами край резинки и потянул вниз, освобождая омегу от последней преграды. Когда прохладный воздух комнаты коснулся обнаженной кожи, Феликс непроизвольно вздрогнул, но уже в следующее мгновение он почувствовал нечто совершенно иное.       Хёнджин опустился ниже, и Феликс всхлипывал, закинув голову назад, когда горячие, пухлые губы альфы накрыли его самую чувствительную плоть головки. Это было похоже на разряд тока: Хёнджин действовал уверенно, посасывая сладкую смазку и лаская его языком с такой самоотдачей, будто в этом был весь смысл его жизни. Электричество прошило позвоночник Феликса от затылка до самых пят. Его пальцы на ногах поджимались с глухими щелчками, а мышцы пресса напряглись так, что стали каменными.       В короткие перерывы, когда Хёнджин отрывался, чтобы перевести дыхание, он выдыхал горячий воздух прямо в пах Феликса, обжигая распаренную кожу словами, от которых у омеги краснели даже плечи. Это были откровенные, пошлые обещания о том, как именно он возьмет его через минуту, как глубоко войдет и как заставит кричать свое имя.       — Я хочу чувствовать тебя всего, — рыкнул Хёнджин, потянувшись к тюбику со смазкой.       Он выдавил прохладный гель на пальцы и осторожно, но настойчиво прижал их к судорожно сжимающемуся входу омеги. Феликс вцепился пальцами в простыни, когда почувствовал первое проникновение. Хёнджин начал медленно растягивать его, совершая круговые движения, подготавливая узкое, податливое тело к себе. Излишки смазки пачкали темный плед, смешиваясь с ароматами их тел, но никому из них не было до этого дела.       — Расслабься, малыш, — Хёнджин снова поднялся к его лицу, накрывая губы Феликса своими в глубоком поцелуе, стараясь успокоить его дрожь. — Просто доверься мне. Я сделаю всё правильно.       Феликс только судорожно кивал, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел ожидания, а цветок возбуждения внизу живота царапает своими шипами, требуя окончательного, настоящего заполнения. Гул в ушах становился невыносимым, и единственным, что удерживало его на плаву, был этот багровый свет и тяжелое, рваное дыхание Хёнджина.       Хёнджин не выпускал Феликса из этого дурманящего плена ни на секунду. Он опустился ниже, и Ликс почувствовал обжигающие, влажные поцелуи на чувствительной внутренней стороне своих бёдер. Кожа там была тоньше, нежнее, и каждое касание губ альфы отдавалось в животе Феликса тягучим, болезненным спазмом предвкушения. Хёнджин продолжал растягивать его, толкаясь пальцами глубже, настойчивее, заставляя мышцы омеги привыкать к новому объёму. Вход покраснел и поблескивал от смазки.       Когда Феликс, превозмогая слабость и навалившееся марево, рискнул приоткрыть веки и посмотреть вниз, он наткнулся на взгляд Хёнджина. Альфа смотрел на него снизу вверх, и его глаза превратились в два бездонных колодца, затопленных чернотой расширенных зрачков. В них не осталось ничего от привычного мягкого Хёнджина — только жгучее, первобытное желание и почти осязаемая жажда обладания.       Хван перехватил ноги Феликса, уверенно укладывая его щиколотки себе на плечи. Такое положение сделало Ликса абсолютно беззащитным, открытым до предела. Его пресс был напряжён, пальцы на ногах судорожно поджаты, а всё тело дрожало от невыносимого электричества, прошивающего нервные окончания. Внизу живота, там, где расцветал «цветок возбуждения», шипы желания царапали кожу изнутри, заставляя Феликса метаться по подушке.       — Хёнджин... пожалуйста, — сорванным, едва узнаваемым голосом прошептал Феликс. — Заполни меня. Я больше не могу... я хочу тебя.       Эти слова стали последней каплей. Хёнджин не раздумывал ни секунды. Он резко выпрямился, одним движением избавляясь от собственных боксеров. Его налитый кровью член качался от каждого движения требуя немедленного действия.       Хван натянул презерватив и протянул Феликсу небольшой пакетик со смазкой.       — Помоги мне, Ликс-и, — выдохнул он, нависая над омегой на вытянутых руках.       Феликс потянулся к упаковке, но его пальцы были настолько слабыми и непослушными от накатившего возбуждения, что он едва смог больше надорвать край фольги. Он смотрел на Хёнджина снизу вверх, и этот образ врезался ему в память навсегда: светлые волосы, всё ещё собранные в высокий хвостик, но уже изрядно растрёпанные, свисали вниз золотистыми прядями, щекоча кожу Феликса. В красном полумраке альфа выглядел кем-то запретным, опасным и невероятно желанным — настоящим искушением, от которого не хотелось спасаться.       — Я здесь, я весь твой, — прошептал Хёнджин, и его голос, сорвавшийся на низкий рык, заполнил собой всё пространство комнаты, вытесняя остатки реальности.       Феликс наконец выдавил смазку, ощущая, как та скользит по ладони, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Он чувствовал, как Хёнджин нависает сверху, заслоняя собой весь мир, и понимал, назад дороги нет. Да он и не хотел возвращаться.       Феликс действовал на одних инстинктах, ведомый тем первобытным жаром, который выжигал изнутри всё стеснение. Он растер смазку между своих пальцев, и потянувшись навстречу Хёнджину, накрыл его губы своими в требовательном, рваном поцелуе.       Его свободная рука, подрагивая от небывалой смелости, скользнула вниз. Когда пальцы Феликса коснулись чужого, налитого кровью возбуждения, Хёнджин судорожно выдохнул прямо ему в рот, теряя связь с реальностью. Ликс, словно завороженный, медленно провел рукой по всей длине, распределяя смазку, ощущая под ладонью пульсацию и невероятную мощь альфы, он водил рукой вверх-вниз словно изучая каждую венку. Ноги омеги, согнутые в коленях, непроизвольно разошлись еще шире, открывая Хёнджину полный доступ.       Хёнджин зажмурился, ловя под подрагивающими веками цветные вспышки. Его самообладание трещало по швам: ласка Феликса была одновременно райским наслаждением и невыносимой пыткой. Омега же не отрывал взгляда от лица напротив, изучая каждую черточку, каждую капельку пота на лбу Хвана, пока тот сам не прервал это созерцание.       С глухим, утробным рыком Хёнджин перехватил ладонь Феликса, не давая ему продолжить. Он завел обе руки омеги за голову, фиксируя его запястья в одном кольце своей сильной ладони.       В этот момент Феликс отчетливо почувствовал резкий контраст: горячая кожа Хёнджина обжигала его руки, но тонкий металл браслета-пера, подарка из Франции, вдруг мазнул холодом по запястью. Этот короткий укол холода прошил сознание острой вспышкой. Браслет звякнул от движений.       — Ликс-и... — прохрипел Хёнджин, и в этом звуке было столько обожания и жажды, что у Феликса поплыло перед глазами.       Альфа второй рукой направил себя к раскрасневшемуся, припухшему входу. Феликс почувствовал первое давление — твердое, уверенное и неотвратимое. Он инстинктивно вскинул бедра, подаваясь навстречу, пока Хёнджин медленно входил в него. Воздух в легких закончился, время замерло, и в этом красном мареве остались только они двое, связанные металлом браслета и общим, неистовым желанием стать единым целым.       Секунды растянулись, превращаясь в тягучую, раскаленную смолу. Феликс зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры, и до боли прикусил нижнюю губу. Металлический привкус собственной крови смешался с ароматом кожи Хёнджина, заземляя его в моменте, где старый мир окончательно рушился, уступая место новому. Он понимал, еще мгновение — и черта будет пройдена.       Хёнджин нависал над ним, и его лицо в багровом свете казалось маской античного бога — сосредоточенное, суровое от напряжения и бесконечно прекрасное. Он входил медленно, давя всем весом. Альфа не сводил взгляда с того места, где их тела соприкасались, завороженно наблюдая, как податливые мышцы Феликса медленно расширяются под напором, неохотно, но верно пропуская его глубже.       — А-а-ах… — Феликс выгнулся дугой, и из его горла вырвался протяжный, вибрирующий стон, когда Хёнджин вошел наполовину.       Ощущение было ошеломляющим. Феликса буквально «распирало» изнутри, та самая заполненность, о которой он грезил в пустой спальне, теперь стала его реальностью. Это было на грани боли и высшего наслаждения, чувство, будто он наконец-то обрел недостающую часть самого себя.       Хёнджин замер, его руки на запястьях Феликса дрожали от колоссального усилия воли. Он дышал тяжело, рвано, его грудная клетка ходила ходуном, едва не касаясь сосков омеги.       — Ликс-и… — его голос был едва слышным, надтреснутым шепотом у самого уха. — Малыш, посмотри на меня. Тебе не больно? Мне остановиться?       Феликс открыл глаза, затуманенные слезами восторга. Он видел, как на лбу Хвана вздулась венка, как пот катится по его виску. Альфа буквально сгорал от желания, но продолжал ждать подтверждения.       — Нет… не останавливайся. Глубже… пожалуйста, Хёнджин, быстрее, — выдохнул Феликс, сам подаваясь бедрами навстречу, умоляя о большем.       Хёнджин издал низкий, гортанный звук и вошел до самого конца, соединяя их в единый ритм. Он снова сжал запястья Феликса над его головой, и тонкий браслет-перо жалобно звякнул, блеснув в красном свете.       Тишину комнаты разрезали новые звуки: влажные шлепки тел, ритмичные удары кожа о кожу, которые отдавались внизу живота сладкой судорогой. Дыхание Хёнджина стало опаляющим, он вжимался лицом в шею Феликса, оставляя там влажные отметины.       — Ликс-и… мой Ликс-и… — шептал он, и это имя звучало как молитва, как клятва верности.       Даже когда его движения стали жестче, размашистей, теряя первоначальную осторожность под напором инстинктов, Хёнджин продолжал повторять это имя. В каждом его толчке, в каждом выдохе была такая концентрация нежности, что Феликс чувствовал: он не просто отдает свое тело, он вверяет этому человеку всю свою душу. Каждое соприкосновение их разгоряченной кожи высекало новые искры, выжигая на подкорке Феликса этот ритм, этот запах и этот бесконечный красный свет.       Ритм в комнате окончательно перестал быть осторожным. Хёнджин, почувствовав, что тело Феликса приняло его, расслабилось и теперь лишь жадно откликается на каждый толчок, отпустил его запястья. Одной рукой он крепко перехватил колено омеги, накрывая его горячей, влажной от пота ладонью и прижимая ногу Ликса ближе к его же груди, чтобы войти еще глубже, еще сокрушительнее.       — Ах… Хёнджин… — Феликс закинул голову, и его стоны стали громче, сорваннее.       Альфа опустился ниже, опираясь на локти по обе стороны от головы омеги. Теперь их лица разделяли считанные миллиметры. В красном свете глаза Хвана казались бездонными провалами, в которых полыхало чистое, неразбавленное обожание. Он двигался внутри рвано и размашисто, заставляя кровать под ними ритмично скрипеть, а Феликса — мелко дрожать от каждого удара бедрами.       Хёнджин ловил искусанные, припухшие губы омеги своими, целуя жадно, почти изголодавшись по этому вкусу. Его дыхание — тяжелое, сбитое обжигало кожу Феликса, смешиваясь с его собственным всхлипывающим выдохом.       — Ликс-и… — прохрипел Хёнджин, на секунду замедляясь, но не прекращая пульсирующих движений. — Малыш, посмотри на меня.       Феликс с трудом сфокусировал взгляд на затуманенном лице альфы. Пот капал с кончика носа Хёнджина прямо на ключицу Ликса, и этот контраст горячей капли на коже заставил омегу вздрогнуть.       — Хочешь… — Хван сглотнул, и его кадык дернулся. — Хочешь попробовать сверху? Я хочу видеть тебя всего. Хочу, чтобы ты сам решал, как сильно... я буду входить в тебя.       Феликс замер на несколько секунд, чувствуя, как Хёнджин продолжает медленно, изнуряюще толкаться внутри него, не давая ни шанса на передышку. Идея обладать контролем, чувствовать эту власть над своим альфой и видеть его лицо прямо под собой вызвала новую волну жара внизу живота.       — Да, — выдохнул Феликс, и его голос прозвучал на удивление решительно. — Да, я хочу.       Хёнджин коротко, одобрительно рыкнул и, прижав Феликса к себе в последнем глубоком поцелуе, начал осторожно менять их положение, не разрывая их интимной связи ни на миг. Электричество между ними, казалось, достигло такого напряжения, что воздух в красной комнате начал вибрировать, предвещая скорую кульминацию. В процессе смены позы они на мгновение разъединились — влажный, тягучий звук заставил обоих синхронно вздрогнуть. Феликс почувствовал внезапную пустоту внутри, которая тут же отозвалась острой, ноющей потребностью вернуть всё назад.       Теперь Хёнджин лежал на спине, глубоко вжимаясь лопатками в смятый плед, а Феликс оказался сверху. Его колени упирались в матрас по обе стороны от торса альфы. В красном свете комнаты кожа Хвана казалась атласной, а капли пота на его прессе поблескивали, словно драгоценные камни.       — Давай, Ликс-и... — Хёнджин приподнялся на локтях, его голос был низким, едва различимым за шумом крови в ушах. — Приподнимись немного.       Феликс, чувствуя, как дрожат мышцы бедер, подчинился. Он приподнял таз, его ладонь, все еще влажная от смазки, скользнула назад, находя налитое жаром возбуждение Хёнджина. Он направил его к себе и медленно, с шумным вдохом, начал опускаться. Когда головка коснулась входа, а затем Хёнджин плавно начал заполнять его снова, Феликс не выдержал. Он сел до самого упора, вскрикивая от этой дикой, почти болезненной полноты, и закатил глаза. Голова омеги бессильно откинулась назад, подставляя напряженную шею под багровое сияние ленты.       Хёнджин не сводил с него глаз. Его зрачки расширились настолько, что радужка исчезла, превратив глаза в два черных, гипнотических омута. Он жадно впитывал каждое изменение в лице Феликса.       — Попрыгаешь на мне, солнце? — прохрипел Хёнджин.       Это обращение — «солнце» в сочетании с такой откровенной просьбой прошило Феликса новым зарядом электричества. Он сглотнул, приходя в себя, и, опираясь ладонью о широкое плечо Хвана, начал двигаться. Он приподнимался на коленях и падал обратно, чувствуя, как Хёнджин входит в него максимально глубоко. Альфа откинул голову назад, обнажая напряженные жилы на шее, и тихо, надрывно застонал.       В этот момент Феликса накрыло осознание собственной власти. Он смотрел на Хёнджина сверху вниз и видел не просто своего парня, а сильного альфу, который сейчас был полностью во власти его движений. Хёнджин зависел от того, как быстро Феликс будет двигаться, как глубоко он позволит ему войти. Это ощущение — быть центром чужого мира, быть тем, кто дарит это невыносимое удовольствие, опьяняло сильнее любого алкоголя.       Ладони Хёнджина не оставались безучастными. Одна рука жестко обхватила талию Феликса, помогая удерживать ритм, а вторая легла на его бедро, плавно соскользнув на ягодицу. Хван несколько раз звонко, хлестко шлепнул по нежной плоти, заставляя ту мгновенно раскраснеться.       — А-ах! — Феликс вскрикнул, его движения стали рваными, более агрессивными. Шлепки не причиняли боли, они лишь подстегивали его возбуждение, заставляя сердце колотиться в самом горле.       — Нравится, Ликс-и? Тебе нравится чувствовать меня так? — Хёнджин подался бедрами вверх, встречая каждый толчок омеги.       — Да... Да, Хёнджин-а! — Феликс сорвался на стон, прижимаясь ближе, чувствуя, как их потные тела сталкиваются с влажным звуком.       Он видел затуманенный взгляд Хвана, слышал его прерывистое дыхание и понимал: в этой красной комнате, без всяких сценариев, они нашли свою высшую точку правды. Феликс продолжал двигаться, ведомый этой новообретенной силой, наслаждаясь каждым сантиметром альфы внутри себя и тем, как покорно Хёнджин принимает этот ритм, полностью отдаваясь в руки своего омеги.       Воздух в спальне стал нестерпимо горячим, пропитанным ароматом их тел и перемешавшихся запахов. Хёнджин, чье лицо в багровом свете казалось застывшей маской изваяния, подался вперед, перехватывая инициативу. Его сильные ладони скользнули по талии Феликса вверх, заставляя омегу наклониться ниже, почти прижимаясь грудью к его груди. Ликс, едва удерживая равновесие на подрагивающих коленях, уткнулся лбом в плечо альфы, чувствуя, как его собственные силы тают.       — Иди ко мне… ближе, — прохрипел Хёнджин, ловя губы Феликса в глубоком, изголодавшемся поцелуе.       Его пальцы собственнически и жестко впились в ягодицы омеги, сжимая их и задавая новый, сокрушительный темп. Теперь Хёнджин сам толкался бедрами вверх, резко и метко. Каждый его удар был выверен до миллиметра: он попадал именно туда, где под кожей Феликса пульсировал комок невыносимого наслаждения.       Феликс почувствовал, как мир вокруг окончательно рассыпается на красные искры. Он плотно прижал колени к бокам Хёнджина, пытаясь удержаться на этой безумной волне, но с каждым новым толчком его тело сводило судорогой. Внутри всё горело, а «цветок возбуждения» внизу живота наконец раскрылся, взрываясь миллионами вольт.       — А-а-ах… Джин-а! — этот звук потонул в их поцелуе, превращаясь в долгий, вибрирующий стон.       Феликс выгнулся, его мышцы пресса напряглись до предела, и он кончил, чувствуя, как горячие капли пачкают напряженный, влажный от пота живот Хёнджина. В этот миг Ликс почти перестал дышать, его пальцы судорожно впились в плечи альфы, оставляя на коже красные отметины.       Хёнджин, чувствуя, как внутри омеги всё сжимается в экстазе, больше не мог сдерживаться. Его внутренний зверь, измученный ожиданием и нежностью, наконец взял верх. Издав низкий, утробный рык, он сделал несколько последних, глубоких и быстрых толчков, доходя до самого предела. Альфа замер, кончая в презерватив, и его тело на мгновение окаменело под Феликсом, прежде чем он бессильно откинулся назад на смятый плед.       Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только двумя сбитыми, рваными дыханиями. Simon George Begg, Cassia Scarlett Littlewood Begg, Damon William Baxter - Gantle       В ушах Феликса стоял тонкий, звенящий гул, словно он только что пережил авиакатастрофу и чудом остался жив. Он лежал на Хёнджине, чувствуя, как их сердца колотятся в унисон — два безумных ритма, постепенно замедляющихся. Красный свет ленты всё так же заливал комнату, но теперь он казался не тревожным, а торжественным, короновавшим их в эту ночь.       Ликс уткнулся носом в изгиб шеи Хвана, вдыхая запах пота, мускуса и чего-то бесконечно родного. Они сделали это. Без сценария. По-настоящему. И этот звон в ушах был для Феликса самой прекрасной музыкой — музыкой его окончательного освобождения.       Звук их общего, загнанного дыхания постепенно перетекал в глубокие, медленные выдохи, заполняя тишину комнаты. Хёнджин не позволил Феликсу отстраниться или почувствовать холодную пустоту разделения. Как только их тела перестали содрогаться от отголосков оргазма, он крепко обхватил омегу за талию, увлекая его за собой на подушки.       Движения Хвана были наполнены почти сонной, ленивой нежностью. Он осторожно высвободился, стянул использованный латекс и, завязав его узлом, оставил у ножки кровати. Хёнджин тут же вернулся к Феликсу, подтягивая тяжелое одеяло и укрывая их обоих до самых подбородков.       Ликс оказался прижат к теплому боку альфы, его голова покоилась на широкой груди Хёнджина, под которой всё еще гулко и часто бухало сердце. Красный свет, который раньше казался Феликсу вызывающим и почти греховным, теперь преобразился. Он мягко ложился на изгибы их тел, превращаясь в защитный барьер, в теплый кокон, за пределы которого не мог пробиться ни один страх.       Повернув голову, Феликс мимолетно взглянул в зеркало на дверце шкафа. На его бледном плече, прямо у основания шеи, алел отчетливый след от зубов. Неглубокий, но заметный — метка, которую Хёнджин оставил в порыве страсти. Глядя на этот отпечаток, Феликс почувствовал странную гордость. Это было клеймо его свободы.       В этот момент на прикроватной тумбочке беззвучно вспыхнул экран телефона. Яркий белый свет дисплея разрезал багровый полумрак. Феликс скосил глаза и увидел уведомление: приложение семейного контроля или, возможно, сообщение от отца. Осознание того, что его геолокация «спалила» его местоположение прямо сейчас, отозвалось где-то в глубине сознания лишь далеким, едва различимым эхом.       Он медленно протянул руку, взял телефон и, даже не разблокировав его, просто перевернул экраном вниз. Этот тихий стук пластика о дерево тумбочки стал для Феликса настоящим манифестом. Это был его окончательный выбор — выбор взрослого человека, который берет на себя ответственность за свою жизнь и свои чувства.       — Ликс-и? — негромко позвал Хёнджин, почувствовав его движение.       — Всё хорошо, — прошептал Феликс, теснее прижимаясь к его коже.       Глубокая ночь обнимала дом Хванов. Тишина стала абсолютной. Феликс смотрел в окно, сквозь щель в плотных шторах. Там, через невысокий кованый забор уже не горел свет на первых этажах. Родители ушли спать. Он отчетливо понимал, что завтра, по возвращении домой, его ждет грандиозный скандал, ледяной тон Минхо и тяжелые вопросы. Отец наверняка уже всё увидел. Но сейчас, лежа в объятиях Хёнджина и чувствуя себя совершенно другим человеком — более цельным, более живым, Феликс понимал, что это мелочь. Весь мир за пределами этой кровати перестал иметь значение.       Хёнджин бережно коснулся губами его макушки, вдыхая аромат его волос, и крепче прижал к себе, словно пряча от всего человечества.       — Теперь ты мой, — выдохнул он в угольные пряди, и голос его вибрировал от нескрываемого торжества и любви. — По-настоящему.       Феликс закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается блаженная усталость. Его «настоящее» только что началось.