28 глава. «Взрослые»

Lana Del Rey — Young and Beautiful (Piano version)       Сознание возвращалось к Феликсу медленно, словно он выплывал из глубокого, теплого океана. Первым, что он почувствовал, был нежный холод, пробравшийся в комнату сквозь приоткрытое окно, и непривычная тяжесть чужого тела рядом. Он приоткрыл веки, и его тут же ослепило.       За окном спальни мир преобразился. Ночной редкий снегопад укрыл Сеул плотным слоем безупречно белого полотна, и теперь утреннее солнце, отражаясь от сугробов, заливало комнату ровным, стерильно-чистым светом. Красный полумрак вчерашней ночи исчез, уступив место этой ослепительной белизне, которая подчеркивала новизну всего, что произошло. Феликс почувствовал себя так, будто его жизнь обнулилась и началась заново на этом чистом листе.       Он моргнул, привыкая к свету, и сфокусировал взгляд. Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, лежал Хёнджин. Альфа не спал. Он лежал на вытянутой к Феликсу руке, и его темные глаза, обрамленные веером ресниц, были прикованы к лицу Феликса. В этом взгляде не было вчерашнего голода — только бесконечное, спокойное созерцание.       Феликс почувствовал, как к щекам приливает жар. Просыпаться под таким пристальным вниманием было непривычно и до щекотки в животе неловко.       — Привет, — голос Феликса после сна звучал низко, хрипло и тихо. Он чуть посильнее натянул одеяло. — Давно ты... так смотришь?       Хёнджин сонно и как-то очень уютно хмыкнул, не отводя взгляда. Его светлые волосы разметались по подушке, а на полных губах играла едва заметная улыбка.       — Минут пятнадцать, — ответил он, и его вибрирующий голос заставил Феликса внутренне содрогнуться от удовольствия. — Не хотел тебя будить. Ты во сне выглядишь так, будто у тебя ни одной проблемы в мире нет.       Ликс смущенно отвел взгляд, но Хёнджин вдруг мягко скомандовал:       — Солнце, приподними голову на секунду.       Феликс послушно оторвал затылок от подушки, и только тогда заметил, что его голова всё это время покоилась на предплечье Хёнджина. Альфа свободной рукой аккуратно взял свою онемевшую конечность и медленно уложил её вдоль своего туловища, слегка морщась и разминая затекшие мышцы.       — Боже, — Феликс ахнул, осознав ситуацию. — Ты что, всё это время терпел? У тебя же рука совсем затекла! Почему ты не разбудил меня?       — Всё нормально, — Хёнджин поморщился, когда кровоток начал восстанавливаться, вызывая покалывание. — Это была приятная тяжесть.       Феликсу стало еще более неловко, но к этому чувству примешалась густая, сладкая нежность. Он бросил взгляд на руку Хёнджина и замер: на покрасневшей коже предплечья отчетливо виднелся «отпечаток» его собственной щеки. Этот след был прямым доказательством того, как бережно альфа охранял его покой. Хёнджин действительно оберегал его сон, как нечто священное, жертвуя собственным комфортом.       Омега поймал себя на мысли, что страх, который сковывал его раньше перед Хёнджином, бесследно исчез. Осталась лишь эта сладкая неловкость, которая не пугала, а заставляла сердце биться чаще. Он больше не боялся смотреть в эти бездонные глаза.       Хёнджин потянулся к нему, намереваясь запечатлеть первый утренний поцелуй, и слегка повернул корпус, прижимаясь ближе под одеялом. В этот момент Феликс почувствовал, как помимо коленей альфы в его бедро уперлось что-то твердое и очень горячее.       — Ой! — вырвалось у омеги, и он непроизвольно дернулся назад, широко распахнув глаза.       Хёнджин замер, его лицо на мгновение отразило замешательство, а затем он неловко и тяжело выдохнул, пряча взгляд в изгибе шеи Феликса.       — Прости... Ликс-и, это... утро, — пробормотал он, и Феликс почувствовал, как его уши начинают пылать.       Осознание того, что в его ногу упирается вставший член Хёнджина, окончательно вымело остатки сна. В памяти вспыхнули вчерашние кадры — красный свет, шлепки, низкий рык альфы. Внизу живота Феликса снова предательски заныло.       Феликс замер на мгновение, борясь с желанием просто спрятаться под одеялом от этого нового, пугающе-сладкого напора. Чтобы хоть как-то заземлиться и вернуть себе ощущение контроля, он осторожно высвободил руку из-под теплого кокона и повернулся к Хёнджину спиной, потянувшись к прикроватной тумбочке.       — Который час? — прошептал он, стараясь, чтобы его голос не слишком сильно дрожал. — Нам, наверное, уже пора...       Хёнджин на это лишь недовольно проворчал что-то нечленораздельное. Вместо того чтобы отпустить, он усилил хватку, обвив талию омеги рукой и буквально впечатывая его спиной в свою грудь.       — Еще непозволительно рано для того, чтобы я выпустил тебя из этой кровати, — выдохнул Хёнджин прямо в затылок Феликсу.       Он уткнулся носом в копну угольно-черных волос омеги, которые за ночь растрепались и пахли шампунем с нотками кедра и чем-то неуловимо «феликсовским» — сладким, домашним, уютным. Хёнджин глубоко, со свистом втянул этот запах, словно пытался запастись им впрок, на случай долгой разлуки.       Феликс всё же нащупал телефон. Экран вспыхнул, на секунду ослепив его в этой снежной белизне утра. Цифры на дисплее безжалостно застыли на отметке 07:03.       — Всего семь утра, Хёнджин-а... — Ликс попытался обернуться, но замер, когда почувствовал, как альфа прижался к нему еще напористее.       Твердое, пульсирующее возбуждение Хвана теперь отчетливо ощущалось омежьей кожей. Хёнджин медленно, дразняще качнул бедрами, втираясь в бедро Феликса, и у омеги перед глазами снова пронеслись флэшбеки прошлой ночи: тяжелое дыхание над ухом и то, как Хёнджин шептал его имя, сжимая запястья над головой.       Телефон выпал из ослабевших пальцев Феликса обратно на тумбочку, издав глухой стук. Реальность семи утра начала стремительно капитулировать перед этим жаром, исходящим от Хёнджина.       — Семь утра — идеальное время, чтобы не думать, — прошептал Хван, перехватывая ладонь Феликса и переплетая их пальцы так же крепко, как вчера в прихожей. — Дай мне еще немного... тебя.       Феликс прикрыл глаза, чувствуя, как внутри снова начинает распускаться тот самый цветок, чьи шипы вчера заставляли его умолять о большем. В этой ослепительной утренней тишине каждый новый толчок бедер Хёнджина казался оглушительным обещанием того, что их ночь еще не закончилась. Selena Gomez feat. A$AP Rocky - Good For You       Тихое утреннее марево окончательно разорвалось под напором возвращающегося желания. Феликс почувствовал легкую, тянущую ломоту в бедрах — физическое напоминание о страсти в этой постели. Но эта слабая боль лишь подстегивала новые ощущения.       Хёнджин почувствовал этот отклик. Его ладонь, горячая и властная, скользнула под одеяло и легла на пах Феликса, накрывая его полностью. Альфа начал медленно, едва ощутимо ласкать нежную кожу, заставляя Феликса судорожно выдохнуть. Вторая рука Хвана, к которой окончательно вернулась чувствительность, скользнула ниже, обводя кончиками пальцев припухшее после вчерашнего кольцо мышц.       — Ах... — Феликс непроизвольно уткнулся носом в ткань подушки, пряча лицо. — Хёнджин-а... неужели мы... снова? Неужели тебе мало?       Голос омеги дрожал от смеси неверия и нарастающего предвкушения. Он чувствовал себя обнаженным не только физически, но и эмоционально под этим внимательным, всепроникающим утренним светом.       Хёнджин негромко рассмеялся, этот звук вибрацией отозвался в грудной клетке, к которой был прижат спиной Феликс. Альфа развернул его к себе лицом и приподнял омежий подбородок, заставляя посмотреть на себя. В его взгляде не было и тени усталости, только бесконечное, искрящееся желание.       — Тебя мне всегда будет мало, солнце, — выдохнул он, обжигая губы омеги своим дыханием. — Еще слишком рано, чтобы прощаться или вставать. За окном холод, а здесь — ты. Я хочу скоротать это время с пользой, раз уж мы оба так удачно проснулись. — Он замолчал на секунду, его пальцы внизу стали чуть настойчивее, а взгляд потемнел, становясь тягучим, как смола. — Знаешь, о чем я думал, пока смотрел, как ты спишь? — Хёнджин понизил голос до интимного шепота. — Я хочу попробовать кое-что другое. Я хочу... — он замялся лишь на мгновение, прежде чем закончить, — вылизать тебя. Полностью. Чтобы ты стоял передо мной на коленях, а я видел всё. Тебе понравится, обещаю.       От этих слов полувозбужденный член Феликса ощутимо дернулся, ударившись о живот Хёнджина. Это была мгновенная, честная реакция тела на такую откровенную пошлость, сказанную с такой невероятной нежностью. Феликс почувствовал, как по спине пробежал жар, а кончики пальцев закололо от прилива крови.       Хёнджин хмыкнул, чувствуя его реакцию. Это подтверждение его власти над чувствами омеги явно доставило ему удовольствие. Он резким, но грациозным движением откинул одеяло, обнажая их сплетенные тела, которые в холодном свете утра казались выточенными из одного куска мрамора.       — Давай, Ликс-и, — мягко попросил он, спускаясь ниже к краю кровати. — Я хочу видеть тебя всего в этом свете.       Феликс замер, чувствуя, как холодный утренний воздух оглаживает его обнаженное тело. Он уже начал было менять позу, подчиняясь просьбе Хёнджина, но внезапная мысль заставила его остановиться. Это не было минутным капризом или желанием просто поэкспериментировать. Глядя на Хёнджина, на то, как тот самоотверженно оберегал его сон, как нежно доводил вчера омегу до оргазма, Феликс почувствовал острую, почти болезненную потребность отдать что-то взамен. Не просто принять ласку, а самому стать источником удовольствия.       — Хёнджин-а... подожди, — тихо произнес Феликс, перехватывая руку альфы, которая уже скользнула к его бедрам.       Хван замер, вопросительно приподняв бровь. Его взгляд был затуманен страстью, но в нем мгновенно промелькнуло беспокойство — не перегнул ли он палку, не испугал ли омегу своими желаниями?       — Я... я хочу попробовать кое-что другое, — Феликс сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он поднял глаза на Хёнджина, и в этом взгляде была такая обезоруживающая честность, что альфа невольно задержал дыхание. — Я хочу попробовать... взять тебя в рот. Первым.       В комнате наступила такая тишина, что было слышно, как за окном с ветки осыпается тяжелый мокрый снег, начав таять на солнце Кореи. Хёнджин застыл, словно изваяние. Его зрачки на мгновение расширились, а пальцы, лежащие на простыне, судорожно сжались.       — Что? — переспросил он хрипло, уверенный, что утреннее марево сыграло с ним шутку и он просто услышал то, о чем боялся даже мечтать. — Ликс-и, ты уверен? Тебе не нужно этого делать, если ты...       — Я хочу, — перебил его Феликс, и его голос окреп. Он придвинулся ближе, его колено коснулось бедра Хёнджина. — Не потому, что так «нужно». Я просто хочу отблагодарить тебя. За вчерашнее... за это утро. Я хочу сделать тебе приятно, Хёнджин. Позволишь?       Хёнджин смотрел на него еще несколько секунд, пытаясь осознать глубину этого признания. Для них обоих это было больше, чем секс. Это был акт абсолютного доверия. На губах альфы медленно расцвела хитрая, предвкушающая и в то же время бесконечно нежная улыбка.       — В таком случае... — Хван сел рядом с омегой и медленно откинулся назад, на высокие белые подушки у изголовья кровати, закидывая руки за голову. Его атлетичный торс в ярком свете утра казался вырезанным из светлого дерева. — Я полностью в твоем распоряжении, солнце. Твори со мной всё, что захочешь.       Феликс глубоко выдохнул, чувствуя, как по телу разливается решимость. Он медленно пополз вперед, его движения были осторожными, почти благоговейными. Когда он оказался между разведенных коленей Хёнджина, он на мгновение замер, разглядывая то, что теперь принадлежало ему по праву этой ночи.       Альфа наблюдал за ним сверху вниз, его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Хёнджин видел, как дрожат ресницы Феликса, как он закусывает губу, борясь со смущением, и чувствовал, как внутри всё переворачивается от нежности к этому смелому омеге.       Феликс медленно протянул руку, его прохладные пальцы коснулись горячего, бодро стоящего возбуждения альфы. Он повел ладонью вверх, изучая рельеф вен под кожей, словно заново запоминая своего партнера. В этом жесте не было пошлости — только чистое, искреннее любопытство и любовь, которую он был готов выразить без слов.       Омега вел ладонью медленно сверху вниз. Кожа была тонкой, как пергамент, под ней ощущалось бешеное биение пульса Хёнджина.       Когда Феликс наконец подался вперед и накрыл головку влажными губами, Хёнджин издал звук, похожий на раненый стон. Язык омеги коснулся капли соленоватого предэякулята, и этот вкус, вкус самого Хёнджина, окончательно стер границы дозволенного.       — Ах, Ликс-и... — Хёнджин резко откинул голову назад на мягкое изголовье кровати.       Его пальцы, худые и изящные, мгновенно нашли свое место — они зарылись в угольные волосы Феликса. Но в этом жесте не было грубости. Хван направлял его очень мягко, почти осторожно, подстраиваясь под неумелые, но полные искреннего старания движения неопытного омеги. Феликс делал это впервые в жизни, он еще не знал правильного ритма, иногда задевая чувствительную плоть зубами или слишком сильно сжимая губы, но его самоотдача была для Хёнджина ценнее любого профессионализма.       В комнате царил странный контраст: морозный воздух утра, пробивающийся от приоткрытого окна, и невыносимый жар, исходящий от их сплетенных тел.       Феликс стоял на четвереньках, его голый зад топорщился кверху, подставляясь под утренний свет. Хёнджин, чье дыхание стало рваным и свистящим, не мог оставить эту часть тела без внимания. Его свободная ладонь легла на округлое бедро, то мягко оглаживая его, то внезапно и звонко шлепая по нежной коже. Хлесткий звук удара заставлял Феликса вздрагивать всем телом.       Но когда пальцы Хёнджина, уже смазанные естественной влагой, внезапно толкнулись внутрь припухшего и все еще податливого входа, Феликс не выдержал. Он застонал прямо с членом во рту — звук получился глухим, утробным, полным вибрации. Хёнджин начал медленно распределять смазку по подушечкам пальцев, входя и выходя, имитируя толчки, и Феликс почувствовал, как сознание окончательно уплывает.       — Ты такой... невероятный, — прохрипел Хёнджин, сильнее толкаясь пальцами внутрь омеги и прикрывая глаза от накатившего удовольствия. — Продолжай, малыш. Просто не останавливайся.       Феликс, подгоняемый этими словами, начал двигаться активнее, отдавая всего себя этой неумелой, но самой искренней в мире ласке. В этот момент для него не существовало ни школы, ни рейтинга, ни родителей, ни будущего — только этот жар, этот вкус и тихий, надрывный стон Хёнджина, заполнивший всё пространство между ними.       Хёнджин чувствовал, что еще несколько мгновений таких самоотверженных и искренних ласк, и он сорвется, кончая прямо в рот омеге. Но он не хотел так быстро заканчивать это утро. Ему хотелось растянуть удовольствие, изучить Феликса в этом новом, ослепительном свете дня, когда каждый изгиб его тела был виден как на ладони.       — Хватит... Ликс-и, хватит, — прохрипел Хёнджин, мягко, но настойчиво отстраняя омегу. — Иначе я не сдержусь, а я еще не закончил с тобой. Теперь моя очередь.       Феликс не успел даже выпрямиться или осознать смену обстановки, как сильные руки Хвана перехватили его за талию. Одним плавным движением альфа развернул его спиной к себе, заставляя уткнуться лицом в подушки, в то время как задница омеги осталась приподнятой, выставленной навстречу холодному утреннему воздуху в комнате.       Контраст был ошеломляющим. Прохлада комнаты коснулась разгоряченной кожи, но уже через секунду Феликс вскрикнул в подушку, когда почувствовал обжигающий, влажный жар. Хёнджин снова воспользовался пальцами, продолжая растягивать его, но теперь к этому добавился и его язык. Он прижался губами к самому входу, исследуя раскрасневшуюся, припухшую плоть с почти научной точностью и первобытной жадностью.       — Боже... Хёнджин! — стон Феликса получился надрывным и влажным.       Хёнджин действовал напористо. Он толкался внутрь языком, имитируя настоящие толчки, и в то же время продолжал работать пальцами. Слюна альфы стекала ниже, по поджатой, дрожащей мошонке омеги, а его дыхание — тяжелое, сбитое опаляло бедра Феликса. Комнату заполнили звуки, от которых щеки Ликса пылали сильнее любого заката.       — Ликс-и... ты весь пахнешь мной, — прошептал Хёнджин, на секунду отрываясь от его тела и обдавая влажную кожу горячим воздухом. — Внутри, снаружи... Блять, это сводит меня с ума.       Вытащив пальцы, Хёнджин одной рукой перехватил собственное возбуждение, начиная быстро и ритмично надрачивать себе, не отводя взгляда от того, как красиво выгибается спина Феликса под его ласками. Он снова приник губами к омеге, чередуя глубокие мазки с резким всасыванием чувствительной кожи.       — Я бы трахнул тебя без резинки прямо сейчас... — прорычал Хван, и в его голосе слышалась опасная, дикая нотка. — Хочу чувствовать, как изливаю в тебя всё до капли, чтобы ты носил меня в себе весь день.       Эти слова стали последней каплей. Феликс, чье тело уже давно было на пределе, судорожно дернулся. Его тело свело финальной, самой мощной судорогой. Он застонал протяжно в подушку, и горячие брызги семени пачкали темное покрывало под ним.       Хёнджин, видя этот пик наслаждения своего омеги, сорвался следом. Он сделал несколько резких, жестких толчков кулаком, сжимая член до белизны в костяшках, и кончил себе в руку, завершая этот акт утреннего безумия.       Альфа бессильно рухнул сверху на спину Феликса, придавливая его к матрасу своим горячим, тяжело дышащим телом. Тишина комнаты снова наполнилась только звоном в ушах и звуком двух сердец, которые пытались найти свой прежний ритм в этом ослепительно белом утре. Накрывшее их обоих изнеможение было самым приятным чувством на свете.

***

      Спустя время, когда дыхание окончательно выровнялось, а тела начали ощущать утреннюю прохладу, Хёнджин мягко увлек Феликса в ванную. Пространство, отделанное серым камнем, встретило их мягким светом и зеркальным блеском поверхностей. В воздухе еще витал аромат дорогого парфюма Хвана, но теперь к нему примешивался отчетливый запах их недавней близости.       Хёнджин включил воду, настраивая идеальную температуру. Пар начал медленно заполнять душевую кабину, создавая уютный заслон от внешнего мира. Феликс стоял у раковины, опершись ладонями о холодный бортик, и не мог оторвать взгляда от огромного зеркала напротив.       — Боже... — сорвалось с его губ тихим, сиплым выдохом.       В ярком свете ванной скрывать правду было невозможно. На его бледной шее, ключицах и плечах расцветали яркие, багрово-фиолетовые пятна — немые свидетельства жадности Хёнджина. Тот самый след от зубов у основания шеи теперь выглядел особенно контрастно. Феликс осторожно коснулся его кончиками пальцев, чувствуя легкое покалывание.       Хёнджин подошел сзади. Он не стал ничего говорить, просто мягко обнял Феликса за талию, прижимаясь подбородком к его плечу. В зеркале они выглядели как одно целое: высокий, атлетичный Хван с растрепанными волосами и миниатюрный, усыпанный веснушками Феликс.       — Тебе идет, — прошептал Хёнджин в самое ухо, глядя на метки своего владения. — Теперь каждый, кто посмотрит на тебя, будет знать, чьё сердце бьется в такт с твоим.       Феликс не отвел взгляд. Он смотрел на их отражение и видел не просто альфу и омегу, а настоящую пару, связанную чем-то гораздо более глубоким, чем просто страсть. В этом зеркале отражалось его взросление.       Они переместились под струи воды. Феликс потянулся к полке, чтобы взять шампунь, но его пальцы, всё еще не отошедшие от пережитого экстаза, заметно задрожали. Флакон едва не выскользнул из его рук, когда ладонь Хёнджина накрыла его запястье.       — Тише, Ликс-и. Позволь мне, — мягко произнес альфа.       Он аккуратно забрал шампунь и заставил Феликса повернуться к нему спиной. Хёнджин намыливал его волосы с такой осторожностью, будто Феликс был сделан из тончайшего фарфора. Его длинные пальцы массировали кожу головы, смывая остатки пота и напряжения. Феликс прикрыл глаза, отдаваясь этой заботе. Это было даже более интимно, чем секс... чувствовать, как сильный альфа добровольно становится таким нежным, смывая с тебя следы ночи.       — Мои руки... они как будто не мои, — признался Феликс, едва слышно рассмеявшись над своей слабостью.       — Это скоро пройдет, — Хёнджин смыл пену, направляя струю воды так, чтобы она не попала Ликсу в глаза. — Но я бы хотел, чтобы ты всегда так на меня реагировал.       Когда вода была выключена, Хёнджин закутал Феликса в пушистое белое полотенце, тщательно промакивая каждую каплю на его теле. В каждом движении, в каждом взгляде читалось одно и то же:       «Ты мой, и я тебя не отпущу».       И Феликс, глядя на улыбающегося Хвана, понимал, что готов остаться в этом плену навсегда.

***

      Кухня Хванов была залита тем самым безжалостно чистым утренним светом, который пробивался сквозь панорамные окна, отражаясь от стерильных глянцевых поверхностей. Здесь, среди металла и камня, Феликс чувствовал себя странным, но удивительно уместным элементом. Он сидел на высоком барном стуле, поджав под себя ноги, и буквально тонул в безразмерном худи Хёнджина. Плотная серая ткань, которая и на широких плечах альфы сидела бы свободно, Феликсу доходила почти до колен, превращая его в кокон из тепла и чужого запаха.       В его доме всегда пахло предсказуемо и уютно: коронным отцовским острым рагу, готорое Феликс обожал и свежезаваренным чаем. Здесь же Феликс был «завернут» в Хёнджина. Он непроизвольно уткнулся носом в высокий воротник худи, вдыхая аромат дерева, металла и того самого специфического запаха кожи альфы, который теперь навсегда ассоциировался у него с экстазом.       Хёнджин, стоя у плиты в одних домашних штанах, босиком, выглядел непривычно домашним. Он возился с кофемашиной, которая издавала мерное шипение, и разогревал остатки вчерашнего ужина, что заботливо оставил папа в контейнерах. Услышав шорох ткани, он обернулся и замер с чашкой в руке.       — Тебе очень идет, — Хёнджин прищурился, глядя, как Феликс прячет подбородок в воротнике. — Но, кажется, я тебя в нем потерял.       Феликс смущенно улыбнулся, выныривая из своего укрытия.       — Оно огромное. Я в нем как в палатке.       — Зато теперь ты пахнешь как я, Ликс-и. Насквозь, — Хёнджин поставил две чашки на стойку и подошел ближе, опираясь ладонями о столешницу прямо напротив Феликса. — Можешь даже не пытаться это смыть, я всё равно учую.       Они синхронно прыснули, вспомнив, как нелепо Феликс запутался в простынях полчаса назад, пытаясь найти свои носки. Ночь оставила после себя не только усталость и метки на теле, но и эту странную, интимную легкость, когда можно было смеяться над чем угодно.       — А я помню, как ты пытался быть серьезным в конце, но в итоге едва не свалился из-за подкашивающихся ног? — поддел его Феликс, щурясь от солнца.       — Я просто хотел эффектно нависнуть, — фыркнул Хёнджин, пододвигая к нему чашку ароматного кофе. — Кто же знал, что у меня такие скользкие простыни.       Их тихий смех заполнил кухню, но идиллия была разрушена коротким, резким вибросигналом. Телефон Феликса, лежащий на стойке, вспыхнул, разрезая уютную атмосферу белым светом дисплея.       Феликс нехотя бросил взгляд на экран.

Пропущенный вызов (3): Папуля🐿️❤️

(1) Сообщение: Ёсан-и

«Ликс, ты когда домой? Родители тебя потеряли, а у меня кончились отмазы. Напиши хотя бы точку, отец рвет и мечет».       Улыбка медленно сползла с лица Феликса. Реальность, которая всё утро казалась далеким, несуществующим эхом, ворвалась в кухню холодным сквозняком. Пузырь безопасности, в котором они находились последние часы, лопнул.       — Что там? — голос Хёнджина мгновенно стал серьезным. Он заметил, как побелели костяшки пальцев Феликса, сжимающих чашку.       — Папа и Ёсан... — Феликс сглотнул вязкую слюну. — Отец уже знает. Или догадывается. Они ищут меня.       Он поднял глаза на Хёнджина. В этом взгляде больше не было утренней беззаботности. Там была решимость пополам со страхом перед тем, что ждет его всего через пару сотен метров — там, за калиткой его дома. Время вне времени закончилось. Начиналась жизнь, в которой за этот запах «насквозь» придется платить очень высокую цену.

***

Ludovico Einaudi — Experience       Морозный утренний воздух больно жалил легкие, резко контрастируя с теплом, которое Феликс все еще ощущал кожей под слоями одежды. Они стояли у тяжелой кованой калитки дома Ли, на той самой невидимой границе, где заканчивалась их общая сказка и начиналась суровая реальность.       Хёнджин стоял напротив, легко одетый, лишь в спортивках и той самой толстовке, в которой еще полчаса назад тонул Феликс. Ему, казалось, было совершенно плевать на холод. Его взгляд, темный и глубокий, был прикован к Феликсу. Омега же, хоть и вернул себе свой вчерашний вид, но выглядел иначе. Казалось, будто в нем не осталось той угловатой подростковой робости, с которой он переступал порог дома Хванов вечером. Плечи расправились, взгляд стал прямым, а в уголках губ затаилась едва уловимая, знающая улыбка. Он действительно напоминал цветок, который за одну ночь под лучами яростного солнца прошел путь от бутона до полного раскрытия.       — Напиши мне сразу, как поговоришь с родителями, — тихо произнес Хёнджин, делая шаг вперед и сокращая расстояние до минимума. — Как они отреагируют... будут ли сильно ругаться? Давай я пойду с тобой.       Феликс качнул головой, коснувшись ладонью щеки альфы. Его пальцы были ледяными, но сердце горело.       — Нет, я справлюсь. Я это должен сделать сам, Хёнджин-а. Я напишу.       Они слились в коротком, отчаянном поцелуе — последнем глотке кислорода перед погружением на глубину. В этом поцелуе был вкус кофе, морозного утра и обещания.       — Теперь ты полностью мой, — прошептал Хёнджин в самые губы, прежде чем отстраниться. — Помни об этом.       Феликс кивнул, развернулся и решительно нажал на ручку калитки. Но не успел он сделать и двух шагов по дорожке, как тишину сонной улицы разорвал низкий, породистый рокот мотора. Черный Майбах Хванов плавно затормозил прямо за спиной Хёнджина.       Двери открылись почти синхронно. Из машины вышли родители Хёнджина. Одетые с иголочки, излучающие власть и безупречное спокойствие, они казались пришельцами из другого мира. Хонджун лишь мельком взглянул на сына, поправляя манжеты пальто, но взгляд Сонхва… он был другим.       Феликс замер, обернувшись. Он чувствовал себя абсолютно обнаженным под этим внимательным, пронзительным взглядом. Сонхва смотрел на него — растрепанного, с припухшими губами и тем самым «свечением» в глазах, которое невозможно подделать. Не нужно было слов. В этом понимающем, чуть прищуренном взгляде старшего омеги читалось всё: осознание, принятие и немая констатация факта.       «Теперь об этом знают не только мои родители», — пронеслось в голове у Феликса, и по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к погоде.       Поклонившись под чужим взглядом, он развернулся и пошел к своему дому. Редкий, почти расстаявший снег под его ногами хрустел так громко, что этот звук казался Феликсу оглушительными выстрелами в утреннем безмолвии. Каждый шаг давался с трудом. Он физически ощущал на своей спине тяжесть взглядов родителей Хёнджина и, возможно, самого Хвана.       Эти десять метров дорожки стали его личной «зеленой милей» — путем к неизбежному суду, где адвокатов не будет. Он видел окна своей кухни, где за тонкими занавесками уже угадывались силуэты. Путь назад был отрезан. Феликс перестал быть ребенком ровно в тот момент, когда перестал оглядываться.       Звук захлопнувшейся входной двери эхом пронесся по прихожей, но дом встретил Феликса не привычным теплом, а тяжелой, почти осязаемой тишиной. Он медленно снял обувь, чувствуя, как с каждым движением с него осыпается утренняя эйфория, оставляя место ледяному спокойствию.       На кухне Ли стояла полутьма, разбавленная лишь серым светом из окна. Минхо и Джисон сидели друг напротив друга. На столе дымились две чашки чая, к которым никто не прикасался. Единственным звуком в комнате было размеренное, методичное тиканье настенных часов, которое сейчас казалось ударами молота по наковальне.       Феликс вошел и остановился в дверном проеме. Он не прятал взгляд и не сутулился. Омега знал, что от него пахнет Хёнджином, он знал, что по его взъерошенному внешнему виду все понятно без слов. Оправдываться было глупо.       Отец поднял на него глаза. В них не было родительского недовольства, которое Феликс привык видеть во время мелких ссор. Там была тишина — холодная, глубокая и разочарованная. Старший Ли медленно обхватил пальцами свою чашку, но не отпил.       — Ты мог сказать правду, — его голос был негромким, пугающе ровным. От этого тона по коже Феликса пробежали мурашки. — Мы бы не заперли тебя под замок, если бы ты пришел и поговорил с нами как взрослый, каким ты уже хочешь быть. Но ты предпочел обман. Ты выбрал ложь.       Папа, до этого момента смотревший в окно, перевел взгляд на сына. Его лицо выглядело осунувшимся. Обычно мягкий и понимающий, сейчас он казался глубоко уязвленным.       — Ликс-и, мы ведь доверяли тебе, — тихо добавил Джисон, и в его голосе Феликс услышал надлом. — Дело не в том, где ты был. А в том, что ты заставил нас всю ночь смотреть на точку на карте и гадать, почему наш сын не считает нужным просто ответить на звонок. Это больно.       Феликс смотрел на родителей, и внутри него что-то окончательно встало на свои места. Он видел их обиду, понимал их правду, но больше не чувствовал себя виноватым ребенком, которого поймали за кражей сладостей. Он чувствовал за собой право на эту ночь. Право на Хёнджина. По-взрослому.       — Я не хотел причинять вам боль, — спокойно ответил Феликс. Его голос не дрожал, он звучал низко и уверенно. — Но я знал, что если спрошу, вы начнете рассуждать об эфемерных правилах, о времени, о том, что еще «рано». А мне это было необходимо.       Отец прищурился, вглядываясь в изменившееся лицо сына. Он заметил и расправившиеся плечи, и этот новый, стальной блеск в глазах.       — Я больше не маленький Ликс-и, которого нужно опекать, — продолжал Феликс, сделав шаг вперед. — Я взрослый. Я люблю Хёнджина. И я ни о чём не жалею.       На кухне снова повисла пауза, но теперь она была другой. Это была пауза капитуляции старого порядка. Джисон и Минхо переглянулись, и в этом обмене взглядами пронеслось осознание: их сын ушел из дома мальчиком, а вернулся кем-то совершенно другим. Человеком, который готов нести ответственность за свой выбор.       Минхо первым отвел взгляд и тяжело выдохнул, словно признавая поражение. Он поставил чашку на стол и выпрямился.       — Раз ты считаешь себя достаточно взрослым для таких поступков, значит, ты достаточно взрослый и для условий, — Минхо чеканил слова. — Мы не станем запрещать тебе видеться с ним. Это бесполезно. Но запомни, твоя учеба и итоговые экзамены — это твоя единственная работа сейчас. Ты будешь встречаться с Хёнджином только при одном условии, если твои баллы не упадут ни на единицу. Если подготовка пойдет под откос — ты забудешь дорогу в дом Хванов до самого выпуска. Это ясно?       Феликс кивнул. Условие было жестким в свете последних событий перед рождественским балом, но честным. Это была сделка, которую заключают со взрослыми.       — Я понял. Спасибо.       Он развернулся и вышел из кухни, чувствуя на своей спине их взгляды — смесь боли, гордости и растерянности. Поднимаясь к себе по лестнице, Феликс ощущал невероятную легкость.       Войдя в свою комнату, он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Здесь всё было прежним — плакаты, книги, привычный запах. Но сам он уже не вписывался в этот интерьер. Он подошел к кровати, упал на покрывало и достал телефон. Экран светился, и первым, что он увидел, было сообщение от Хёнджина.       Феликс закрыл глаза, вдыхая запах дерева, всё еще исходивший от его кожи, и понял, он справится. Со школой, с экзаменами, с родителями. Потому что теперь у него было то, ради чего стоило побеждать.