30 глава. «Громче тишины»

Sevdaliza — Human       Заброшенное крыло рекреации пахло строительной пылью, свежей шпаклевкой и сырым бетоном. Здесь, за импровизированными заграждениями из полиэтилена, который глухо шуршал от сквозняков, школьный шум превращался в далекое, нереальное эхо. В глубине коридора бегали пару девятиклассников. Они были слишком заняты своими короткими перебежками между тенями и даже, наверняка, не слышали шорохи в рекреации.       Хёнджин впечатал Феликса в холодную, еще не покрашенную стену с такой силой, что у омеги на мгновение перехватило дыхание. Но это не был испуг — это был катализатор.       — Хёнджин… здесь нельзя… — выдохнул Феликс, хотя его пальцы уже судорожно вплелись в длинные светлые волосы альфы, притягивая его ближе.       — Мне плевать, — прорычал Хван прямо в его губы. Его голос вибрировал от опасного, почти осязаемого голода. — Пусть смотрят. Пусть весь студсовет выстроится в очередь и записывает.       Он поцеловал Феликса — не нежно, а требовательно, с какой-то яростной жаждой обладания. Его язык бесцеремонно ворвался в чужой рот, диктуя свои правила, а руки начали свое беспринципное исследование. Ладони Хёнджина, горячие даже сквозь тонкую ткань школьной формы, скользнули под пиджак Феликса, сминая рубашку. Одна рука властно легла на шею, удерживая Ликса в этом капкане страсти, а вторая, игнорируя все мыслимые нормы школьного приличия, по-хозяйски опустилась ниже.       Хван грубо прижал Феликса к себе, заставляя того почувствовать всю глубину своего возбуждения. Его пальцы сжали ягодицу омеги, приподнимая его, заставляя Феликса едва слышно выдохнуть в поцелуй и инстинктивно обхватить бедро альфы ногой. В этот момент Хёнджином двигало нечто первобытное, если бы не тонкие стены и не риск окончательно уничтожить репутацию Ликса, он бы сорвал с него одежду прямо здесь, среди строительных лесов, плевав на камеры и протоколы.       Воздух между ними искрил. Феликс задыхался, его голова откинулась назад, подставляя под поцелуи напряженную шею. Он чувствовал, как мир вокруг рассыпается, оставляя только этот жар и невозможные, вызывающие касания Хвана.       Внезапный звук размеренных, четких шагов по кафелю разрезал тишину, как скальпель.       Это не были хаотичные прыжки девятиклассников из коридора. Это была походка человека, который знает, что имеет право здесь находиться.       Феликс вздрогнул, его зрачки расширились от внезапного осознания риска, но Хёнджин даже не шелохнулся. Он лишь медленно отстранился от губ Феликса, оставляя между ними миллиметры, и его рука, до этого сжимавшая бедро омеги, нехотя переместилась на его талию, но осталась там в собственническом жесте.       Из-за поворота, разрезая полумрак своей ослепительно-белой шевелюрой, вышел Чон Юнхо.       Он не остановился в замешательстве. Он не отвел взгляд, словно рассчитывал увидеть что-то подобное. Секретарь студсовета замер в трех шагах от них, его лицо напоминало идеально выточенную маску из дорогого фарфора. Холодный свет из окна подчеркнул его безупречно отутюженную форму и планшет, который он держал в руках как карающий меч.       Юнхо окинул их взглядом, от растрепанных волос Феликса и его припухших губ до вызывающе расслабленной позы Хёнджина. В его глазах не было осуждения, там была лишь бесстрастная фиксация нарушения.       — Какая живописная сцена, — голос Юнхо прозвучал мягко, но в этой мягкости была острота бритвы. — Я полагал, что ремонтные зоны закрыты для посещения учеников, но, видимо, для некоторых «особых» правила — это лишь рекомендации.       Хёнджин не отпустил Феликса. Напротив, он чуть выпрямился, закрывая омегу собой, и вскинул подбородок, глядя на Юнхо сверху вниз с нескрываемым презрением.       — Ты заблудился, секретарь? — процедил Хван. — Выход в другой стороне.       Юнхо лишь едва заметно приподнял бровь, и в этом жесте было больше власти, чем в любой угрозе Хвана. Его пальцы заскользили по сенсорному экрану планшета, и этот звук — сухое постукивание по стеклу в тишине рекреации прозвучал для Феликса как приговор. В тишине пустой рекреации, где на заднем плане слышался лишь приглушенный смех девятиклассников и шуршание полиэтилена, звук пришедшего уведомления прозвучал как выстрел.       Синхронная вибрация в карманах Хёнджина и Феликса заставила последнего вздрогнуть.       — Минус ноль целых три десятых балла каждому, — бесстрастно констатировал Юнхо, выключая планшет с характерным щелчком. — Нарушение дисциплинарного кодекса «Чхонсан», раздел «Общественные пространства», пункт о неподобающем поведении.       В глазах Хвана вспыхнуло то самое опасное пламя, которое обычно предвещало драку или скандал, способный парализовать работу целого этажа.       — Ты что, заделался в шерифы, Юнхо? — процедил Хёнджин, кривя губы в ядовитой ухмылке. — Не поздновато ли для косплея на дисциплинарный комитет? Или Чан выдал тебе значок вместе с осветлителем для волос?       Юнхо остался непоколебим. Он смотрел на Хёнджина так, словно тот был досадным пятном на безупречно чистом стекле, не вызывающим гнева, но требующим немедленного удаления.       — Мне не нужны значки, чтобы видеть очевидное, Хван, — Юнхо поправил очки на переносице жестом, в котором сквозило пугающее превосходство. — Я здесь по официальному поручению. Со вчерашнего дня я — твой куратор по дисциплинарным отработкам. И мой первый протокол уже открыт.       Феликс почувствовал, как внутри всё похолодело. Он судорожно достал телефон, глядя на светящиеся цифры.

4.0.

      Его балл балансировал на грани катастрофы (для него естественно). Один неверный шаг, одна ироничная реплика, и он сорвется в бездну, где баллы просто покатятся вниз, как в первый день в этой школе.       — Секретарь совета, — подал голос Феликс, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Мы просто… мы уже уходим.       Юнхо перевел взгляд на Феликса. В этом взгляде не было ненависти, только холодный расчет, от которого становилось еще неуютнее.       — Уйдете вы по звонку, Ли Феликс. А пока что, — он снова повернулся к Хёнджину, — я пришел уведомить своего подопечного. Сразу после уроков ты явишься в кабинет студсовета. Предстоит генеральная уборка архивов и инвентаризация старого оборудования. Без опозданий.       Хёнджин сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Юнхо, создавая ощутимое физическое давление.       — А если я скажу, что у меня другие планы? — его голос стал тихим, почти нежным, что было гораздо страшнее крика. — Если я скажу, что твой студсовет вместе с тобой и твоими тряпками может идти к черту?       Юнхо даже не моргнул. Он слегка наклонил голову, и на его губах промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее снисходительную улыбку.       — Тогда твой рейтинг за сегодня упадет еще на полтора балла за систематическое неподчинение куратору. А Ли Феликс, как твой соучастник в «неподобающем поведении», получит соответствующую отметку в личное дело. Ты ведь этого хочешь, Хван? Стянуть его за собой еще глубже, просто чтобы доказать мне, какой ты «бунтарь»?       Хёнджин замер. Его кулаки, сжатые до белизны костяшек, мелко дрожали. Он понимал, что этот чопорный омега бьет по самому больному — не по его собственной гордости, а по безопасности Феликса.       — Жду тебя в три часа, — отчеканил Юнхо, разворачиваясь на каблуках. — И постарайся не опаздывать. Я очень не люблю ждать.       Он ушел так же незаметно, как и появился, оставив после себя лишь запах стерильной чистоты и тяжелый, липкий страх, который теперь окутывал Феликса плотным коконом. Грань дозволенного была не просто пройдена, она была стерта железным каблуком нового секретаря.       Едва эхо шагов Юнхо затихло в конце коридора, тишина ремонтной зоны стала невыносимо тяжелой. Феликс стоял неподвижно, глядя на экран своего телефона, где цифра «4.0» горела как раскаленное клеймо. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается от ледяного ужаса. Это был предел. Красная черта, за которую Минхо просил не заступать.       Хёнджин, чьи глаза всё еще метали молнии вслед ушедшему секретарю, резко повернулся к омеге. Увидев бледность Ликса, он мгновенно смягчился. Его гнев сменился лихорадочным желанием исправить то, что он только что разрушил своей несдержанностью.       — Ликс... прости. Этот выскочка... он просто блефует, — Хёнджин шагнул ближе, пытаясь снова обхватить Феликса за талию, притянуть к себе, чтобы поцелуем стереть этот парализующий страх. — Плевать на него. Иди ко мне.       Он наклонился, ища губы Феликса, но тот внезапно дернулся, с силой упираясь ладонями в грудь Хвана.       — Нет... Хватит, Хёнджин! — голос Феликса сорвался на резкий, почти надрывный крик. Он оттолкнул альфу с такой силой, что тот пошатнулся, недоуменно вскинув брови.       — Ликс? Что ты...       — Мы больше не будем здесь ничего делать! — Феликс часто задышал, пятясь назад, к свету, подальше от пыльных углов, которые еще минуту назад казались им убежищем. — Никаких поцелуев в школе, никаких касаний там, где нас могут увидеть. Ты хоть понимаешь, что произошло? Мой рейтинг — четыре! Ровно четыре! Еще одна такая сцена, и я труп!       Хёнджин нахмурился, его лицо снова начало каменеть, но теперь уже от обиды. Он скрестил руки на груди, глядя на Феликса сверху вниз с горьким разочарованием.       — С каких это пор тебя стал так сильно волновать этот гребаный «Эфос»? — процедил он. — Я думал, мы прошли это. Думал, что после всего, через что мы прошли, тебе плевать на цифры, которые рисует система. Ты опять хочешь стать идеальной куклой? Опять хочешь быть «Золотым мальчиком», чтобы совет тебя похвалил?       — Да при чем здесь совет?! — Феликс вскинул руки, и в его глазах блеснули слезы отчаяния. — Ты ничего не понимаешь! У меня уговор с отцом...       Хёнджин замер. Упоминание Минхо всегда действовало на него как холодный душ.       — Уговор? Какой еще уговор?       — Он сказал, что не будет запрещать мне видеться с тобой, пока мой балл остается стабильным! — выкрикнул Феликс, и его голос задрожал. — Он доверился мне.И если он увидит этот отчет в конце недели, он поймет, что был прав. Он увидит, что я лечу в пропасть, и я не смогу ему возразить, потому что это правда. — Феликс судорожно сглотнул, прижимая телефон к груди, словно щит. — Он запретит нам встречи. Потому что он видит, что рядом с тобой я забываю обо всем на свете, включая собственное будущее. Ты для него — фактор риска. И сегодня мы это доказали.       Хёнджин почувствовал, как в груди закипает глухая, черная злость. Он не злился на Феликса, он злился на то, как изящно Минхо расставил силки. Он чувствовал, что отец Феликса манипулирует ими, используя самое дорогое, что у них есть — их право быть вместе, как рычаг давления.       — Значит, я — пропасть? — голос Хёнджина стал пугающе тихим. — Значит, твой отец так красиво всё обставил, что теперь ты сам будешь от меня шарахаться, лишь бы папочка не расстроился? Он просто заставляет тебя выбирать, Ликс. Между «правильным» будущим и мной. И я вижу, что ты уже выбрал свой учебник.       — Я выбираю НАС! — Феликс сделал шаг к нему, но Хёнджин лишь горько усмехнулся и отступил. — Я хочу, чтобы у нас было будущее после этой школы! Чтобы мы могли съехаться, чтобы мы могли поступить в университеты! Если я ничего не смогу сейчас, у нас ничего не будет!       — У нас и так ничего не будет, если ты будешь смотреть на меня как на ходячую проблему для своего рейтинга, — отрезал Хёнджин. Он резко развернулся, не желая показывать Феликсу, как сильно его задели слова про «плохое влияние». — Иди на уроки, отличник. Не дай бог опоздаешь на минуту, вдруг «Эфос» снимет еще ноль одну десятую за твое «драгоценное» будущее.       Он ушел, стремительно скрываясь в тени строительных лесов, оставив Феликса одного в пустой рекреации. Омега сполз по стене, закрывая лицо руками. Шум январского ветра за окном казался теперь не уютным, а бесконечно тоскливым, вторя гулкой пустоте внутри.

***

      После уроков коридоры школы «Чхонсан» наполнились гулом голосов и топотом сотен ног, но для Феликса всё это превратилось в белый шум. Он стоял у своего шкафчика, медленно перекладывая учебники, когда краем глаза уловил движение в конце центрального холла.       Две фигуры пересекали открытое пространство, направляясь к главной лестнице на второй этаж. В кабинет студсовета.       Хёнджин шел впереди. Его походка была нарочито ленивой, плечи расслаблены, а руки глубоко засунуты в карманы брюк, но Феликс видел напряженную линию его затылка. Хван выглядел как плененный принц, который отказывается признавать свои кандалы. В шаге за ним, точно следуя ритму его движений, шел Юнхо. Секретарь не смотрел по сторонам, не оглядывался и не подгонял подопечного словами. В этом не было нужды. Его само присутствие, эта безупречная прямая спина и мерный стук каблуков, создавали иллюзию невидимой цепи.       Юнхо излучал абсолютную, ледяную уверенность в своей власти. Он не боялся, что Хёнджин сорвется или сбежит, потому что теперь у него в руках были все рычаги.       Феликс замер, прижимая рюкзак к груди. Внутри него поднялась горькая волна дежавю. Совсем недавно это он ходил рядом с Хёнджином. Он был тем, кто контролировал его огонь и кто направлял. Но тогда это было партнерство, основанное на зарождающемся чувстве, а теперь место Феликса занял «робот» с планшетом в руках. Система эффективно вытеснила живое чувство сухим протоколом. Феликс почувствовал себя лишним, выброшенным за борт корабля, который он сам когда-то пытался удержать на плаву.       В этот момент телефон в кармане Феликса коротко и требовательно завибрировал.       Он надеялся увидеть сообщение от Хёнджина — хотя бы одно слово, чтобы сгладить горечь их ссоры. Но на экране светилось уведомление от Ёсана. «Ликс, я не хотел тебе это присылать, но это уже висит в топе школьного форума. И ты всё равно увидишь. Смотря насколько скоро это произойдет.»       Под текстом была ссылка. Феликс перешел по ней, и его лицо обдало жаром, который тут же сменился ознобом. Это был пост из анонимного блога, который вел один из активистов фан-клуба Хёнджина. На фото был запечатлен Хван — красивый, недосягаемый, смеющийся в окружении каких-то людей в прошлом году.       Текст под фото бил наотмашь:

«Наш "Золотой мальчик", кажется, возомнил себя особенным. Наивный Ли Феликс. Ты хоть знаешь, сколько омег в «Чхонсан» прошли через внимание Хёнджина за эти три года старшей школы? Ты — просто очередная игрушка в его коллекции трофеев. Он наиграется и найдет кого-то поинтереснее, а ты останешься с разбитым корытом и своим упавшим рейтингом. Не зазнавайся, Ноль Девять. Ты — номер в списке, а не конец истории».

      Дальше пришло еще одно сообщение от Ёсана. Брат пытался сгладить углы как умел: «Забей и не принимай близко к сердцу. Всё, что они говорят — полный бред, я то вижу, как Хёнджин смотрит и ведет себя с тобой. И это совсем не так, как написано в этом посте!»       Феликс смотрел на экран, пока буквы не начали расплываться. В голове всплыли слова Хёнджина:       «Я думал, мы выше этого».       А были ли они выше?       Он резко выключил экран. Пальцы мелко дрожали, когда он запихивал телефон в самый дальний карман рюкзака. Логика подсказывала, что это лишь яд завистников, но на фоне упавшего рейтинга и тяжелого взгляда Юнхо эти слова легли на благодатную почву. Феликс не хотел верить, он доверял Хёнджину. Изменившемуся Хёнджину. Хёнджину, который его любил. Но после сегодняшней ссоры, неприятные, колючие мысли прокрадывались в голову уверенно.       Сжав губы так сильно, что они побелели, Феликс поправил лямку рюкзака. Ему нужно было идти в «Комореби». Ему нужно было работать, улыбаться гостям и делать вид, что его мир не разваливается на части под тяжестью чужих ожиданий и собственных страхов.       Он в последний раз посмотрел на пустой коридор, где только что исчезли Хёнджин и Юнхо. Ощущение бессилия стало почти физическим — как будто стены школы «Чхонсан» медленно сдвигались, оставляя ему всё меньше места для вдоха. Натянув капюшон поглубже, Феликс быстрым шагом направился к выходу, надеясь, что запах кофе и корицы поможет ему забыть о том, что сегодня он потерял не только баллы, но и частичку веры в то, что их с Хёнджином «мы» действительно сильнее системы.

***

      Дверь студсовета закрылась с глухим стуком, отсекая звуки оживленных коридоров. Сегодня здесь царил запах старой бумаги, озона от работающих серверов и стерильной чистоты, которую поддерживал Юнхо. Хёнджин швырнул рюкзак на пол рядом с диваном и с вызовом уставился на своего «надзирателя». В его груди всё еще клокотала ярость после утреннего разговора с Феликсом, но теперь она трансформировалась в холодную, злую решимость. Он пришел сюда не потому, что сдался системе, а потому, что не собирался давать Юнхо лишних поводов давить на Ликса.       — Твоё рабочее место там, Хван, — Юнхо указал тонким пальцем на гору пыльных папок в углу, даже не отрывая взгляда от экрана ноутбука. — Нужно разобрать личные дела выпускников пятилетней давности, оцифровать итоговые аттестаты и уничтожить бумажные копии. Работай.       Хёнджин ядовито усмехнулся, медленно направляясь к столу. Он сел, нарочито громко заскрипев стулом, и взял первую папку.       — Знаешь, Юнхо, я всё гадал, — начал он, вскрывая конверт с особой небрежностью. — Каково это? Быть идеальным расширением Чана? Он моргает — ты записываешь. Он кивает — ты караешь. У тебя вообще есть собственные мысли, или ты просто загружаешь обновления из его личного кабинета каждое утро?       Юнхо продолжал печатать. Ритмичный стук клавиш напоминал работу метронома — четко, безэмоционально, раздражающе.       — Мои мысли тебя не касаются, — спокойно ответил секретарь. — Но я отвечу. Порядок — это единственное, что не дает этому месту превратиться в помойку. Чан создал структуру. Я — её иммунная система. А ты, Хёнджин, — вирус. Ты думаешь, что твоя «свобода» — это круто, но на самом деле ты просто энтропия.       Хёнджин откинулся на спинку стула, вертя в пальцах чей-то старый аттестат.       — Энтропия? Красивое слово. Но Феликсу со мной дышится легче, чем в твоей стерильной камере.       Вот тут Юнхо наконец остановился. Он медленно закрыл ноутбук и впервые посмотрел Хёнджину прямо в глаза. Его взгляд был не злым, а разочарованно-трезвым, что ударило по Хвану сильнее любого крика.       — Дышится легче? — Юнхо приподнял бровь. — Ты считаешь, что освободил его? Тогда посмотри на него сейчас. Он напуган. Он теряет баллы, теряет доверие, теряет своё будущее. Ты для него не спасение, Хван. Ты — балласт. Тяжелый, ржавый кусок железа, который тянет его на самое дно.       Хёнджин сжал папку так сильно, что бумага жалобно хрустнула.       — Ты не знаешь, о чем говоришь.       — О, я прекрасно знаю, — Юнхо встал и начал медленно прохаживаться между стеллажами, словно читая лекцию. — Феликс — стипендиат. Лучший в рейтинге успеваемости среди всех выпускников. Бывший вице-президент, который смог выстроить свой авторитет в «Чхонсан», стать «Королем-омегой года», хотя учится тут всего семестр. Он рожден для высоты, Хёнджин. А ты? Ты тоже рожден, но не для высоты, а на высоте, у тебя есть всё — деньги, фамилия отца, внешность. Но вместо того, чтобы соответствовать, ты прыгнул вниз и решил, что будет весело утащить за собой того, кто карабкался вверх зубами. Ты его не достоин.       Слова Юнхо падали как тяжелые камни. Хёнджин хотел вскочить, ударить, заставить этого робота замолчать, но его тело словно налилось свинцом. Потому что в глубине души он слышал эхо слов самого Феликса об уговоре с отцом.       — Ты думаешь, что ты особенный, потому что идешь против правил? — Юнхо остановился прямо перед ним, глядя сверху вниз. — Нет. Ты просто предсказуемый. Очередной богатый мальчик с кризисом самоидентификации. А Феликс из-за твоей предсказуемости сейчас сидит и дрожит при каждом уведомлении телефона. Ты не даешь ему свободу. Ты отнимаешь у него выбор. — Юнхо вернулся к столу и снова открыл ноутбук, возвращаясь в свой привычный режим. — Продолжай работать. У тебя еще тридцать папок.       Хёнджин сидел неподвижно, глядя на свои руки. Ярость ушла, оставив после себя едкую, отравляющую пустоту. В голове набатом стучало: «балласт», «не достоин», «тянешь на дно». Он вспомнил испуганные глаза Ликса в рекреации. Вспомнил, как тот оттолкнул его.       Юнхо был прав в одном: он действительно видел ситуацию глубже. И эта правда жгла Хёнджина изнутри, превращаясь в невыносимую вину. Он понял, что если он сейчас ничего не сделает, если не докажет Феликсу (и самому себе), что он может быть опорой, а не грузом, он действительно его потеряет.       Этой ночью он не просто придет к Феликсу. Он придет, чтобы забрать его страх себе. Даже если для этого придется нарушить все правила, которые так бережно охранял Юнхо.

***

The Neighbourhood — Softcore       Вечер в кафе «Комореби» тянулся мучительно долго. Запах свежемолотого кофе и сладкой выпечки, который обычно успокаивал Феликса, сегодня казался удушающим. Каждый раз, когда входная дверь хлопала, пропуская очередного посетителя, Ликс вздрагивал, надеясь увидеть высокую фигуру в темной куртке, но каждый раз это был кто-то чужой.       Его телефон лежал на стойке экраном вниз. Феликс порывался проверить его каждые пять минут, но заставлял себя отворачиваться. Хёнджин не писал. Тишина со стороны альфы после их ссоры в школе ощущалась как физическая тяжесть в груди. Неужели он действительно обиделся? Или Юнхо загрузил его работой так, что он не может поднять головы?       Чонин, протиравший стаканы за барной стойкой, уже давно наблюдал за тем, как Феликс с отсутствующим видом натирает одну и ту же столешницу до неестественного блеска.       — Ликс, если ты протрешь там дыру, Бён нас не похвалит, — мягко заметил Чонин, отставляя чистый бокал. — Что стряслось? Ты сегодня сам не свой.       Феликс замер, бросил тряпку на поднос и тяжело вздохнул. Он подошел к стойке, оперся на нее локтями и закусил губу, глядя куда-то в сторону витрины с макарунами.       — Чонин... Слушай, у меня есть один знакомый, — начал он, стараясь придать голосу максимально нейтральный тон. — У него сложная ситуация. Его отец поставил условие: если балл успеваемости падает, он запрещает ему общаться с парнем. Но этот мой друг... он так сильно увлечен этими отношениями, что оценки начали катиться вниз. Что ему делать, чтобы отец не отобрал у него эту связь?       Чонин замер на секунду, в его глазах промелькнула искра понимания, но он ловко скрыл ее под маской серьезной задумчивости. Как старший товарищ, он слишком хорошо знал Феликса, чтобы не понять, о ком идет речь, но решил подыграть.       — Вот оно что... Бедный твой «друг», — Чонин сложил руки на груди, чуть склонив голову набок. — Ситуация классическая. Знаешь, Ликс, если этот парень так боится своего отца, значит, он еще не до конца решил для себя, кто в его жизни важнее: папа или любовь.       Феликс резко поднял голову, его глаза расширились.       — Но дело не в том, кто важнее! Он любит их обоих! Просто... он не хочет их разочаровывать.       — Понимаю, — Чонин чуть прищурился, в его голосе промелькнула добрая ирония. — Но давай будем честными. Твой «друг» просто до смерти боится расстроить своего крутого папочку, потому что в глубине души он знает: папа-то прав. Отношения отнимают время, отнимают концентрацию. И если балл падает, значит, система контроля дала сбой.       Феликс сжал пальцы в замок. Слова Чонина попали в самую цель, отражая его собственные страхи.       — И что ему делать? — почти шепотом спросил он.       — Есть два пути, — Чонин подался вперед, понижая голос. — Если отношения — это риск, то нужно либо играть по-крупному: уходить в полное подполье, лгать, скрываться и рисковать всем. Либо... стать настолько идеальным, чтобы к тебе было просто невозможно придраться. Стать хакером этой системы. Если папа хочет 4.8, дай ему 5.0. Сделай так, чтобы твоя любовь не тянула тебя вниз, а стала топливом. Пусть твой друг выберет: он жертва обстоятельств или он тот, кто переиграет правила игры.       Феликс замолчал, обдумывая услышанное. «Хакер системы». Это звучало вызывающе и правильно. Если он докажет отцу, что Хёнджин не делает его слабее, а наоборот, заставляет прыгать выше головы, у отца не останется аргументов.       — Доказать, что это не «плохой поступок», а любовь... — пробормотал Феликс скорее самому себе.       — Именно, — Чонин улыбнулся и легонько щелкнул Феликса по лбу. — Передай своему другу, чтобы перестал дрожать. И пусть начнет учиться так, будто от этого зависит его жизнь. Потому что, судя по всему, от этого зависит его счастье.       Ликс кивнул, чувствуя, как внутри вместо подавленности начинает разгораться упрямое пламя. Он убрал телефон в карман, больше не проверяя уведомления. Ему не нужно было ждать сообщения — ему нужно было действовать. Он должен был стать тем самым «идеальным отличником», которому позволено всё. Даже любить того, кого все считают ошибкой.

***

      В доме Ли сегодня царила особенная, дорогая тишина. Вернувшись с подработки, Феликс сразу заперся в комнате, обложившись учебниками по макроэкономике и праву. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака исписанные конспекты, но мысли то и дело возвращались к Хёнджину и тому холодному взгляду Юнхо.       Тихий стук в дверь заставил Феликса вздрогнуть. Он не успел ответить, как дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Минхо. Отец выглядел по-домашнему расслабленно, но его взгляд, как всегда, подмечал каждую мелочь.       — Всё грызешь гранит науки, Ликс? Умница. — Минхо прошел вглубь комнаты и прислонился плечом к книжному стеллажу. Он окинул старшего сына коротким взглядом, задержавшись на высоком воротнике его темной водолазки. — Стиль «шпион под прикрытием» тебе идет. Очень драматично. Скрываешь боевые ранения или следы бурной жизнедеятельности?       Феликс непроизвольно поправил воротник, чувствуя, как краснеют кончики ушей.       — Просто... немного зябко, отец.       Минхо хмыкнул, и в этом звуке прозвучала та самая строптивая ироничность, которая была его визитной карточкой. Он подошел к столу и кончиками пальцев развернул к себе планшет Феликса, на котором всё еще было открыто уведомление из системы.       — Зябко, значит? — Минхо склонил голову набок, глядя на экран. — Знаешь, твои 4.0 в Эфосе — не такие уж хорошие шпионы. Они светятся так ярко, что я увидел их еще до того, как ты вошел в дом. Ты ведь помнишь про наш уговор, верно?       Голос отца не был злым или угрожающим. В нем слышалась та специфическая горечь человека, который не хочет наказывать, но вынужден напоминать о правилах. Феликс опустил голову, не в силах выдержать этот прямой, честный взгляд.       — Прости. Это вышло... случайно. Мы просто столкнулись с Юнхо, и он...       — Ликс, посмотри на меня, — Минхо подошел ближе и мягко, но уверенно взъерошил темные волосы сына, разрушая его безупречную прическу. Феликс поднял глаза. — Я не против твоих чувств, ты уже знаешь. Любовь в твоем возрасте — это шторм, это нормально. Я против того, что ты можешь начать растворяться в этих отношениях. — Минхо тяжело вздохнул и сел на край стола, отодвинув учебник. Его ироничная маска на мгновение соскользнула, обнажая глубокую отеческую тревогу. — Ты стал тенью Хвана, — тихо произнес он. — Ты больше не говоришь о своих планах, ты не горишь учебой так, как раньше. Ты просто ждешь его сообщения или боишься его расстроить. Я не хочу, чтобы ты потом, когда этот шторм утихнет, собирал себя по кусочкам и обнаружил, что у тебя не осталось ничего своего. Ни стипендии, ни мечты, ни будущего.       Феликс почувствовал, как в горле встал ком. Он хотел возразить, сказать, что Хёнджин — это и есть часть его будущего, но слова отца били в самую цель.       — Вернись, Ликс, — Минхо мягко улыбнулся, и эта улыбка была теплее любого солнца. — Тем парнем, который гордился своими успехами и знал себе цену независимо от того, кто стоит рядом с ним. Хван — яркий парень, но не позволяй его свету ослепить тебя. — Минхо поднялся и направился к выходу, но у самой двери обернулся. — И сними эту водолазку. В доме тепло. А завтра я хочу увидеть в «Эфосе» хотя бы одну маленькую победу над этой системой. Спокойной ночи.       Дверь тихо закрылась. Феликс остался сидеть в тишине, глядя на раскрытый учебник. Слова отца о «тени» и слова Чонина о «хакере» внезапно сложились в четкую картину. Ему не нужно было выбирать между отцом и Хёнджином. Ему нужно было выбрать себя.       Он сжал карандаш так сильно, что тот едва не хрустнул. В нем пробудилась яростная, упрямая решимость. Если система хочет видеть в нем идеальный винтик, а отец хочет видеть лидера — он станет и тем, и другим. Он выучит эту чертову экономику, он вернет свои 5.0, и он сделает это не ради Эфоса, а ради себя.       Он углубился в чтение с такой концентрацией, какой не чувствовал уже несколько месяцев. Буквы больше не расплывались, они выстраивались в его личную армию.

***

Chase Atlantic — Into It       Ночной воздух, ворвавшийся в комнату вместе с тихим шорохом открываемого окна, принес с собой запах снега и мокрого асфальта. Феликс вздрогнул, резко оборачиваясь. Хёнджин проворно перемахнул через подоконник, бесшумно приземлившись на ворсистый ковер. Его волосы были взъерошены, а на плечах темной куртки блестели капли расстаявшего снега.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга в неровном свете настольной лампы. Феликс, застывший над раскрытым учебником, выглядел бледным и потерянным, а Хёнджин — непривычно серьезным, лишенным своей дневной колючей дерзости.       — Я думал, ты не придешь после того, что я наговорил, — прошептал Феликс, чувствуя, как горло перехватывает от облегчения и остатков обиды.       Хёнджин не ответил сразу. Он подошел вплотную, сокращая расстояние между ними до минимума. Его присутствие мгновенно заполнило пространство, вытесняя мысли об учебе и баллах. Он протянул руки и бережно, словно боясь спугнуть, взял лицо Феликса в ладони. Его пальцы были прохладными с улицы, но ладони — обжигающе горячими.       — Тише, Ликс. Просто дыши, — Хёнджин прижался своим лбом к его, закрывая глаза. — Дыши вместе со мной.       Феликс судорожно вздохнул, повинуясь этому мягкому давлению. В этот момент Хёнджин «заземлял» его, вытягивая из бесконечного цикла тревожных мыслей обратно в реальность, где существовали только два ритма сердца, бьющихся в унисон.       — Прости меня, — едва слышно произнес Хван, и этот шепот коснулся губ Феликса. — Юнхо наговорил кучу дерьма, и я сорвался на тебе. Я не хочу быть твоим балластом. И я не хочу, чтобы ты меня боялся.       Первый поцелуй был почти невесомым, извиняющимся, осторожным прикосновением к уголку губ. Затем еще один в закрытое веко, в висок, в линию челюсти. Хёнджин губами буквально «собирал» остатки страха с лица омеги, заменяя их теплом. Феликс почувствовал, как напряжение в плечах окончательно тает. Цифры в Эфосе, слова отца, угрозы Юнхо — всё это начало казаться далеким и неважным.       Когда Хёнджин увлек его к кровати, Феликс на мгновение замер, услышав отдаленный скрип половиц в коридоре.       — Хёнджин, стой... Родители... они совсем рядом, могут услышать, — паника вновь попыталась захлестнуть его.       Хёнджин чуть отстранился, его взгляд потемнел от желания, смешанного с нежностью. Он склонился к самому уху Феликса, обжигая дыханием.       — Тогда стони потише, солнце... Или мне придется ловить каждый твой вдох своими губами, чтобы они не вылетели за пределы этой комнаты. Выбирай.       Эта фраза, произнесенная хриплым, низким от возбуждения голосом, окончательно лишила Феликса воли. Он позволил опрокинуть себя на плед. Хёнджин навис сверху, его движения стали более уверенными и жадными, продолжая ту незаконченную симфонию, которую они начали утром в ремонтном крыле.       Он потянул за край домашней футболки Феликса, обнажая светлую кожу, пахнущую кондиционером для белья и тем едва уловимым сладким ароматом, который принадлежал только этому омеге. Хёнджин спускался ниже, оставляя дорожку из горячих поцелуев на животе. Феликс закусил губу, сжимая пальцами простыни.       Когда Хёнджин зацепился зубами за резинку его спортивок, помогая себе руками, Феликс почувствовал, как по бедрам потекли первые горячие капли смазки. Стыд и страх сгорели в этом пламени. Он был возбужден до предела, и это тягучее, сладкое ожидание заставило его выгнуться навстречу рукам альфы, окончательно сдаваясь на милость своего мужчины.       В комнате повисла вязкая, наэлектризованная тишина, нарушаемая лишь едва слышным завыванием ветра за стеклом. Феликс чувствовал, как реальность сужается до размеров кровати. Осознание того, что родители находятся всего в нескольких метрах, за стеной, не отрезвляло, оно превращало каждое прикосновение в оголенный провод. Желание, густое и тяжелое, окончательно затуманило рассудок, вытесняя остатки паники.       Хёнджин действовал с пугающей, выверенной точностью. Он доминировал мягко, но неоспоримо, превращая необходимость сохранять тишину в их личную пытку и спасение одновременно. Когда Феликс, не выдержав первого натиска ласк, судорожно вдохнул, собираясь вскрикнуть, Хёнджин мгновенно накрыл его рот своим, буквально «выпивая» сорвавшийся звук, превращая его в глубокий, влажный поцелуй.       Альфа склонился ниже, его глаза в полумраке блестели, как у хищника, который наконец-то загнал свою самую ценную добычу. Он взял руку Феликса и медленно положил её себе на голову. Феликс, дрожа от переизбытка чувств, запустил пальцы в волосы Хёнджина, направляя его, безмолвно умоляя не останавливаться.       Хёнджин мягко развел колени омеги, устраиваясь между его бедер. Феликс почувствовал обжигающий жар чужого дыхания там, где кожа была наиболее чувствительной. Когда губы Хвана коснулись головки его члена, Феликс едва не подбросило на постели. Он мгновенно прижал свободную ладонь к губам, до боли впиваясь пальцами в щеки, чтобы заглушить рвущийся наружу стон.       Хёнджин двигал губами и языком с невероятным умением, втягивая щеки и создавая плотный вакуум. Одновременно с этим его пальцы, обильно смазанные естественной влагой омеги, начали исследовать вход. Первая фаланга вошла в податливое, но узкое кольцо мышц с тихим, влажным звуком. Феликс зажмурился, его тело выгнулось дугой. Пальцы Хёнджина погружались мерно и глубоко, по самые костяшки, растягивая и подготавливая его.       Когда альфа добавил второй, а затем и третий палец, Феликс перестал контролировать себя. Он больше не мог просто прикрывать рот ладонью, он начал исступленно кусать собственную кожу на тыльной стороне кисти, чтобы не сорваться на крик. Всхлипы тонули в ладони, а по лицу катились капли пота, смешиваясь со слезами удовольствия.       Хёнджин на мгновение замер, поднимая взгляд. Из-под веера длинных темных ресниц он смотрел на Феликса снизу вверх, во взгляде читалось торжество и безграничное обожание. Его растрепанные светлые волосы упали на лицо и лоб, создавая своего рода завесу, отгораживающую их от всего мира, скрывая самые постыдные и горячие кадры их близости от воображаемых свидетелей.       — Тише, солнце... эти звуки только для меня, — прозвучал едва уловимый, вибрирующий шепот Хвана, прежде чем он снова приник к его телу, заставляя Феликса окончательно потерять связь с землей. В этой тишине каждое движение Хёнджина ощущалось в стократ острее, а риск быть пойманными лишь сильнее раздувал пламя, в котором они оба сгорали без остатка.       Мир вокруг Феликса окончательно потерял четкие контуры, превратившись в калейдоскоп из обжигающих касаний и влажных звуков. Когда ладони Хёнджина легли на его талию, Феликс не успел даже вдохнуть — альфа одним мощным, но удивительно бережным движением перевернул его на живот. Кровать тихо скрипнула под их весом, и сердце Ликса на мгновение замерло от страха быть услышанным, но Хёнджин уже перехватил его под бедра, заставляя встать на колени.       Феликс почувствовал себя до предела уязвимым в этой позе, уткнувшись лицом в смятую простыню. Его собственная футболка задралась к самым плечам, открывая вид на острые лопатки и тонкую полоску позвоночника. В ту же секунду он ощутил за спиной раскаленное тело Хёнджина. Альфа уже успел избавиться от своей толстовки, и теперь Феликс кожей спины чувствовал каждый изгиб его твердого рельефного пресса и тяжелое, мерное биение сердца в груди.       Хёнджин навис сверху, накрывая его собой, словно живым щитом. Его дыхание тяжелое, прерывистое, опалило чувствительную кожу на затылке Феликса.       — Ты такой красивый в лунном свете, солнце… — прошептал Хван прямо в ухо, отчего по телу омеги пробежала колючая волна дрожи.       Хёнджин подался вперед и остро прикусил нежную кожу на шее сзади, помечая его, заявляя свои права в этой тишине. Одновременно с этим его пальцы продолжали свой методичный, сводящий с ума ритм внутри Феликса. Движения стали глубже, увереннее, заставляя Ликса судорожно вцепляться пальцами в подушку, чтобы не выгнуть спину слишком сильно.       — Почувствуй, как ты сжимаешься… — хрипло выдохнул Хёнджин, притираясь пахом к ягодицам Феликса через тонкую ткань своих джинсов. — Невероятно узкий. И такой горячий внутри. Ты ведь знаешь, что это только для меня? Что никто в этой чертовой школе никогда не увидит тебя таким?       Феликс не мог ответить, он лишь издал приглушенный, рваный всхлип в ткань пледа. Хёнджин медленно вытащил пальцы, заставляя омегу почувствовать мгновенную, болезненную пустоту. Свободной ладонью Хван властно притиснул Феликса к матрасу, а второй ощутимо прищипнул мягкую ягодицу, оставляя на бедре блестящие в полумраке влажные следы от смазки.       Феликс, задыхаясь от возбуждения, чуть повернул голову вбок. Он не видел лица альфы, но в этой густой тишине звуки стали оглушительными. Он услышал резкое шуршание плотной ткани денима — Хёнджин расстегивал джинсы. А затем раздался короткий, отчетливый звук разрываемого пластика, Хван вскрыл пакетик с презервативом зубами, не тратя времени на лишние движения.       Этот звук стал для Феликса финальной точкой невозврата. Он прикрыл глаза, чувствуя, как всё внутри него завязывается в тугой узел ожидания. В комнате пахло мускусом и опасностью, но сейчас, под весом Хёнджина, Феликс впервые за весь день чувствовал себя на своем месте.       Темнота комнаты, казалось, стала еще плотнее, концентрируясь вокруг них двоих. Звук приспускаемой ткани денима в этой тишине показался оглушительным, за ним последовал едва уловимый звук латекса.       Хёнджин плотнее приник к спине Феликса, его голая грудь обжигала лопатки омеги, а руки властно легли на тазовые косточки, фиксируя Ликса в нужной позиции.       — Помоги мне, солнце... — хрипло выдохнул Хван, и в этом низком голосе было столько сдерживаемой нужды, что у Феликса перед глазами поплыли искры.       Феликс, мелко дрожа, послушно прикусил губу до металлического привкуса крови. Он медленно отвел одну руку назад, ведя ею между своих разведенных, худых коленей. Его пальцы, всё еще влажные от собственной смазки, наткнулись на пульсирующий, раскаленный металл плоти, обтянутый тонкой пленкой. Тяжесть чужого возбуждения в ладони была пугающей и одновременно желанной. Феликс медленно повел рукой по всей длине, чувствуя каждый миллиметр жара, и в памяти вспыхнули обрывки их первого раза, то самое чувство наполненности, которое заставляло забыть обо всем мире.       С тихим, прерывистым вздохом Ликс приставил головку к своему напряженному, пульсирующему входу.       Хёнджин не стал ждать. Он навалился всем весом, медленно и неотвратимо надавливая. Когда головка начала раздвигать податливые мышцы, Феликс инстинктивно выгнулся, подаваясь задом навстречу этому движению, словно пытаясь поскорее насадиться на него полностью.       — Да... вот так... — прорычал Хёнджин, толкаясь глубже.       Воздух с сипением покинул легкие Феликса. Он чувствовал, как его растягивает, как Хван забирает себе его пространство, заполняя собой каждую клеточку. Пальцы Феликса всё еще оставались там, внизу; они хаотично кружили на том самом месте, где их тела соединялись в единое целое, ощущая, как кожа к коже входит в него латекс. От этого тесного контакта и поступательного движения собственный возбужденный член омеги ритмично дергался вверх, раз за разом ударяясь о твердый, вспотевший живот.       Каждый такой удар вырывал из груди Ликса новый всхлип, который он отчаянно пытался заглушить в кровати.       Напряжение в комнате достигло той точки, когда тишина перестает быть отсутствием звука и становится осязаемой, давящей силой. Хёнджин перехватил запястья Феликса, одним властным движением заводя их ему за спину. Он сцепил обе руки омеги на его пояснице, удерживая их своей ладонью, этот жест не был грубым, но он лишал Феликса последней опоры, заставляя его полностью довериться движениям альфы.       Хван двигался. Сначала медленно, смакуя каждое мгновение, а затем всё более напористо, раз за разом глубоко тараня податливый, горячий вход. Феликс уткнулся лицом в покрывало, чувствуя, как ключицы вжимаются в матрас. Он глушил в ткани рваные, отчаянные всхлипы, потому что в этой позе Хёнджин входил под таким углом, что головка каждый раз четко и безжалостно проезжалась по простате.       — Тише, Ликси… только тише… — выдохнул Хёнджин, хотя его собственный голос сорвался на хрип.       Избыток смазки влажно стекал по худым бедрам Феликса, блестя в скупом свете настольной лампы. От резких, поступательных толчков член омеги ритмично бился о его собственный низ живота, вызывая искры перед глазами. Хёнджин, не в силах оторвать взгляда от места их соединения, прикусил губу до боли. Свободной ладонью он начал гладить ягодицы Феликса, разводя их в стороны сильнее, чтобы видеть, как его плоть раз за разом исчезает внутри и появляется вновь, заставляя омегу содрогаться.       Когда сдерживать стоны стало почти невозможно и они начали звучать слишком громко для спящего дома, Хёнджин резко сменил темп. Он обхватил Феликса под грудью и потянул вверх, заставляя его выпрямиться на коленях. Теперь Ликс стоял, прогнувшись в пояснице, полностью открытый.       Влажные шлепки кожи о кожу наполнили пространство между ними, став единственным ритмом их личной вселенной. Хёнджин прижался грудью к его спине, опаляя кожу жаром, а его свободная рука скользнула вниз, между бедер Феликса. Пальцы альфы начали кружить на поджавшихся яичках омеги и истекающей смазкой головке, доводя стимуляцию до предела.       — Солнце мое… потерпи еще немного, — Хёнджин прильнул губами к скуле Феликса, оставляя там влажный след. — Ты такой невероятный. Слышишь? Только мой.       От двойного воздействия — сокрушительных толчков внутри, попадающих точно в цель, и умелых движений пальцев спереди, у Феликса начало сводить мышцы. Он запрокинул голову на плечо альфы, ловя ртом воздух, пока Хёнджин продолжал врываться в него.       Альфа действовал быстро, но с той осторожностью, которую диктовала близость родительской спальни. Он обхватил Феликса за плечи, мягко развернул и опрокинул его на лопатки. Кровать под ними едва слышно скрипнула, и этот звук заставил обоих на секунду замереть, прислушиваясь к тишине дома, но жажда обладания была сильнее страха. Хван навалился сверху, прижимая Феликса своим весом к матрасу, и широко развел его колени, подтягивая их к самой груди омеги.       В этом положении Феликс был полностью раскрыт, беззащитен и бесконечно прекрасен в неровных тенях комнаты.       — Смотри на меня, Ликс. Только на меня, — выдохнул Хёнджин, переплетая свои пальцы с пальцами Феликса и прижимая его руки к пледу.       Он начал двигаться в новом, сокрушительном ритме. Хван выходил почти полностью, заставляя Феликса судорожно втягивать воздух сквозь сжатые зубы, а затем врывался вновь, заполняя его до самого предела. Ликс чувствовал каждый дюйм этого движения, каждую венку через тонкий латекс. Его внутренние мышцы начали непроизвольно и часто сокращаться, пытаясь удержать ускользающее наслаждение, и Хёнджин, почувствовав эту сладкую судорогу, понял, что финал близок.       Не давая омеге перегореть раньше времени, Хван резко вышел. Феликс издал протестующий, рваный всхлип, но Хёнджин тут же заменил свою плоть тремя пальцами, погружая их глубоко и начиная прицельно массировать простату. Одновременно с этим он скользнул вниз и накрыл член Феликса ртом.       Мир для омеги взорвался. Он не мог пошевелиться, не мог оттолкнуть или притянуть, он лишь беспомощно дрожал всем телом, чувствуя внутри искусные движения пальцев, а снаружи — обжигающий жар чужого языка и губ. Когда экстаз накрыл его, он кончил прямо в рот Хёнджину, содрогаясь в мощном оргазме. Его ноги, закинутые на плечи альфы, мелко дрожали, пытаясь сжаться, но Хёнджин не дал, а из глаз непроизвольно выкатились слезинки облегчения.       Прошло долгие пару минут, прежде чем Феликс начал приходить в себя, жадно глотая воздух. Хёнджин поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и в его глазах всё еще горело темное, неутоленное пламя. Он стащил с себя презерватив, обнажая всё еще твердый, пульсирующий член.       — Поможешь мне, солнце? — его голос был настолько низким и надтреснутым, что у Феликса по спине пробежал разряд тока.       Хёнджин выпрямился рядом с кроватью, оказываясь прямо перед лицом омеги. Феликс, всё еще слабый после своего пика, приподнялся на локтях. Он подался вперед и накрыл головку члена Хвана губами без лишних слов. Горьковатый вкус смазки и тяжесть плоти на языке ощущались как нечто правильное, необходимое.       Хёнджин тяжело вздохнул, его пальцы нырнули в волосы Феликса, массируя кожу у корней, слегка оттягивая пряди, задавая темп. Длина Хвана была слишком велика, чтобы Феликс мог принять её полностью, поэтому он помогал себе ладонью, обхватив основание и ритмично надрачивая, пока его губы ласкали чувствительную головку.       Хёнджину не потребовалось много времени. Напряжение дня, ссора, риск и эта внезапная, отчаянная нежность довели его до грани. С коротким, сдавленным рыком он кончил, наполняя рот Феликса горячей, густой спермой. Омега вздрогнул, но не отстранился, принимая его полностью, деля с ним этот момент абсолютного, бессловесного единения, которое было намного важнее любых слов о любви. Stray Kids — Deep End (Felix Solo)       Когда стихли последние отголоски страсти, комната погрузилась в уютную, ватную тишину. Воздух постепенно остывал, и Хёнджин, заметив легкую дрожь в плечах омеги, потянулся за одеялом. Вместо триумфа или гордости в его движениях сквозила почти болезненная нежность. Он помог ему натянуть свою объемную черную толстовку, которая на худом теле Ликса смотрелась слишком большой, но дарила необходимое тепло, а затем бережно укрыл Феликса. Сам Хван остался в одной футболке, лег между его ног, кладя голову на грудь, где мерно стучало сердце.       Они лежали в темноте, глядя в потолок, на котором плясали тени от редких фар проезжающих машин.       — Хёнджин... — голос Феликса прозвучал совсем тихо. — Мне правда страшно. Не за цифры в «Эфосе», а за то, что я увижу в глазах отца, если всё рухнет. Я не хочу его разочаровывать.       Хёнджин сильнее сжал его ладонь, переплетая их пальцы. Его голос в ночи звучал непривычно твердо, без тени иронии:       — Я сделаю всё, чтобы твой балл вырос, Ликс. Я буду зубрить с тобой эти учебники, я буду сидеть в архиве с этим роботом Юнхо, если понадобится. Только не отпускай меня. Слышишь? Не позволяй им убедить тебя, что нам друг без друга лучше, чем вместе.       Феликс молчал некоторое время, перебирая в голове мысли, которые мучили его весь вечер. Наконец, он решился:       — Скажи честно... сколько омег у тебя было до меня?       Хёнджин нахмурился, не ожидая такого вопроса в такой момент. Он замер на секунду, а затем ответил прямо, без прикрас:       — Двое. — Он почувствовал, как Феликс едва заметно напрягся. Хван приподнялся на локте, заглядывая омеге в лицо. — Зачем тебе это сейчас, солнце? К чему эти вопросы?       — Они из «Чхонсана»? — Феликс проигнорировал вопрос, глядя в темноту.       — Нет, — Хёнджин отрицательно качнул головой. — А что случилось?       Феликс горько усмехнулся и вкратце рассказал про пост в «Эфосе», про «очередную игрушку» и список трофеев. Хёнджин слушал, и его челюсть медленно сжималась.       — Я не был с этими омегами так, как ты думаешь, Ликс, — отрезал он. — Да, мы гуляли, проводили время с Саном и остальными, когда было скучно или нужна была какая-то массовка для компании. Но то, что они там себе нафантазировали в своих фан-клубах — это сугубо их проблемы. Они делают тебе что-то? Угрожают?       — Открыто — нет, — вздохнул Феликс. — Но вот так... пытаются насолить, ударить по больному.       — Я разберусь с этим, — в голосе Хёнджина прозвучал металл. — Больше никто не посмеет писать о тебе в таком тоне. — Он снова лег, устраиваясь между коленями омеги и положив голову ему на грудь, обняв руками. Феликс начал медленно, успокаивающе перебирать его светлые волосы. Хёнджин закрыл глаза, слушая мерный, чуть ускоревшийся стук сердца Феликса.       — А ты... куда хочешь поступать после выпуска? — неожиданно спросил Хван.       — В медицинский, — ответил Феликс, и в его голосе появилась мечтательная нотка. — Хочу быть педиатром.       Хёнджин удивленно и довольно урчит, словно большой кот, притираясь щекой к ладони Феликса. Педиатр. Это так подходило этому светлому, чистому человеку.       В этот момент Хёнджин окончательно осознал: этот омега дает ему всё то, чего он был лишен. Психологическое спокойствие, искреннюю ласку, дружбу, любовь, которая не требует ничего взамен. Всё детство Хёнджин пытался вырвать крохи внимания у холодных родителей, а позже — у общества, став «королем Чхонсана». Он манипулировал, унижал и возвышался, путая чужой страх с обожанием, а восхищение — с любовью. Он привык брать силой то, что не умел просить. И только с Феликсом он понял, что такое «любовь и ласка» на самом деле. Это не власть. Это возможность лежать вот так, слушая чужое сердце, и чувствовать себя в полной безопасности.       Когда небо за окном начало окрашиваться в сизые тона рассвета, Хёнджин нехотя поднялся. Он должен был уйти до того, как дом проснется.       — Увидимся в школе, — он коротко поцеловал Феликса в кончик носа и исчез в оконном проеме, словно ночной призрак.       Феликс остался лежать один в остывающей постели. На губах всё еще чувствовались фантомные губы Хёнджина, а на теле — тяжесть его рук. В душе боролись два чувства: триумф выполненного «плана» любви и липкий, холодный страх перед наступающим школьным днем, где его снова ждали Юнхо, косые взгляды омег и беспощадные цифры рейтинга.