32 глава. «Бумажный Ликс»

      Школьный спортзал был наполнен оглушительной какофонией звуков, которые рикошетили от высоких потолков и ввинчивались в виски Феликса раскаленными сверлами. Скрип кроссовок по лакированному паркету, резкие, рваные свистки тренера и гулкие, тяжелые удары баскетбольных мячей — всё это сливалось в единый хаотичный шум, от которого подташнивало.       Феликс стоял у самого кольца в зоне защиты, тяжело дыша через рот. Его рейтинг, те самые заветные 4.9, выгрызенные у сна и здравого смысла, казался сейчас неподъемным бетонным блоком, привязанным к шее. Ноги были ватными, а перед глазами то и дело вспыхивали и гасли мелкие серебристые мушки.       — Ликс, держи зону! Не спи! — выкрикнул Хёнджин, проносясь мимо него стремительной тенью.       Феликс проводил его заторможенным взглядом. Хёнджин в этой игре был в своей стихии. Капитан, нападающий, воплощение безупречной кинетической энергии. Его кожа блестела от пота, волосы были стянуты в тугой хвост, а на лбу темнела спортивная резинка, делая взгляд еще более резким и сосредоточенным. Он двигался с грацией хищника, легко обходя защиту противника, и Феликс на секунду залюбовался им, почувствовав болезненный укол зависти. Рядом с этим пышущим силой альфой он сам ощущал себя сделанным из тонкой, ломкой бумаги, которая пожелтела и истлела от вечного сидения над учебниками.       Сан, несмотря на свой не самый внушительный рост, творил чудеса на дуге, один за другим всаживая трехочковые в кольцо класса-соперника. Их команда вела с отрывом в шесть очков, и Хёнджин явно не собирался на этом останавливаться.       На противоположной стороне поля Бан Чан выглядел на удивление вялым. Обычно энергичный и собранный, сегодня он напоминал тень самого себя. Его широкие плечи были опущены, а реакция запаздывала, он раз за разом пропускал дерзкие проходы Хёнджина, даже не пытаясь вступить в жесткий блок. Видимо, предэкзаменационная гонка не щадила даже таких титанов, как он.       — Чан! Да соберись ты! — крикнул ему Минги, перехватывая мяч, но Бан лишь махнул рукой, вытирая пот со лба и тяжело опираясь ладонями о колени.       Игра продолжалась. Мяч после короткой потасовки в центре поля оказался в руках у Уёна. Тот двигался с врожденной кошачьей грацией, но сегодня его движения были обманчиво медленными, почти ленивыми — «грация кошки, скорость черепахи», как любил подкалывать его Сан. Уён методично приближался к кольцу, которое охранял Феликс.       Ликс почувствовал, как мир вокруг начал медленно терять цвета, превращаясь в выцветшую старую пленку. Воздух в зале стал густым, как сироп, и каждый вдох давался с трудом, обжигая легкие холодом, хотя в помещении было жарко.       — Ликс, твой! Встречай! — донесся до него голос Хёнджина, но звук прозвучал так, будто альфа кричал с другого конца длинного тоннеля.       Уён приближался. Феликс видел, как мяч ритмично ударяется о паркет, видел капли пота на висках Чона, но не мог заставить свои мышцы сократиться вовремя.       Мир для Феликса начал разваливаться на части еще на рассвете, когда серый свет из окна коснулся разбросанных по столу учебников. Алгебра, его личное проклятие в погоне за идеальным рейтингом, выпила из него все силы. Хёнджин, пришедший поддержать его вечером, так и уснул в его кровати, не дождавшись, пока Ликс закончит с логарифмами. Глядя на спящего альфу, Феликс чувствовал укол нежности, смешанный с горькой усталостью: он хотел быть рядом, но цифры на бумаге были важнее.       Физкультура первым уроком стала финальным ударом.       Еще на разминке в груди и животе что-то неприятно сжалось, тугой холодный узел не давал вздохнуть полной грудью. На беговых упражнениях пульс колотил в виски так сильно, что Феликс дважды отпрашивался попить воды. В школьном туалете он просто стоял, опершись руками о холодный кафель, и смотрел, как вода в раковине льется впустую. Пить он не мог, казалось, если в желудок попадет хоть капля, его тут же вывернет ничем, пустой желчью и страхом.       Он поднял взгляд на зеркало и на секунду замер. Из отражения на него смотрел не «отличник и стипендиат Чхонсан», а бледная, почти прозрачная тень. Темные круги под глазами казались провалами, которые невозможно скрыть. Феликс попытался растереть щеки пальцами, чтобы вернуть хоть каплю цвета, но кожа оставалась мертвенно-бледной. Ледяная вода, стекающая по ладоням, не бодрила — она только усиливала предчувствие надвигающейся беды.       Вернувшись в зал, он попал в эпицентр «сенсорного передоза». Скрип подошв по лаку, резкие трели свистка, гулкие удары баскетбольного мяча — всё это превратилось в невыносимую какофонию. Мир вибрировал, картинка плыла.       Уён приближался к его кольцу. Феликс видел его движения словно в замедленной съемке: грациозный изгиб тела, мяч в руках...       «Надо выбить... просто один пас... и всё закончится», — пронеслось в голове Феликса, как заезженная пластинка.       Он сделал шаг навстречу Уёну. Пол под ногами на мгновение качнулся, словно палуба корабля во время шторма. Феликс зажмурился на долю секунды, прогоняя темноту, и выбросил руку вперед. Ему удалось коснуться шершавой поверхности мяча, он почувствовал отдачу в кисть, пальцы отозвались острой болью, но мяч покатился в сторону.       — Есть! Мой! — выкрикнул кто-то из их команды.       Феликс по инерции развернулся, пытаясь найти взглядом Хёнджина или Сана, чтобы убедиться, что пас прошел, что он не подвел...       В этот момент звук в зале выключился окончательно. Картинка перед глазами — потный Хёнджин, прыгающий за мячом, встревоженный взгляд Сана, яркие лампы под потолком — всё это схлопнулось в одну бесконечно черную точку. Тело Феликса обмякло, теряя всякую опору, и он начал заваливаться назад, в ту самую тишину, где больше не было ни рейтингов, ни экзаменов, ни боли. Только холодный, гладкий паркет, стремительно летящий ему навстречу.       Глаза Феликса закатились, и он начал заваливаться назад, в пустоту.       — Ликс! — крик Уёна был первым, что прорвалось сквозь пелену, но Феликс его уже не слышал.       Бан Чан, оказавшийся рядом, среагировал инстинктивно. Он не просто подхватил падающее тело, он практически поймал Феликса в полете, обхватывая за плечи и осторожно опуская на себя. Для Чана это не был просто упавший омега. В его руках сейчас была ответственность, смешанная с разъедающим чувством вины: он ведь видел, в каком состоянии Ликс пришел на урок, видел его вялость, но не остановил.       Резкий свисток тренера разрезал тишину зала.       — Что там происходит?! — крикнул он, подбегая к ним.       Хёнджин рванул к кольцу быстрее, чем успел сообразить, что случилось. Весь взмыленный после игры, с растрепавшимся хвостом и резинкой на лбу, он буквально оттолкнул Уёна, вклиниваясь в пространство между Чаном и Феликсом. Он перехватил Ликса из рук Чана, тот даже не пытался сопротивляться, лишь глухо выдохнул, глядя на бледное лицо омеги.       — Ликс... малыш, эй, посмотри на меня! — Хёнджин легонько забил омегу по щекам, его голос дрожал от плохо скрываемой паники. — Ликс, приди в себя, пожалуйста...       Подоспевший тренер бегло оценил ситуацию: закатившиеся глаза, липкий пот на лбу, слабый пульс.       — Обморок. Хван, живо его в медпункт! На руках, — скомандовал он. — Бан, помоги ему. Остальные — закончили! Всем переодеваться. Я буду в медпункте через пять минут.       Хёнджину не надо было повторять дважды. Он подхватил Феликса удобнее — одну руку под лопатки, вторую под сгибы коленей. Омега казался пугающе легким, почти невесомым, словно из него действительно выкачали всю жизнь.       — Всё будет хорошо, я рядом, слышишь? Сейчас доктор поможет, — шептал Хёнджин, почти бегом выходя из зала.       Чан бежал следом, его тяжелое дыхание за спиной Хвана раздражало альфу до зубовного скрежета.       Коридор, ведущий к медицинскому блоку, казался бесконечным, хотя на самом деле занимал не более минуты бега. Хёнджин несся вперед, едва касаясь кроссовками бетонного пола, и каждый его шаг отдавался глухим ударом в грудной клетке. Феликс в его руках ощущался пугающе хрупким — словно охапка сухих веток, завернутых в спортивную форму. Голова омеги безвольно откинулась на плечо Хвана, а бледные, приоткрытые губы не издавали ни звука.       — Ликс, слышишь меня? Не смей, слышишь? Мы почти пришли, маленький, — голос Хёнджина срывался на хриплый, лихорадочный шепот. Он смотрел только на это восковое лицо, и в его глазах плескалась настоящая, неконтролируемая паника.       — Хван, не прижимай его так сильно к груди! — резкий голос Бан Чана за спиной разрезал тишину коридора, как удар хлыста. — Ты перекрываешь ему диафрагму, придурок, дай ему дышать!       Хёнджин на ходу дернул плечом, покрепче перехватывая Феликса под лопатки и сгибы коленей, чувствуя, как мышцы рук начинают гореть от напряжения и адреналина.       — Завали ебало, Чан! — выплюнул он, даже не оборачиваясь. — Я сам его донесу, я его чувствую! Просто отъебись от нас!       — Сверни здесь, через столовую быстрее будет! — Чан не отставал ни на дюйм. Он нависал над Хёнджином тяжелой, контролирующей тенью. В его голосе не было истерики, только сухая, расчетливая тревога, которая бесила Хвана до белых пятен под веками. Чан всегда пытался быть «взрослым», всегда пытался командовать, и сейчас, когда Феликс был без сознания, эта его манера казалась Хёнджину верхом лицемерия.       Они ворвались в зону столовой, пугая редких дежурных. Хёнджин чувствовал, как капля пота скатывается по виску, смешиваясь с той соленой влагой, что уже щипала глаза.       — Я сказал, поверни левее! — Чан почти коснулся плеча Хёнджина, пытаясь скорректировать его траекторию. — Ты его зажимаешь, Хван! Смотри на его шею, он бледнеет еще сильнее!       Хёнджин резко остановился на долю секунды, чтобы перехватить обмякшее тело удобнее. Его пальцы наткнулись на холодную, липкую кожу Феликса. Омега был почти невесомым, и это осознание ударило Хвана под дых сильнее любого физического блока.       — Ты думаешь, я не вижу?! — Хёнджин развернулся к Чану, его лицо было искажено маской ярости и страха. — Шел бы ты нахуй, если увязался только для того, чтобы доебывать меня своими советами! Это из-за этих гребаных зачетов он в таком состоянии! Уйди с дороги!       Чан не отступил. Его взгляд был тяжелым, полным вины и той же боли, которую Хёнджин яростно оберегал, считая её исключительно своей собственностью.       — Мы оба виноваты, Хван. Но сейчас просто донеси его. Прямо и направо. Живо!       Хёнджин выругался сквозь зубы, заглушая рычание, и снова рванул вперед. Последний поворот, и перед ними возникла белая дверь с табличкой медпункта. Хван ударил по ней плечом, двигая дверь в сторону, вваливаясь внутрь и принося с собой запах пота, паники и тяжелого предчувствия.       Школьный медработник, бета с аккуратно подстриженными темными волосами, сидел за компьютером. Из-за монитора была видна только макушка, но стоило двери с грохотом распахнуться, как он мгновенно включился в процесс, оценив ситуацию за долю секунды.       — На кушетку! Быстро! — скомандовал медработник, вскакивая со своего места. — Что произошло?       Хёнджин бережно, почти благоговейно опустил Феликса на белую простыню пустой койки. Его руки всё еще дрожали, когда он отстранился, освобождая место врачу.       — Он упал... просто выключился на физре, — начал Хёнджин, задыхаясь.       — У него была высокая нагрузка на фоне недосыпа, — одновременно с ним четко и быстро произнес Чан, выступая из-за спины Хвана.       Медработник строго поднял руку, пресекая этот шумный дуэт.       — Кто-то один. Остальные — за линию.       Альфы переглянулись. Между ними искрило такое напряжение, что воздух в кабинете казался наэлектризованным. Чан первым отвел взгляд, тяжело потер шею сзади ладонью и отступил на шаг назад, признавая поражение в этом раунде.       — Рассказывай ты, Хван, — глухо бросил он.       Хёнджин, сглатывая комок в горле, начал быстро пересказывать события последних минут, в то время как медработник уже задергивал плотную шторку, отрезая их от Феликса.       — Пульс нитевидный... — послышалось из-за занавески. — Давление... — Послышались звуки резиновой груши, которую ритмично сдавливали, — критическое.       Хёнджин замер, вцепившись пальцами в край своего спортивного джерси. За занавеской слышались сухие, профессиональные звуки: шуршание одноразовых перчаток, мерное попискивание тонометра и негромкий голос медика, считающего пульс. Каждое это движение отзывалось в Хёнджине физической болью. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как адреналин после игры превращается в ядовитую горечь. Хван стоял в этом тесном пространстве рядом с Чаном, и их смешанное, тяжелое дыхание казалось единственным звуком в мире, пока за шторкой решалась судьба того, кто был для них обоих важнее любых рейтингов.       Воздух в медпункте, пропитанный запахом спирта и стерильности, казался слишком плотным для двоих альф, чьи тела все еще исходили жаром после игры. Белая шторка, за которой скрылся Феликс и медработник-бета, стала для Хёнджина непреодолимой стеной, за которой тишина пугала сильнее любого крика.       Рядом, буквально в метре, стоял Бан Чан. Его присутствие ощущалось как тяжелое, давящее облако. Запах пота, смешанный с острой ноткой тревоги, заполнил тесное пространство у входа. Хёнджин чувствовал каждое движение Чана, каждый его тяжелый вдох, и это доводило его до предела.       — Если ты сейчас не уйдешь, — прошипел Хёнджин, резко сокращая дистанцию и прижимая Чана плечом к стене, оттесняя в сторону, — я клянусь, я выбью из тебя всё дерьмо прямо здесь. Ты меня бесишь сейчас одним своим дыханием, Бан. Просто исчезни.       Его пальцы впились в серую зипку президента, костяшки побелели. Чан даже не шелохнулся. Он смотрел на Хёнджина и в его глазах не было страха — только глухая, свинцовая усталость.       — Твои кулаки сейчас никого не спасут, Хван, — негромко, но твердо ответил Чан. — Тебе нужно на кого-то выплеснуть вину, да? Потому что ты сам понимаешь, мы облажались.       Хёнджин уже замахнулся, его лицо исказила судорога ярости, но в этот момент кольца на шторке с резким звуком разъехались в стороны. Медработник, хмурый и сосредоточенный, вышел к ним, направляясь к шкафу с медикаментами.       — Кто из вас додумался выпустить его на поле в таком состоянии? — голос беты был сухим и хлестким. — У него давление как у покойника, полное обезвоживание и крайняя степень истощения. Он не просто в обморок упал, его организм подал сигнал SOS и отключился.       Хёнджин отпрянул от Чана, его руки бессильно опустились. Слова медика ударили наотмашь.       — Он сказал... он сказал, что в порядке, — голос Хвана дрогнул. — Я... я должен был заметить. Я же был рядом.       — Мы все видели, что он спит на ходу, — глухо вставил Чан, потирая шею. — Но ты же у нас капитан, Хван. Тебе же важнее было выиграть в разницу в шесть очков, верно? Азарт в крови вскипел?       Хёнджин медленно повернулся к нему. Его голос теперь не дрожал, он вибрировал от опасной, тихой ярости.       — Повтори. Повтори это еще раз, и из этого медпункта тебя вынесут на носилках вслед за ним.       — Правда глаза колет? — Чан сделал шаг вперед, не отводя взгляда. — Ты превратил его в свой трофей, Хван. Тебе так нравится, что рядом с тобой этот сияющий «Золотой мальчик», гордость школы, стипендиат... Ты упивался этой картинкой и не заметил, как он начал ломаться под всем этим золотом. Ты был его защитой, но не защитил его от него самого.       Эти слова попали в самую цель. Хёнджин замер, чувствуя, как внутри всё леденеет. Он вспомнил, как провалился в глубокий сон под мерное бормотание Феликса, повторяющего формулы. Вспомнил, как утром Ликс показался ему слишком бледным, но он лишь поцеловал его в висок и потащил в зал, радуясь, что они в одной команде. Чан был прав, и эта правота была невыносимой.       В этот момент дверь медпункта снова распахнулась, впуская в кабинет запах уличной прохлады и шума школы. Вошел тренер, всё еще сжимающий в руке свисток. Его лицо было серьезным.       — Как он? — коротко спросил тренер, переводя взгляд с одного альфы на другого, мгновенно считывая наэлектризованную атмосферу.       Медработник, перебирая ампулы на полке, даже не обернулся:       — Плохо, господин Ким. Переутомление и истощение. Я сейчас поставлю ему капельницу с физраствором и глюкозой, нужно стабилизировать давление.       Тренер вздохнул, снимая бейсболку и вытирая лоб.       — Черт... Я звоню директору. Хван, Бан, — он строго посмотрел на учеников, — я жду объяснений, почему никто не доложил о его самочувствии до начала игры.       Хёнджин промолчал, чувствуя, как вина внутри него превращается в тяжелый, немой ком. Он смотрел на шторку, за которой лежал Феликс, и впервые за долгое время чувствовал себя абсолютно беспомощным. the clann - her & sea       Сознание возвращалось к Феликсу рывками, сквозь едкий, выбивающий слезы запах нашатырного спирта. Это не было похоже на сказочное пробуждение; это был резкий, болезненный нырок из черного небытия в стерильную реальность.       Первое, что он ощутил — режущий свет люминесцентных ламп, от которого захотелось немедленно зажмуриться. Потолок медпункта казался неестественно белым, давящим. Вторым чувством была тяжесть в правой руке. Феликс с трудом сфокусировал взгляд и увидел Хёнджина. Тот сидел на корточках прямо у кушетки, вцепившись в пальцы омеги так, словно пытался передать ему через это рукопожатие собственную жизнь. В углу, скрестив руки на груди, застыл Бан Чан, его фигура казалась монументальным изваянием немого укора.       — Ну вот, ожил наш герой, — голос медработника прозвучал буднично, но строго. Он убрал ватку от носа Феликса и поправил штатив с капельницей. — Полежи, не дергайся. Сейчас прокапаем тебя. Классному руководителю уже доложили, он связался с твоим отцом. Сказали, он уже выехал и скоро будет здесь.       Слова о Минхо ударили по нервам Феликса сильнее, чем нашатырь. Вместо облегчения его захлестнула волна обжигающего, липкого стыда. Он не чувствовал себя спасенным, он чувствовал себя разоблаченным.       — Тренер... — голос Феликса был едва слышным, надтреснутым. — Он сильно злился? Мы... мы проиграли из-за меня?       Хёнджин дернулся, подаваясь вперед. Его глаза были красными, а кожа вокруг них припухла от недавнего напряжения.       — Ликс, о чем ты говоришь? К черту тренера, к черту этот баскетбол, — он коснулся губами его костяшек. — Ты сознание потерял, у тебя давление упало... Всё это не важно, слышишь? Мы всё уладим.       — Нет, ты не понимаешь! — Феликс попытался приподняться, но мир тут же опасно качнулся, заставляя его снова рухнуть на подушку. В голосе зазвучали нотки тихой, отчаянной истерики. — Отец увидит это. Он увидит, что я слабый, Хван! Он решит, что я не тяну, что нагрузка слишком большая... Он запретит мне всё. Он запретит мне тебя! Я так старался, чтобы этого не случилось...       Хёнджин хотел что-то ответить, прижать его к себе, заглушить этот страх, но снаружи раздался характерный гул мощного старого мотора. Звук, который Феликс узнал бы из тысячи — пикап Минхо затормозил прямо под окнами медблока.       В кабинете воцарилась тяжелая тишина. Дверь распахнулась через полминуты. Минхо вошел стремительно, всё еще в своей поваровской форме под наспех натянутой курткой, видимо, бросил кухню в разгар смены. Он не кричал. Напротив, он был пугающе спокоен. Это было то самое молчание, от которого по спине пробегал холодок — тишина перед штормом.       Минхо проигнорировал альф. Он подошел к кушетке и склонился над сыном, огладив его влажные от пота волосы. Его пальцы, огрубевшие от кухонной работы, коснулись мертвенно-бледной щеки Феликса с неожиданной нежностью. Он поджал губы, глядя на обескровленное лицо сына, пока медработник вкратце объяснял ситуацию. Минхо слушал, глядя в окно, но его рука продолжала мерно поглаживать Ликса.       Затем его взгляд переместился на Хёнджина и Чана. Это был взгляд судьи, выносящего приговор тем, кто не уберег.       — Спасибо, парни. Можете возвращаться на уроки, — голос Минхо был ровным, лишенным интонаций, но в нем чувствовалась сталь. — Дальше я сам.       Чан кивнул и, бросив последний обеспокоенный взгляд на Феликса, вышел. Но Хёнджин не сдвинулся с места. Он лишь сильнее сжал край своих спортивных шорт, демонстрируя молчаливый протест.       Следующий час прошел в вязком ожидании. Феликсу вводили иммунный комплекс, игла капельницы холодила вену. Хёнджин так и остался в углу комнаты, превратившись в безмолвного наблюдателя. Минхо сидел на краю кушетки, накрыв прохладную ладонь сына своей широкой теплой ладонью.       — Тебе нужен отдых, Ликс, — негромко произнес Минхо, нарушая стук клавиш компьютера, за которым работал медик. — Пойми одну вещь: никакая учеба, никакой рейтинг и никакая работа не имеют смысла, если твое тело отказывает. Если здоровье полетит к чертям, у тебя не останется ничего. За этим нужно следить самому, раз уж те, кто рядом, этого не делают.       Последняя фраза была явным камнем в огород Хёнджина. Тот поднял голову, встречаясь взглядом с Минхо. В глазах альфы отразилось сложное сочетание вины и упрямства.       — Я... отойду на пять минут, — вдруг хрипло сказал Хёнджин, не выдержав этого давления.       Минхо коротко кивнул, даже не повернув головы в его сторону. Феликс проводил Хвана долгим взглядом. Он заметил, как рука Хёнджина привычно нырнула в карман шорт, и на долю секунды в свете ламп блеснул знакомый холодный корпус электронки. Хёнджин вышел, и Феликс знал, он пошел курить, чтобы хоть как-то унять ту бурю, что бушевала у него внутри. Ему нужно было выпустить пар, прежде чем он сорвется на кого-то еще.       В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным перестуком клавиш медработника, который, казалось, превратился в часть интерьера. Капельница тихо отсчитывала прозрачные капли, а вместе с ними из Феликса уходила последняя защитная броня. Он больше не был «Золотым мальчиком» или лучшим учеником потока. Он был просто измотанным ребенком.       — Отец... — голос Феликса сорвался, и по бледным щекам покатились первые, по-детски горькие слезы. — Я... я всё это делал только ради того, чтобы ты был доволен. Чтобы ты видел, что я справляюсь.       Минхо не перебивал. Он лишь крепче сжал его ладонь, чувствуя, как сына колотит мелкая дрожь.       — Я так боялся, что если мой рейтинг упадет, ты скажешь, что Хёнджин на меня плохо влияет. Что ты запретишь мне его видеть, отберешь телефон, запрешь дома... Я старался успеть всё: и тесты, и репетиторов, и подработку, и быть с ним. Но мне всё равно стало плохо. Прости меня, — Феликс всхлипнул, закрывая глаза свободной рукой. — Прости, что тебе пришлось бросить работу и ехать сюда из-за моей слабости.       Минхо издал звук, похожий на подавленный вздох, и, не раздумывая больше, подался вперед. Он осторожно приобнял сына, помогая ему чуть приподняться на кушетке, и притянул к себе. Феликс уткнулся мокрым носом в плотную ткань куртки, которая всё еще пахла пряностями и домашним уютом, и замер, как оголенный провод, через который наконец пропустили заземление.       — Глупый ты, Ликс, — негромко, почти шепотом произнес отец, поглаживая сына по спине. — Разве я когда-нибудь говорил, что моя любовь к тебе зависит от цифр в табеле? Я горжусь тобой. Всегда гордился. Мы с папой смотрим на вас с Ёсаном и не понимаем, как у нас выросли такие невероятные дети. Нам никогда не стать такими же умными и успешными, как вы. — Он чуть отстранился, чтобы заглянуть Феликсу в глаза, вытирая большим пальцем дорожку от слез. — Я никогда бы не отобрал у тебя то, что делает тебя счастливым. Хёнджин... он часть твоей жизни, я это вижу. Я просто хотел предостеречь. Возможно, я сделал это слишком жестко, слишком надавил, и ты принял это так близко к сердцу. Я просто до смерти испугался, что перед самыми важными экзаменами ты перегоришь, забудешь о себе, об учебе. Но я не хотел, чтобы ты довел себя до больничной койки, пытаясь доказать мне свою полезность. Ты полезен мне просто потому, что ты дышишь.       В этот момент дверь медпункта тихо скрипнула. В проеме показался Хёнджин. От него волной веяло холодным воздухом, запахом ментола, дерева и горьковатой вишни — смесью его запаха и недавнего курения. Он замер на пороге, зажав в пальцах выключенную электронку.       Увиденная сцена заставила его сердце пропустить удар. В дверном проеме он увидел не сурового альфу, который вечно смотрел на него с подозрением, и не грозного отца, преграждавшего путь к Феликсу. Он увидел человека, который баюкал своего ребенка, пытаясь склеить его разбившуюся на части уверенность.       В этот миг в голове Хёнджина что-то щелкнуло. Произошло то самое тихое, «взрослое» осознание: Феликс не был его собственностью, его личным трофеем или просто «его омегой». Он был чьим-то сыном. Продолжением этого человека в темной куртке. И сейчас, несмотря на всю страсть и преданность Хёнджина, он понимал — он бессилен. Он не мог дать Феликсу того исцеления, которое давал этот тихий шепот отца. Минхо был единственным, кто сейчас мог собрать Ликса заново.       Хёнджин почувствовал укол странной, светлой зависти — его собственный отец, Хонджун, всегда был к нему холоден как лед, считая проявление чувств слабостью. И одновременно с этим его наполнила тихая радость за Феликса.       Поняв, что он здесь третий лишний, и его присутствие только разрушит эту хрупкую магию примирения, Хёнджин сделал осторожный шаг назад. Он не стал окликать их, не стал ловить взгляд Феликса. Он просто тихо прикрыл за собой дверь, признавая авторитет Минхо и свое поражение перед этой родительской силой.       Выскользнув в пустой школьный коридор, Хёнджин прислонился спиной к холодной стене. Давно начался следующий урок, по этажам разливалась тишина, прерываемая лишь далеким гулом голосов из кабинетов, но ему было плевать. Он стоял в полумраке, вдыхая остатки вишневого дыма на своих пальцах, и впервые в жизни чувствовал, что по-настоящему взрослеет. Ликс был в надежных руках. А Хёнджин... он просто будет ждать. Столько, сколько потребуется.       Мерный стук клавиш внутри кабинета затих, должно быть, медработник наконец закончил с бумагами. Феликс, измотанный слезами и действием препаратов, провалился в глубокий, тяжелый сон. Его дыхание выровнялось, а бледное лицо на белой подушке казалось совсем детским.       Минхо осторожно высвободил свою ладонь из несильной хватки сына, поправил одеяло и, тяжело поднявшись, направился к выходу. Ему нужно было умыться и сделать глоток воды, чтобы унять гудящую в висках боль.       Когда дверь тихо щелкнула, Минхо не удивился, увидев в полупустом коридоре Хёнджина. Альфа стоял у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, но тут же выпрямился, едва услышав шаги. Между ними повисла тяжелая, густая пауза. Хёнджин выглядел помятым: спортивная форма помята, растрепанные волосы и взгляд, в котором смешались вызов и глухое отчаяние.       Минхо подошел к кулеру, набрал пластиковый стакан воды и осушил его в несколько глотков. Только после этого он повернулся к Хвану. В его глазах не было ярости — только бесконечная, выматывающая мудрость человека, который видел слишком много изнанок жизни.       — Он уснул, — негромко произнес Минхо, сминая стакан в кулаке. — Видимо, подействовала усталость и капельница.       Хёнджин сглотнул, кивая. Он хотел что-то спросить, но слова застряли в горле. Минхо сделал шаг ближе, сокращая дистанцию, но не для того, чтобы напасть. Он заговорил так тихо, что звук его голоса едва перекрывал гул вентиляции. Он встал рядом, положив руки на подоконник и посмотрел в окно, на серый февральский пейзаж.       — Я не слепой, Хёнджин. И я догадываюсь, какие планы ты строишь в своей голове. Ты хочешь забрать его из моего дома, увести в ту жизнь, которую ты для него нарисовал. Возможно, свою квартиру, свои правила, свою свободу.       Хёнджин вскинул подбородок, собираясь возразить, но Минхо поднял руку, останавливая его.       — Послушай меня. Быть с Феликсом — это не только целоваться в машине и обниматься по углам, пока никто не видит. Это не только романтика и красивые жесты. Это тяжелая, ежедневная работа. Ты сегодня видел его в зале? Ты видел, как он падал?       Хёнджин опустил взгляд на свои кроссовки. Костяшки его пальцев побелели.       — Ты сможешь заставить его спать, когда он будет одержим очередной целью? — продолжал Минхо, и в его шепоте послышалась сталь. — Ты сможешь сказать ему твердое «нет», когда он будет убивать себя ради очередной оценки или твоего одобрения? Быть с ним — значит нести за него ответственность. Ту самую, которую ты сегодня провалил, Хван. Ты был рядом, но ты не услышал, как его организм кричит о помощи.       Хёнджин молчал. Каждое слово Минхо било под дых, потому что крыть было нечем. Он действительно проспал этот момент. Он наслаждался близостью Феликса, не замечая, какой ценой она дается омеге.       — Я признаю ваш авторитет, господин Ли, — наконец глухо произнес Хёнджин, поднимая глаза. В его взгляде больше не было подростковой дерзости, только горькое признание факта. — Вы правы. Я облажался. Я думал, что оберегаю его, но на самом деле просто пользовался его светом. — Он сделал глубокий вдох, расправляя плечи. Запах вишни и ментола, все еще исходивший от его одежды, казался сейчас неуместным в этом стерильном коридоре. — Но я не откажусь от него. Да, я провалился сегодня, и это будет мне уроком на всю жизнь. Но как только школа закончится, я заберу его. Я научусь говорить ему «нет». Я научусь быть для него не только парнем, но и опорой. Я не прошу вас верить мне сейчас. Просто знайте, я не отступлю.       Минхо долго смотрел на него, словно пытался просветить рентгеном. Его лицо оставалось непроницаемым, но где-то в глубине зрачков промелькнуло нечто похожее на мимолетное уважение к этой честности.       — Красиво говоришь, — Минхо направился обратно к двери медпункта. — Но Феликсу не нужны слова. Ему нужно, чтобы он проснулся и увидел рядом человека, который не даст ему снова упасть. Иди домой, Хёнджин. Сегодня за него отвечаю я.       Хёнджин остался стоять в коридоре, глядя на закрывшуюся дверь. Он не чувствовал победы, но он чувствовал, что этот разговор изменил что-то внутри него навсегда. Он больше не был просто парнем Феликса. Он был альфой, которому только что предъявили счет за самую дорогую вещь в его жизни. И он собирался его оплатить.

***

Bon Iver and St. Vincent - Roslyn       Школьные коридоры, обычно наполненные гамом и суетой, сейчас казались вымершими — уроки были в самом разгаре, и тишина лишь подчеркивала тяжесть момента. Минхо вел Феликса к выходу, крепко, но осторожно придерживая его под локоть. Омега выглядел призраком самого себя: бледный, с затуманенным после препаратов взглядом, он едва переставлял ноги. На его плечи была накинута тяжелая зимняя куртка, которая казалась слишком большой для его исхудавшего тела. Спортивные штаны и олимпийка под курткой сидели мешковато, а в рюкзаке, который Минхо нес в свободной руке, покоилась скомканная, забытая школьная форма — символ того идеального образа, который сегодня окончательно рассыпался.       Хёнджин плелся чуть позади, сбоку. Его вид был не менее красноречивым: расстегнутый пуховик, наброшенный прямо на баскетбольную майку, короткие шорты, едва открывающие вид на покрасневшие от февральского холода колени. Он выглядел нелепо для зимней улицы, но физический холод был последним, что его волновало. Его взгляд был прикован к Феликсу. Альфа то и дело порывался сократить дистанцию, его пальцы дергались, желая коснуться, поддержать, забрать часть этой слабости себе, но присутствие Минхо, идущего впереди нерушимой стеной, заставляло его держать дистанцию.       Феликс, не оборачиваясь и не поднимая головы, медленно отвел правую руку в сторону. Его ладонь с раскрытыми, чуть подрагивающими пальцами безмолвно замерла в воздухе, словно нащупывая опору в этом поплывшем мире. Это был жест абсолютного доверия, немой крик: «Возьми меня за руку, мне страшно».       Хёнджин среагировал мгновенно. Он шагнул вперед и накрыл ладонь Феликса своей — горячей, широкой, всё еще сохранившей жесткость после игры. В ту секунду, когда их пальцы переплелись, Хёнджин почувствовал, как внутри него всё наконец встало в нужные пазы. Хаос последних часов, ярость на Чана, страх перед Минхо — всё это отступило, оставив место лишь одному четкому ощущению: Феликс здесь, он живой, и он нуждается в нем. Омега чуть заметно сжал его руку в ответ, и Хёнджин увидел, как расслабились напряженные плечи Ликса под курткой.       Они вышли на парковку. Февральский воздух ударил в лицо ледяной хваткой, заставляя пар вырываться изо рта густыми облаками. Старый пикап Минхо ждал их, поблескивая металлом в тусклом зимнем свете.       Минхо, не говоря ни слова, подошел к капоту, что-то проверяя или просто давая им эти несколько секунд прощания. Хёнджин, не выпуская руки Феликса, помог ему подойти к пассажирской двери. Он придерживал омегу за талию, пока тот усаживался на высокое сиденье, стараясь не задеть руку, след от капельницы всё еще ныл под пластырем на сгибе локтя.       Когда Феликс сел, Хёнджин не отстранился. Он взял обе ладошки Ликса в свои и поднес их к лицу. Глубоко вдыхая, он обдал их своим горячим дыханием, согревая ледяную кожу. Его не пугал мороз, кусающий голые ноги; он только смотрел в глаза Феликса — большие, полные невысказанной боли и нежности.       — Тебе нужно поспать, — прошептал Хёнджин, чувствуя, как сердце колотит в ребра. — Слышишь? Просто закрой глаза и ни о чем не думай сегодня.       Минхо хлопнул крышкой капота, звук металла эхом разнесся по пустой парковке. Он прошел мимо них, бросив короткий, изучающий взгляд на сцепленные руки подростков, но промолчал. Сев за руль, он завел мотор, и пикап отозвался тяжелым, уверенным рокотом.       Хёнджин медленно разжал пальцы, чувствуя, как холод мгновенно занимает освободившееся место. Он осторожно закрыл тяжелую дверь машины, но не отошел. Феликс прижался лбом к стеклу, смотря на него так, словно пытался запомнить каждую черточку лица. Так, как в первый день в новом районе сидел в пикапе, медля с тем, чтобы выйти из машины и осмотреть новый дом.       Хёнджин поймал его взгляд и, чуть склонив голову, одними губами, почти беззвучно произнес:       — Я зайду сегодня. Обязательно.       Феликс едва заметно кивнул — это было скорее движение ресниц, чем головы, но Хёнджин понял. Пикап плавно тронулся с места, шурша шинами по подмерзшему асфальту.       Хёнджин остался стоять на школьной парковке, один в своем нелепом наряде. Ветер трепал полы его пуховика, холод пробирался под кожу, но он продолжал смотреть вслед удаляющимся красным огням габаритов, пока черный едва тронутый ржавчиной корпус машины не скрылся за поворотом, увозя его сердце в дом семьи Ли. Лишь когда звук мотора окончательно затих, Хёнджин выдохнул, и облачко пара растаяло в морозном воздухе. Теперь он точно знал, что делать.       Старый пикап Минхо ворчал и подрагивал всем своим железным корпусом, пробираясь сквозь серую дымку февральского полудня. Внутри салона пахло кожей и бензином, старыми сигретами, которые Минхо давно не курил, и едва уловимым ароматом специй, въевшимся в его поварскую куртку.       Минхо вел машину с необычайной, почти ювелирной осторожностью. Его сильные руки вцепились в руль, и он внимательно всматривался в асфальт, плавно притормаживая перед каждой трещиной и объезжая выбоины по самой кромке, лишь бы Феликса, полулежащего на пассажирском сиденье, не тряхнуло лишний раз. Чтобы разбавить тяжелую тишину, он щелкнул кнопкой старой магнитолы. Раздался характерный механический щелчок, и из динамиков поплыла приглушенная, мягкая мелодия — что-то из старого джаза, обволакивающее и успокаивающее, как теплое одеяло.       Феликс прижался лбом к стеклу, наблюдая, как мимо пролетают заснеженные ветки деревьев и унылые фасады района. Физическая слабость после капельницы всё еще тянула вниз, но внутри всё дрожало от невысказанных слов.       — Я не сержусь на тебя за Хёнджина, Ликс, — негромко произнес Минхо, не отрывая взгляда от дороги. Его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась глубина, которой Феликс не слышал уже давно. — Я сержусь на то, что ты думаешь, будто моя любовь к тебе зависит от твоих баллов или этого чертова рейтинга.       Феликс вздрогнул. Он медленно повернул голову к отцу, глядя на его сосредоточенный профиль. Слезы снова подступили к глазам, но на этот раз они не были горькими.       — Я просто... я хотел, чтобы ты гордился мной, — прошептал он. — И я хотел доказать, что Хёнджин не мешает мне быть лучшим. Чтобы ты не думал, что я качусь вниз из-за него.       Минхо на мгновение сжал руль крепче, объезжая очередную кочку.       — Я горжусь тобой с того самого момента, как впервые взял тебя на руки в роддоме, — отрезал он. — Для этого тебе не нужно выжимать из себя последние соки.       Феликс сглотнул, собирая остатки мужества. Тишина в машине стала слишком интимной, располагающей к той правде, которую он хранил глубоко внутри.       — Отец... Мы с Хёнджином решили. После выпуска, когда мы поступим... мы хотим съехаться. Жить вместе.       Минхо поджал губы, и на его челюсти на секунду заиграли желваки. Он долго молчал, вслушиваясь в шуршание шин.       — Он уже успел мне об этом сказать в коридоре, — наконец произнес он. — И, честно говоря, Ликс... я сомневаюсь. Пока что я очень сильно сомневаюсь, что это хорошая идея. Но, возможно, за эти месяцы мое решение изменится.       — Хёнджин не виноват в том, что случилось сегодня! — порывисто воскликнул Феликс, защищая альфу. — Это я сам... я скрывал от него, что мне плохо. От всех.       — Не виноват, да, — Минхо плавно повернул руль, сворачивая на их улицу. — Но он был рядом. Он был тем, кто делил с тобой вечера, сложно не заметить как потрепалась сосна рядом с твоим окном. — Произнес Минхо и глянул на долю секунды на старшего сына, — И он должен был заметить твое состояние. Я знаю тебя, Ликс. Я знаю, как ты уходишь в свои цели с головой, как будто остального мира не существует. Как твой отец, я за эти годы научился чувствовать момент, когда тебя нужно за шкирку вытаскивать из-за стола, чтобы ты поел или выпил воды. А Хёнджин еще нет. И ему нужно этому научиться, раз уж он претендует на то, чтобы быть твоим альфой. — Минхо притормозил у светофора и впервые за всю поездку повернулся к сыну. Его взгляд был серьезным и пронзительным. — Пойми, вы в перспективе — самые близкие друг другу люди. Родители Хёнджина со временем отойдут на второй план. Мы с папой тоже когда-нибудь перестанем быть для тебя центром вселенной, если не уже перестали. Хёнджин — это тот, кто должен остаться ближе всех. И ты для него — тоже. Если вы не научитесь заботиться друг о друге, если он не научится видеть твою боль раньше, чем ты упадешь в обморок... я не смогу спать спокойно, зная, что ты уехал с ним в ту квартиру.       Феликс смотрел на отца, и слова Минхо медленно оседали в его сознании. В них не было запрета, в них был урок. Урок любви, которая не только наслаждается, но и охраняет. Он почувствовал, как тяжелый камень, лежавший на сердце неделями, наконец-то тронулся с места.       Уголок его губ дрогнул в слабой, но искренней улыбке.       — Так всё-таки... шанс есть? Что ты разрешишь?       Минхо снова перевел взгляд на дорогу, трогаясь с места. Его лицо осталось непроницаемым, но в интонации проскользнула едва уловимая теплота.       — Шанс есть всегда, Ликс. Особенно когда речь идет о моем сыне, которого я очень сильно люблю.       Пикап плавно заехал во двор их дома. Двигатель затих, оставляя их в уютном полумраке салона под звуки затихающей мелодии.

***

      Вечер в доме Ли окутал комнаты густой, почти осязаемой заботой. После возвращения Феликса из школы атмосфера изменилась: привычная суета сменилась приглушенными звуками и мягким светом. Джисон, чьи глаза до сих пор выдавали недавнюю тревогу, каждые двадцать минут заглядывал в комнату сына. Он не читал нотаций, не спрашивал об оценках, он просто поправлял одеяло, трогал лоб Феликса прохладной ладонью и тихо спрашивал:       — Ликси, солнышко, голова не кружится? Может, еще сока?       На рабочем столе, где обычно громоздились стопки учебников и экзаменационных сборников, теперь царил иной порядок. Вместо тетрадей там стояла большая керамическая тарелка с фруктами. Джисон нарезал их с особой тщательностью: дольки яблок были очищены от кожуры, а большая и сладкая клубника очищена от зеленых хвостиков. Это было их немое извинение за то, что Феликс вообще мог подумать, будто их любовь нужно заслуживать баллами. Родители словно пытались обложить его мягкими подушками внимания, чтобы он больше никогда не чувствовал нужды скрывать свою слабость ради их «спокойствия».       Дверь в комнату тихо, почти бесшумно приоткрылась. В щели показалась голова Ёсана. Убедившись, что родители на кухне, он проскользнул внутрь и мягко прикрыл дверь за собой.       — Эй, герой... — Ёсан подошел к кровати и присел на край, глядя на бледного брата. — Ты как? Выглядишь уже не так, будто собрался в мир иной, но всё еще как пожеванная бумажка.       Феликс слабо улыбнулся, приподнимаясь на локтях.       — Жить буду. Папа просто решил закормить меня витаминами до смерти. Но я бы не сказал, что он не делал так и до моего обморока.       Ёсан хмыкнул, взял с тарелки кусок яблока и задумчиво повертел его в руках.       — Знаешь, в школе сегодня был настоящий хаос. После того как вы уехали с отцом, атмосфера была такая, что можно было искры высекать.       Феликс замер, внимательно глядя на брата.       — Что там было?       — Хёнджин... — Ёсан покачал головой. — Я никогда его таким не видел. Он ходил сам не свой, рычал на каждого, кто попадался под руку. А в коридоре они с Чаном чуть не разнесли шкафчики. Чан попытался что-то сказать про ответственность, а Хёнджин просто сорвался. Орал так, что в классах на первом этаже было слышно. Кричал, что Чан строит из себя святого, а сам давил на тебя не меньше других. Они стояли буквально лоб в лоб, Хёнджин уже кулаки занес... Уён и Минги еле их растащили. Вроде Юнхо влепил Хенджину минус балл за неподобающее поведение.       Феликс прикрыл глаза, представляя эту сцену. Он кожей чувствовал ту ярость и вину, которые разрывали Хёнджина.       — Хван весь вечер строчит мне сообщения, спрашивает, не обматерил ли его отец окончательно, — продолжил Ёсан уже тише. — Он места себе не находит, Ликс. По-моему, он винит себя больше, чем даже отец винит его.       — Я знаю... — выдохнул Феликс, глядя на тарелку с фруктами. — Я подвел его. Подвел всех.       — Заткнись, — резко, но беззлобно перебил его Ёсан. — Слушай внимательно. Отец сейчас на кухне объясняет папе, что если он еще раз увидит тебя за учебниками позже десяти вечера, то учебники полетят в камин. Они напуганы, Ликс. Не потому, что ты «слабый», а потому, что ты решил, что должен быть «сильным» в одиночку.       В этот момент дверь снова приоткрылась, и показалось лицо папы с очередной кружкой теплого чая.       — Мальчики, не слишком шумите. Ликси, как самочувствие? Живот не крутит?       — Всё хорошо, пап, правда, — Феликс постарался вложить в голос как можно больше уверенности.       Джисон подошел, поставил чай на тумбочку и на секунду прижал голову сына к своему бедру, поглаживая по волосам тонкими пальцами.       — Мы просто очень любим вас, малыши. Ничего не бойтесь и не молчите, если плохо! Ликс-и, отдыхай, Ёсан-и, ужин почему не доел?       — Пап, я объелся, вы меня раскормите и я перестану в дверные проемы проходить. — пробурчал младший, колупая заусенцы на пальцах.       — Ничего подобного.       Когда Джисон вышел, Ёсан посмотрел на брата долгим взглядом.       — Видишь? Тебе не нужно ничего заслуживать. Ты просто будь. А с Хёнджином... я напишу ему, что ты жив. А то он, кажется, готов штурмом брать наш забор.       Феликс улыбнулся, впервые за день чувствуя, как внутри разливается настоящее, спокойное тепло. В этом доме, среди нарезанных фруктов и бесконечных вопросов о самочувствии, он наконец-то был в безопасности. А Хёнджин... Хёнджин скоро придет. И это было единственным, что теперь имело значение.

***

Ruelle - war of hearts       Родительский дом встретил Хёнджина той самой стерильной, пугающей тишиной, которая всегда казалась ему признаком глубокого одиночества, замаскированного под роскошь. В огромном холле пахло дорогим парфюмом Сонхва и полированным деревом, но в этом воздухе не было ни капли того тепла, которым дышал дом семьи Ли.       Хёнджин поднялся в свою комнату и, не включая свет, сел на край кровати. Единственным источником освещения был холодный лунный свет, падающий на журнальный столик. Там, рядом с брошенным спортивной сумкой, лежали они — связка ключей с тяжелым металлическим брелоком. Ключи от квартиры в центре.       Хёнджин взял их в руку, чувствуя холод металла. Хонджуна и Сонхва было на удивление легко уговорить разрешить ему переезд. Эта квартира изначально приобреталась как инвестиция в независимость наследника, «плацдарм» для взрослой жизни. Родители одобрили его желание съехать после выпуска, посчитав это признаком зрелости. О том, что в этих стенах он планирует засыпать и просыпаться вместе с Феликсом, Хёнджин пока предусмотрительно умолчал.       Но сегодня блеск этих ключей казался тусклым.       Хёнджин сжал связку в кулаке так сильно, что острые края врезались в кожу, оставляя багровые отметины. Он всегда думал, что «взрослая жизнь» — это отсутствие контроля, право приходить домой когда хочешь и целовать того, кого любишь, не оглядываясь на чужое мнение. Но сегодня, в тишине медпункта и под тяжелым взглядом Минхо, он осознал обратную сторону этой медали.       Свобода была неразрывно связана со страхом. Страхом того, что однажды он может не заметить, как Феликс угасает рядом с ним. Что его невнимательность, его азарт или просто эгоистичное желание обладать омегой могут обернуться катастрофой.       «Если я не научусь его защищать даже от него самого, — подумал Хёнджин, чувствуя, как пульсирует ладонь от впившихся ключей, — я не имею права вставлять этот ключ в замок нашего общего дома».       Эта мысль обожгла его сильнее, чем слова Бан Чана в школе. Он понял, что его любовь должна стать взрослее. Она должна стать не только страстью, но и заботой.       Хёнджин резко поднялся. Оставаться в этой холодной, пустой комнате было невыносимо. Ему нужно было увидеть Ликса. Не просто написать сообщение, позвонить или высунуться из окна, а убедиться лично, что тот дышит, что его сердце бьется ровно, что он в безопасности.       Он не стал переодеваться, лишь накинул куртку прямо на ту же толстовку. Выходя из дома, он мельком увидел свое отражение в зеркале холла — растрепанный, с горящими глазами, сжатыми полными губами. Он выглядел как человек, принявший решение, которое изменит всё.       Хёнджин вышел на улицу, где февральский мороз тут же ударил в лицо, отрезвляя. Прошел несколько метров до чужой калитки, бросив ключи от новой квартиры в большой карман толстовки. Сейчас они были просто железками. Настоящая жизнь, его жизнь, сейчас находилась в нескольких метрах отсюда, в доме, где пахло фруктами и тихой заботой.       Он открыл чужую калитку отточенным движением, та даже не скрипнула и направился к Феликсу. Ему было плевать на поздний час и на возможный гнев Минхо. Он обещал зайти. И он собирался доказать, в первую очередь самому себе, что готов нести эту ответственность. Chase Atlantic - SLIDE       Хёнджин стоял на крыльце дома семьи Ли, и его дыхание вырывалось изо рта рваными облаками пара. Он чувствовал себя странно: в кармане толстовки лежали ключи от собственной квартиры в центре города, символ его независимости, но сейчас, стоя перед этой простой металлической дверью, он ощущал себя провинившимся подростком, ожидающим приговора.       Он поднял руку и трижды коротко позвонил в звонок. Звук показался ему оглушительным в тишине сонного города.       Дверь открылась не сразу. Когда замок наконец щелкнул, в проеме показался Минхо. Он стоял в домашней одежде — серых спортивках и темной футболке, которая подчеркивала его развернутые плечи. Минхо не сделал ни шага назад, не пригласил войти. Он заполнил собой всё пространство дверного проема, глядя на Хвана тяжелым, немигающим взглядом.       Хёнджин замер. Он переступил с ноги на ногу, чувствуя, как мороз забирается под куртку, но не отвел глаз. Сейчас было важно выстоять этот взгляд.       — Я обещал ему, что зайду, — голос Хёнджина прозвучал хрипло, он откашлялся и повторил тише, но тверже. — Пожалуйста, господин Ли... Всего на десять минут. Я просто хочу убедиться, что он в порядке.       Минхо долго молчал. В ночной тишине было слышно только, как где-то в глубине дома тикают часы и шумит закипающий чайник. Он изучал лицо Хёнджина — покрасневший от холода нос, залегшие тени под глазами и ту самую решимость, которая сегодня днем заставила Минхо на мгновение задуматься.       — Он спит, — наконец произнес старший альфа, и его голос был тихим, как шелест опавшей листвы. — Только что уснул. И если ты решишь разбудить его своими драмами или начнешь выяснять отношения, ты вылетишь отсюда быстрее, чем я успею закрыть за тобой дверь. Ты меня понял?       Хёнджин быстро закивал, чувствуя, как внутри разливается волна облегчения.       — Да. Я понял. Никакого шума.       Минхо отступил в сторону, освобождая узкий проход, но его рука всё еще лежала на дверной ручке, словно он в любой момент был готов передумать.       — Сними обувь. Тихо, — скомандовал он. — Никаких сигарет. От тебя и так несет ментолом на весь холл. Иди.       Хёнджин скользнул внутрь, стараясь даже не дышать слишком громко. Он аккуратно поставил кроссовки на коврик, чувствуя на себе внимательный взгляд старшего альфы. Это было молчаливое перемирие — хрупкое, как первый лед на лужах. Минхо давал ему шанс не как «парню своего сына», а как человеку, который претендует на роль того, кто будет заботиться о Феликсе в будущем. Это была проверка на умение быть тихим, когда это необходимо, и ставить чужой покой выше своих порывов.       Минхо проводил его взглядом до самой лестницы, а затем молча ушел на кухню, оставив Хёнджина одного в полумраке коридора.       Хёнджин поднимался на второй этаж, стараясь наступать на края ступенек, чтобы дерево не скрипнуло. Его сердце колотилось где-то в горле. Подойдя к двери Феликса, он на секунду замер, приложив ладонь к прохладному полотну. За дверью было тихо.       Он нажал на ручку, медленно-медленно, миллиметр за миллиметром, и приоткрыл дверь.       В комнате пахло увлажнителем воздуха, свежестью нарезанных фруктов и тем самым едва уловимым ароматом Феликса, который Хёнджин узнал бы из тысячи. Слабый свет ночника в углу окрашивал комнату в мягкие янтарные тона. Феликс лежал на боку, подложив ладонь под щеку. Его дыхание было глубоким и мерным, а на бледном лице застыло выражение какой-то детской беззащитности.       Хёнджин подошел к кровати и опустился на колени прямо на ворсистый ковер. Он не стал его будить. Он просто смотрел. Смотрел на то, как подрагивают ресницы Феликса во сне, как мерно вздымается его грудь под одеялом. Он протянул руку, желая коснуться его волос, но вовремя остановился, вспомнив предупреждение Минхо.       Вместо этого он просто накрыл своей ладонью край одеяла там, где угадывалось плечо омеги. В эту минуту ключи в его кармане казались чем-то бесконечно далеким. Здесь, в этой тишине, Хёнджин понял, быть взрослым — это значит уметь просто сидеть рядом и охранять чужой сон, забыв о собственных словах, обещаниях и планах.       Он прикрыл глаза, вдыхая запах дома Ли и чувствуя, как его собственная тревога медленно растворяется в этой тишине. Десять минут, обещанные Минхо, начали свой отсчет, но для Хёнджина время в этой комнате остановилось совсем. Хёнджин сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть слишком громко, пока Феликс пребывал в пограничном состоянии между тяжелым сном и реальностью.       В какой-то момент ресницы Феликса дрогнули. Он медленно открыл глаза, несколько секунд вглядываясь в полумрак, пока не сфокусировался на знакомом силуэте. В ту же секунду его лицо, до этого застывшее в маске изнеможения, мгновенно светлело. Это не была улыбка губ — это был свет, разлившийся в самых глубинах зрачков.       — Пришел… — едва слышно прошептал Феликс, и его голос был похож на шелест листвы.       Хёнджин не бросился к нему, не начал осыпать поцелуями, как сделал бы еще вчера. Он медленно поднялся с колен и сел на самый край кровати, стараясь не качнуть матрас. Первым делом он осторожно взял ладонь Феликса в свою, накрывая её сверху второй рукой. Он не просто держал её — он проверял. Ладонь была прохладной, но уже не той ледяной, как на парковке.       — Ты поел? — тихо спросил Хёнджин, кивком указывая на тарелку с фруктами, где яблоки уже начали чуть темнеть на срезах.       Феликс слабо кивнул, не сводя с него глаз.       — Совсем немного. Папа заставлял… Я ждал тебя. Если честно, думал, отец тебя не пустит. После того, как он смотрел на тебя в школе…       — Если бы он не впустил через дверь, я бы залез через окно, Ликс. Мне плевать на высоту ты же знаешь, — Хёнджин горько усмехнулся, потирая пальцами костяшки Феликса. — Я весь вечер думал о том, что сказал твой отец в коридоре. Знаешь… он прав. Каждое его слово — прямо под дых. Я был так занят тем, как круто мы смотримся вместе, как все на нас смотрят, как ты сияешь рядом со мной… Я заигрался в «идеальную пару» и не заметил, как ты рассыпаешься на части.       Феликс приподнял бровь, всматриваясь в непривычно серьезное лицо альфы. В Хёнджине что-то изменилось: исчезла та ленивая дерзость, которая всегда была его защитным панцирем.       — Почему ты такой серьезный? Ты пугаешь меня, Хван.       Вместо ответа Хёнджин запустил руку в карман толстовки и достал связку ключей. Металл негромко звякнул, когда альфа положил их прямо на одеяло, на то место, где под тканью угадывались колени Феликса.       — Эти ключи сегодня жгли мне руку, — признался Хёнджин, глядя на блестящий брелок. — Я смотрел на них в своей комнате и понимал, я не хочу везти тебя туда просто чтобы «владеть» тобой. Я не хочу, чтобы ты там тоже падал в обмороки от усталости, пока я сплю в соседней комнате, довольный тем, что ты просто рядом и мой. Если мы будем жить вместе, Ликс… — он сделал паузу, и его голос окреп. — Я установлю правило: никаких учебников после десяти. Я буду выключать свет, забирать ноутбук, что угодно. И я буду готовить тебе завтрак. Каждый день. Даже если мне придется вставать в пять утра и учиться отличать соль от сахара... по видеоурокам.       Феликс замер на секунду, осознавая услышанное, а потом вдруг прыснул. Это был тихий, слабый, но удивительно чистый смех — первый за этот бесконечный, кошмарный день.       — Ты? Готовить завтрак? — Феликс прикрыл рот ладонью, и в его глазах заплясали искорки. — Джинн-и, мы же либо сожжем кухню, либо отравимся в первый же день. Я помню, как ты разогревал завтрак у себя дома... вкус углей на зубах будит лучше секса.       Этот смех подействовал на Хёнджина лучше любых извинений и лекарств. Напряжение, сковывавшее его плечи весь вечер, наконец отпустило. Он улыбнулся в ответ — искренне, без тени рисовки.       — Значит, будем травиться вместе. Но только после полноценного восьмичасового сна, — он потянулся к Феликсу и осторожно, спрашивая разрешения взглядом, притянул его к себе.       Феликс с готовностью подался вперед, устраиваясь на широкой груди альфы. Он уткнулся носом в изгиб шеи Хёнджина, вдыхая его запах. Раньше аромат дерева и металла казался ему запахом бунта и тайных свиданий, но теперь, смешанный с теплом тела Хвана, он ассоциировался только с одним — с безопасностью. С тем, что теперь за его спиной стоит кто-то, кто готов спорить даже с его собственной одержимостью успехом.       — Спи, — прошептал Хёнджин, перебирая черные пряди волос на затылке омеги. — Я никуда не уйду.       Феликс закрыл глаза, чувствуя, как мерное биение сердца Хёнджина убаюкивает его.