4. Я не хочу больше быть один

      Они стояли на смотровой площадке так долго, что огни внизу начали меркнуть один за другим.       Город засыпал. Где-то там, внизу, люди выключали свет в окнах, закрывали шторы, ложились спать. А здесь, на холме, под огромным звёздным небом, двое мальчишек всё ещё не могли разомкнуть объятий.       — Нам пора, — тихо сказал Ландо, но не отпустил.       — Знаю, — ответил Оскар, но не двинулся с места.       — Родители, наверное, волнуются.       — Мои — нет.       Ландо вздохнул, прижимаясь щекой к его плечу.       — Тогда поедем ко мне. Переночуешь, познакомишься с моими. Если хочешь, конечно.       Оскар замер. Он смотрел на огни внизу, на редкие машины, проезжающие по ночным улицам, на звёзды, которые казались такими близкими. Потом перевёл взгляд на Ландо.       — Мы знакомы два дня, — сказал он тихо. — А ты уже хочешь знакомить меня с родителями.       — И что?       — Это не странно?       Ландо задумался. Потом покачал головой.       — Знаешь, если бы это были просто отношения, которые начались вчера — да, наверное, странно. Но мы соулмейты. Это... это другое. Это будто я знаю тебя всю жизнь, просто встретил только сейчас.       Оскар молчал.       — Я понимаю, если ты не хочешь, — добавил Ландо мягко. — Можем просто поехать ко мне, посидеть, поговорить. Без знакомств. Я просто... не хочу тебя отпускать.       — Почему?       — Потому что боюсь, что если отпущу — ты исчезнешь или передумаешь. Либо поймёшь, что я не то, что ты искал.       Оскар посмотрел на него. На его глаза, в которых отражались огни города. На его улыбку, которая сейчас была не такой уверенной, как обычно.       — Я никуда не денусь, — сказал Оскар, — Обещаю.       — Откуда знаешь?       — Не знаю. Просто чувствую.       Ландо улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Оскара внутри всё переворачивалось.       — Тогда поехали. Просто посидим. А там видно будет.       — Поехали.

***

      Дом Норрисов встретил их светом в окнах и запахом чего-то вкусного, доносящимся изнутри.       Ландо припарковал машину на подъездной дорожке, рядом с серебристым седаном, и выключил двигатель. Повернулся к Оскару.       — Ну что, готов?       — Нет, — честно ответил Оскар. — Но выбора всё равно нет.       — Выбор есть всегда. Можем уехать.       — Нет, — снова сказал Оскар, но уже твёрже. — Я хочу остаться.       Ландо улыбнулся.       — Пошли тогда.       Они вышли из машины. Осенняя ночь встретила их свежестью и тишиной. Где-то вдалеке лаяла собака, шуршали листья на газоне, пахло мокрой травой.       Ландо взял Оскара за руку и повёл к двери. Открыл своим ключом, пропуская его вперёд.       — Мам! Пап! Я дома! — крикнул он вглубь коридора. — И я не один!       Из гостиной послышался шум, шаги, и через несколько секунд в прихожую вышла женщина.       Оскар узнал её сразу — та самая, из видений. С тёплыми руками и мягкой улыбкой. Она была в домашнем халате поверх пижамы, волосы слегка растрёпаны, на носу — очки для чтения.       — Ландо, сынок, мы уже волновались, — начала она и осеклась, увидев Оскара.       И замерла. Перевела взгляд на их переплетённые руки. Потом на места, где горели метки.       — Ох, — выдохнула она.       — Мам, это Оскар, — сказал Ландо. — Мой соулмейт.       Наступила тишина.       Оскар чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Сейчас она скажет что-то не то. Сейчас она посмотрит на него с осуждением. Сейчас всё пойдёт не так.       — Оскар, — повторила миссис Норрис медленно, будто пробуя имя на вкус. И вдруг улыбнулась. Так же тепло, как Ландо. — Боже мой, Оскар. Заходи, милый, проходи. Я как раз пирог испекла.       Она шагнула вперёд и, прежде чем Оскар успел что-то сказать, обняла его. Крепко, по-матерински, так, что он на секунду забыл, как дышать.       — Мам, ты его задушишь, — засмеялся Ландо.       — Молчи, — отмахнулась она, но Оскара отпустила. Взяла его лицо в ладони, всмотрелась. — Какой красивый. И метка... покажешь?       Оскар растерянно посмотрел на Ландо. Тот кивнул.              Оскар медленно расстегнул верхние пуговицы рубашки, открывая кожу ниже ключицы.       Птица горела ровным золотым светом, пульсируя в такт сердцу.       — Такая же, — прошептала миссис Норрис. — Совсем такая же, как у моего мальчика.       Она снова посмотрела на Оскара. В глазах её блестели слёзы.       — Добро пожаловать в семью, сынок.       Оскар не знал, что ответить. Никто никогда не называл его "сынок". Никто никогда не смотрел на него так.       — Спасибо, — выдавил он наконец.       — Милый! — крикнула миссис Норрис в сторону лестницы. — Иди сюда! Скорее!       Сверху послышались тяжёлые шаги, и через минуту в прихожей появился мистер Норрис. Высокий, чуть седоватый, в растянутой футболке и спортивных штанах. В руках он держал гаечный ключ и вытирал руки ветошью.       — Что случилось? Я в гараже был, — начал он и тоже замер, увидев Оскара.       Перевёл взгляд на сына. На их сплетенные руки. На светящиеся метки. Все было понятно.       — О, — сказал он просто и улыбнулся. Та же широкая, открытая улыбка, что у Ландо. — Ну, здравствуй.              Он подошёл, протянул руку.       — Я Адам. Папа этого оболтуса.       Оскар пожал его руку, чувствуя крепкое, уверенное пожатие.       — Оскар.       — Знаю, — кивнул мистер Норрис. — Ландо только о тебе и говорит последние дни. Хотя мы и не знали, что ты существуешь.       — Пап! — возмутился Ландо.       — Что? Правда, — мистер Норрис подмигнул Оскару. — Он у нас скрытный, но раз привёл — значит, серьёзно.       — Очень серьёзно, — тихо сказал Ландо.       Повисла пауза.       — Ладно, — миссис Норрис хлопнула в ладоши. — Идёмте на кухню. Пирог стынет. Будем ближе знакомиться.

***

      Кухня Норрисов оказалась именно такой, какой Оскар её видел — большая, светлая, уютная. С деревянным столом посередине, цветами на подоконниках, холодильником, облепленным магнитиками и детскими рисунками.       — Это Ландо в пять лет рисовал, — показала миссис Норрис на кривой домик. — А это в семь. А это в десять, когда он хотел стать космонавтом.       — Мам, — застонал Ландо, закрывая лицо руками.       — Что? Пусть знает.       Оскар смотрел на эти рисунки, на фотографии на стенах, на улыбающиеся лица, и чувствовал, как внутри разливается странное, тёплое чувство.       — Садитесь, садитесь, — миссис Норрис уже ставила на стол тарелки с пирогом, чашки, вазочку с вареньем. — Чай будете? Оскар, чёрный, зелёный?       — Чёрный, пожалуйста. Без сахара.       — Как я люблю, — обрадовалась она. — Ландо у нас сладкоежка, весь в отца. А я без сахара пью.       Она суетилась вокруг стола, а Оскар сидел и просто смотрел. На то, как Ландо обнимает мать за плечи. Как отец подшучивает над сыном. Как они все трое смеются, перебивают друг друга, спорят из-за последнего куска пирога.       — Ты чего не ешь? — Ландо пододвинул к нему тарелку. — Попробуй. Мама печёт лучше всех.       Оскар откусил маленький кусочек. Пирог таял во рту, пах яблоками и корицей, и был таким домашним, что у Оскара защипало в носу.       — Вкусно, — сказал он.       — Видишь, — миссис Норрис просияла. — Я же говорила.       Мистер Норрис откинулся на спинку стула, допивая чай.       — А вы, ребята, как познакомились? — спросил он. — Рассказывайте.       Ландо и Оскар переглянулись.       — На фестивале в субботу, — начал Ландо. — Я играл в баскетбол, потом пошёл за газировкой, а он стоял у шатра и вдруг метки зажглись.       — Прямо зажглись? — удивилась миссис Норрис.       — Прямо, — кивнул Ландо. — Я сначала даже не понял, что происходит. Просто почувствовал жар на запястье, смотрю — а она светится.       — А ты, Оскар? — спросила она.       Оскар помолчал.       — Я тоже почувствовал. Под ключицей как будто огонь зажгли. Я поднял глаза, а он уже шёл ко мне сквозь толпу.       — Сквозь толпу? — переспросил мистер Норрис.       — Сквозь, — подтвердил Ландо. — Я даже не заметил, как. Просто ноги сами понесли.       Родители переглянулись.       — Это она, — тихо сказала миссис Норрис. — Настоящая судьба.       — А вы... — Оскар запнулся, но решился. — Вы не против?       — Чего? — удивилась она.       — Что мы... что Ландо и я...       Миссис Норрис посмотрела на него. Потом встала, подошла, села рядом и взяла его за руку.       — Оскар, милый, для меня нет ничего важнее, чем счастье моего сына. Если он счастлив с тобой — я счастлива. И точка.       — А если мы ошибёмся? Если не получится?       — А кто не ошибается? — пожал плечами мистер Норрис. — Мы с матерью двадцать пять лет вместе. И до сих пор спорим, кто будет посуду мыть.       — Адам!       — Что? Это же чистая правда.       Ландо засмеялся.       — Они всегда так, — сказал он Оскару. — Спорят, мирятся, снова спорят, но любят друг друга. Это главное.       Оскар смотрел на них. И чувствовал, как внутри, там, где всю жизнь была зима, наконец-то наступает весна.

***

      Поздно ночью, когда родители ушли спать, они сидели в комнате Ландо.       Оскар рассматривал постеры на стенах, кубки на полках, разбросанные вещи, гитару в углу.       — У тебя здесь... как у тебя, — сказал он.       — То есть?       — Живо. У меня дома всё стерильно, как в больнице. А здесь... здесь чувствуется, что ты здесь живёшь.       Ландо улыбнулся.       — Нравится?       — Да.       — Оставайся тогда навсегда.       Оскар посмотрел на него.       — Ты правда хочешь, чтобы я был здесь?       — Правда.       — Даже если я не умею быть таким, как вы? Тёплым? Домашним?       Ландо подошёл к нему. Взял за руки.       — Ты уже тёплый. Просто сам этого не замечаешь. Ты тёплый, когда смотришь на меня. Когда улыбаешься. Когда говоришь "я тоже". Ты тёплый, Оскар. И я хочу, чтобы ты это наконец почувствовал.       Оскар смотрел на него долго, очень долго. Потом опустил глаза, собираясь с мыслями.       — Ландо, я не знаю, что будет завтра, через неделю, через год, но я знаю одно: я не хочу больше быть один.       Эти слова упали в тишину комнаты и повисли в воздухе, наполняя её чем-то новым, важным.       Ландо почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, сильнее, горячее. В груди разлилось такое тепло, что ему показалось — ещё немного, и оно выплеснется наружу, заполнит всю комнату, весь дом, весь мир.       Он смотрел на Оскара — на его опущенные глаза, на светлые волосы, падающие на лоб, на пальцы, которые слегка дрожали в его ладонях — и вдруг понял, что эти слова значат больше, чем любое признание в любви.       Потому что Оскар, который всю жизнь прятался, который боялся доверять, который выстроил вокруг себя стены такой высоты, что до неба доставали — этот Оскар только что сказал самое уязвимое, самое страшное, самое честное, что мог сказать. Он не обещал вечной любви. Не клялся в верности. Он просто признался в том, что хочет быть рядом, что выбирает Ландо, что готов попробовать.       И от этого у Ландо защипало в носу.       — Ты и не будешь, — ответил он, и голос его дрогнул, потому что внутри всё сжималось от нежности, от благодарности, от того, что этот невероятный, красивый, сильный, но такой ранимый человек сейчас здесь, с ним, держит его за руки и говорит такие слова.       Ландо обнял его. Крепко, сильно, прижимая к себе так, будто боялся, что Оскар исчезнет, растворится в воздухе, окажется сном. Уткнулся носом в его плечо, вдохнул запах — чужой, но уже такой родной, — и почувствовал, как Оскар обнимает его в ответ. Сначала неуверенно, потом крепче, потом так же сильно, как Ландо.       — Спасибо, — прошептал Ландо в его плечо, и это слово вырвалось само, бездумно, потому что внутри было так много всего, что просилось наружу, а смогло выйти только это.       Оскар ничего не ответил. Только прижал его к себе ещё крепче.       Метки горели ровным, успокаивающим теплом.       И впервые в жизни Оскар засыпал, чувствуя себя в безопасности. А Ландо засыпал с улыбкой, потому что метка привела их друг к другу, но Оскар остался не из-за неё. Он остался, потому что захотел сам.