Глава 7. Возвращение

      …И чем больше море слушало, тем сильнее шептало в ответ.       Дни разделились на верх и низ, ночь и день, и твердая граница прошла между ними вальяжной хозяйской кошкой, улеглась посередине, щуря глаза. День – для работы, ночь – для крика. И это стало спасением.       Руки наполнились силой и требовали, звали, саднили изнутри с каждым днем все сильнее. И стены домика лишились щелей, разлиновавшись толстыми клочками пакли. И закопченные окошки стали прозрачными, расписанными морозными узорами, снежинками да наледью. Дряхлая печка, что раньше чадила, подломившись на одно колено, теперь выпрямилась и знай себе пыхтела ровно вверх, подкидывая черный дым в небо. Полы сбросили с себя отряхивающейся собакой грязь и песок, вычихал пыль матрас. Остался маленький дом, где теперь пахло горячей похлебкой, хлебом и чистотой. Где нестерпимо зудящие руки что-то вязали, чинили, штопали, что-то стряпали, рисовали на клочках бумаги, нанизывали каракули на линованные строчки купленной в городе тетради.       Горло наполнялось криком каждую ночь все глубже. Простоволосая, бродила она среди снежных ветров, расставив руки и в грудь свою принимая ледяное дыхание морского ветра. Кричала она, срывая до хрипоты горло, проклинала, плакала, выла от бессилия. Выплакивала всю боль, что притаилась под ребрами, свернулась там хворой назойливой старухой, шамкающей беззубыми деснами о муке.       И призраками двинулись перед ней вереницей лица и люди. Они приходили сами, возвращались, кидаясь ей в лицо пытавшимися вырвать глаза воронами, подчиняли себе. Она вспомнила себя прошлую, вспоминала свои пути, дороги, которыми шла, решения, которые принимала. Она вспоминала себя в тысячах тысяч страниц собственного прошлого.       Тяжелые они были, каменные, сухие, как застывшая лава. Чужие воспоминания и боль, чужая ярость, спрессованные в ее груди толстыми слоями из далекого прошлого, чужие слезы, которые никто до нее не рискнул пролить. А она, не рискнувшая ничего более сотворить, только и могла, что плакать. Бессилие держало ее цепкими пальцами за яремную верну, заставив запрокинуть голову, телом вытянуться в струну, и выть, выть, источая боль свою, боль всех тех, кто был до нее, плакать часами, кричать и прожить все, что было ею до того момента не прожито. И казалось, конца этому не будет.       Черное сито зачерпывало во тьме черную воду, поднималось, чтобы успеть вылить ее в ведро, теряло почти всю ее на своем пути. Лишь жалкие капли оставались на его сетчатом нутре, когда оно нагибалось над бадьей для воды. Лишь жалкие капли падали вниз, и сито вновь пускалось в путь.       Дана вычерпывала все океаны по капле, все пустыни по одной песчинке процеживала, все звезды протыкала булавкой на небосклоне. Она делала труд, медленный, сложный, кропотливый труд, на которой никто до нее не отваживался, на который сама она отважилась лишь тогда, когда к другим оказалась бессильна.       Она проживала все, что мешало двигаться вперед.       Каждый день в работе, делах, заботах, в раздумьях, в отдыхе тела, в чтении книг. Каждая ночь в крике, боли, ярости, отчаянье. Два чаши весов – одна вверху, другая внизу, одна так легка и так жалко невесома, другая так тяжела и так стабильно недвижима. И все же, равно как день становился длиннее на одно маленькое биение сердца ночи, которое не случилось, также и чаши весов предвкушали судьбу свою: начать двигаться друг другу навстречу, чтобы сравняться и поменяться местами.       И что-то начало происходить.       Что-то начало происходить с ней кроме боли. Она даже не сразу поняла, что это, не сразу услышала. Только внутри заволновалось, затянуло безымянное, безмолвное, забило тонкими слабыми крылышками. И грудь раздулась, как раздуваются паруса кораблей, наполнилась дыханием, в котором было новое. Что там было?       Дана вышла из дома и всмотрелась в море днем.       Глаза ее были сухими, грудь не раздирали рыдания, но что-то тянуло ее туда, к белым торосам, кривившимся на засыпанной снегом гальке, и она пошла.       Ледяная тишь лежала вокруг нее. Молчал бесконечный белый панцирь, со всех сторон заключивший море в стальные объятия. Будто и не сковывал он его движения по жестокости и желанию контроля, будто пытался лишь успокоить и убаюкать, дать время, чтобы набраться сил. Дана шагала вдоль взморья, вела глазами по линии горизонта, вырисовывая ее, будто художник кистью. Она сама была как это море. Измученная и обессиленная, укрывшаяся под ледяным панцирем боли и потихоньку плачущая под ним. Что должно было случиться потом? Что зазвучало в ее груди, затрепетало крыльями мотылька? Что это было?       Однажды боль закончится.       От этой мысли что-то внутри тихо выпрямилось, и она остановилась, глядя на лед перед собой. Чувствуя, как губы ее делают что-то, о чем она давным-давно позабыла. Что-то такое хозяйское, запретное, вызывающее. Они слегка изогнулись, выпуская наружу робкий лучик улыбки. Тут же и погасли, конечно, тут же и упрятали ее нутро обратно под ледяной щит: лежать, набираться сил до весны, набираться воли к жизни. Но на мгновение они все же осмелились. И в ту ночь она плакала не так долго, и не на взморье, а больше лежала на своей кушетке и смотрела на то, как играют за печной заслонкой алые отсветы огня. И вспоминала свой дом и свое детство. Свое собственное – не тех, кем была когда-то, а саму себя. Разбитые коленки, вяжущий язык вкус кислицы, солнце, целующее румяные стволы сосен. Чувство, что она жива, что ее ждет впереди что-то очень-очень хорошее.       Быть может, оно все еще существовало?       Дни изменились и ночи вместе с ними, потому что несмотря на то, что были разделены, они точно так же были и связаны этой самой границей, проходящей по середине между небом и морем.       Теперь дни стали больше и длиннее, а ночи короче и спокойнее. Теперь дни наполняло растущее изнутри безымянное, что Дана все никак не могла назвать. У него было имя раньше. Каким оно было? Она не помнила.       Но она помнила импульс, что прорастал сквозь нее. Импульс идти туда, где шумело, кричало, рычало на разные голоса, где пахло солью, гнилыми водорослями, дегтем и хлебом, где жили люди. Ей захотелось к ним, она слишком долго была одна, и она пошла.       Поначалу она подкрадывалась украдкой, будто карманник, сливающийся с толпой под пристальным взглядом городского стражника. Она бродила по окраинам и вдыхала запах, трогала несмело пальцами обмерзшие изгороди, занесенные снегом лавочки у домов. Ласкала опушившихся, округлившихся в зиму котов, чесала усыпанные серебряными звездочками снега собачьи лбы. Люди не смотрели на нее дважды, опасной она не выглядела, да и не останавливалась надолго у чужого жилья, чтобы не вызывать подозрений. Ее тянуло туда, где над крышами из черепицы и черного дыма возвышался лес мачт.       И она пришла туда украдкой, одним глазком поглядеть, пробравшись между заснеженных домов. Встала с краю, тараща глаза, пытаясь ими охватить эту красоту.       Огромные, гордые, вытянувшие вперед носы, выгнувшие спины, выбросившие к небу свои мачты, стояли они, кони морских волн, вмерзшие в лед до весны. И сосульки украсили их плечи многоярусными серебряными монистами, и ледяными бородами обросли их борта. И паруса на них, скатанные в тугие рулоны, хранили в своих складках запах моря и лета, и штормов, и крики чаек, и горечь водорослей, и тень от глубоких зеленых волн, вздымающих самих себя до самого солнца.       Дана стояла, глядя на них, затаив дыхание, куталась в свой плащ. Представляла, как неслись они гордо, вспарывая острыми носами золотую кудель волн, как рычали, разбрасывали пену, как звенели на ветру своей сбруей из всех этих чудных веревок и сеток, что сейчас безвольно свисали с мачт. И впрямь, будто кони морские, властители волн, коим подчинялся бескрайний океан.       И она чуяла, как слезы наворачиваются на глаза, но теперь иначе, чем раньше. Теперь – потому что ей было красиво. И еще, потому что теперь, когда кошмар закончился, в ней снова было место для красоты.       Кошмар закончился.       От этой мысли стало легче. От этой мысли что-то слегка распустилось внутри, какой-то узел ослабел и тихонько развязался. Она задумчиво прислушалась к этой части, притронулась к ней. Ее кошмаром была чудовищная ответственность, с которой она не могла справиться. Чудовищная ответственность не за себя, даже не за Вель, за весь мир, с которой она просто не понимала, что делать, и которую не смогла унести. И поразительным образом, как только она призналась себе в этом, кошмар действительно закончился. И Танец тоже закончился.       Она не знала, откуда в ней эта уверенность, она просто знала это. Танец закончился. В этот раз он длился меньше года и унес куда меньше жизней, чем в прошлый. Возможно, потому что она не справилась со своей задачей, не смогла его вести. И это… сохранило жизни?       Касаться этой темы было больно, и она отдернула руку. Завернулась в плащ, пошла прочь, но мысль засела занозой, осталась внутри. Мысль, что возможно, признавшись, что не сможет спасти других от смерти, она спасла их от нее? Она была парадоксальной, эта мысль, и она отказалась покидать Дану.       Она ворочалась внутри несколько дней и так, и эдак, пока все-таки не подняла ее на ноги, пока не вытолкала из дома, пока не отправила на рынок, и на этот раз не только за крупой, хлебом и овощами, но и за слухами.       Нигде в городе так много не судачили, как на рынке. Люди останавливались, чтобы обменяться слухами и новостями, и если раньше Дана изо всех сил старалась их не слушать, чтобы не обжигать нутро вновь и вновь, то теперь наоборот, заострила свое внимание, позволила ему вылавливать чужие фразы и слова из общего гомона.       -…Говорят, под Ронтисом была битва, - говорила возбужденным голосом женщина с горящими глазами, склоняясь к своей собеседнице, пока та разглядывала выложенную на витрине рыбу. – Лорд Тан’Тамаранид пытался остановить продвижение королевских войск на север, не пустить их к Деру. Да только не вышло у него ничего, и ему пришлось отступить. Годар твердит, к концу луны будут в Дере.       -Ты веришь во все эти байки про дермаков? – ее собеседница тревожно взглянула на нее.       -Не знаю я, - сердито покачала головой первая. – Сколько раз благородные друг с другом дрались и восстания поднимали друг против друга! Сколько наговаривали друг на друга! По мне, так Тан’Тамаранид трон захотел и ради этого что угодно про короля скажет, лишь бы ему поверили.       -…И что теперь будет-то с ценами, после того как Васхиль сгорел? – сведя брови к носу и поглаживая окладистую бороду, спрашивал мужчина в темном костюме у женщины, торговки тканями. – Авось подешевле-то начнешь отпускать? Теперь ведь Алькаранк мзду Васхилю больше не платит, значит, и товар дешевле выйдет.       -То товар, что весной придет. Этот еще при живой Аватаре куплен за полную стоимость. Так что не жмись и плати! – зыркала на него в ответ женщина.       -…У кого тогда нам камень закупать теперь, коли вы войну затеяли? – хмурился еще один мелонец, подбоченясь и глядя снизу вверх на огромного ильтонца за прилавком с разложенными на нем поделками из полудрагоценных камней.       -Как лягут шторма, мой третий брат Дагари поведет корабли в обход материка, - размеренно басил ему в ответ ильтонец.       -Это ж насколько дороже будет… - еще пуще нахмурился мелонец, мрачнея с каждый мгновением. Ильтонец в ответ развел руками:       -Шардан пал, на юге война. Напрямую везти больше не получается, потому и издержки выше. Думаю, стоит ждать подорожание минимум в два с половиной раза. Сам понимаешь: шторма, долгий путь, пираты…       -Да знаю я! – кривился в ответ мелонец. – И давай, возьму у тебя тогда все, что есть, по нефриту, пока цены не пошли вверх.       Она слушала и слушала, пытаясь понять, что произошло в мире во время ее отсутствия, и с удивлением осознавая, что слышать оказалось не больно. Эти знакомые имена, эти названия - Васхиль, Шардан, Дер, - они больше не разрывали ее на куски, не вызывали тянущего чувства вины и поражения, ненависти и внутреннего сопротивления. Они просто были, эти слова. И мир вокруг просто был. Он выжил, несмотря на то, что она вела Танец, и Танец закончился.       Дана вдруг остановилась посреди площади и вытаращила глаза, осознавая всем телом: Танец закончился, и она осталась жива. Она перестала быть Аватарой. И жизнь продолжилась. Для нее, для людей, для мира.       Это осознание ошарашило ее с ног до головы. Оно было не про победу, нет. Оно было про то, что кошмар действительно по-настоящему закончился для нее. И теперь можно было жить. Можно было жить.       Горячие слезы навернулись на глаза, слабость вдруг наполнила все тело. Она содрогнулась под своим плащом, чувствуя огромное облегчение, которое одним махом накатило на тело, расслабило все мышцы, сбросив прочь титанический вес.       Они не победили, но, кажется, они как-то справились. Они ведь как-то справились! Танец закончился, они живы, и они справились!       Данка поняла, что начинает хохотать, что откуда-то из глубин ее истерзанного тела рвется непрошенный истерический смех, выливаясь наружу вместе со слезами. Она нагнула голову пониже, прячась под капюшоном, завернулась в свой плащ и пошла прочь, шатаясь от слабости и истерики, сотрясающей нутро, прижимая ладонь к губам, хохоча и плача одновременно. Они справились. На самом деле они справились. Неужели так могло быть?       Может быть, она уже давно сошла с ума, что нисколько ее не удивляло и не волновало. Хихикая и рыдая, она выбралась из толчеи городских стен и едва добралась до собственного дома, а там рухнула на топчан лицом вниз, такая ослабевшая, будто все силы из ее тела вытекли, как вода сквозь то черное сито.       Мир пережил Танец Хаоса. А это означало, что они справились, и все это теперь осталось позади. И что она могла просто жить дальше.       Она плакала до тех пор, пока силы окончательно не оставили ее. А потом провалилась в грезы. И в них на белый недвижимый панцирь льда с черными ветвями трещин наконец-то посыпались из темноты золотые хлопья снега или света.              А на утро пришло к ней чувство облегчения, заполнило всю ее грудь, как весенний ветер впервые заполняет небо и изможденные зимой леса. Распахнуло это чувство ее ребра, как ставни, залилось свободно в руки и ноги, потекло по венам, по телу растеклось, наполняя всю ее. И слабость в нем была, и сила, и столько всего одновременно, что ей трудно было чувствовать, и она дышала, дышала и никак не могла надышаться.       Они ведь действительно смогли. Впервые за тысячи лет, впервые за все истории Танцев, которые заканчивались одинаково – изуродованным миром и смертью их обеих. Теперь она помнила, как это было, теперь она точно знала свое прошлое, повторяющееся раз за разом без каких-либо существенных изменений по одному и тому же сценарию лишь с разными лицами и в разных пейзажах. А вот теперь – оно пошло иначе и потому закончилось.       Что в нем было иначе? Чем отличался этот Танец от всех остальных?       Ноги ступали по хрусткому льду, шуршали снегом. Глаза скользили по ледяному панцирю, не видя его, выискивали ответы. Небо над головой молчало, вдыхая и выдыхая ледяной ветер. Море шептало ей, а она – шептала своему морю в ответ.       В этом Танце они встретились очень молодыми.       В этом Танце они почти сразу же лишились возможности использовать Источники.       В этом Танце они почти сразу разошлись по своим собственным судьбам и обе попытались сделать что-то самостоятельно.       В этом Танце у них не получилось. Не получилось быть вместе. Не получилось подчинить весь мир. А что у них получилось?       Дана замерла на месте, не сводя глаз с горизонта.       У них получилось любить, а не владеть. Получилось слышать и понимать, а не приказывать. Получилось передать силу другим, а не отбирать ее у других и упиваться ей. Да, многое и не получилось тоже, не получилось совсем. Многое действительно было разрушено, уничтожено и изломано, но кое-что они сумели сделать. Кое-что отличалось от всего предыдущего, и этого кое-чего, сколь мало бы его не было, хватило, чтобы остановить Танец. Хватило, чтобы его закончить. Меньше, чем за год и малой ценой.       Она плакала, и слезы лились и лились по ее щекам. Она плакала от всего сразу, на этот раз – потому что осознала, что сделала, что смогла, чего добилась. На этот раз – принимая результат дела своих рук, результат, который был шагом вперед, был изменением, а не повторением одного и того же в тысячный раз. Она плакала по миру, по себе. Она плакала по Вель.       Мы смогли, ты слышишь? Мы справились с тобой. Через все, что терзало и бросалось на нас, через все, что мы потеряли, через все, что мы с тобой прошли. Мы справились. Ты слышишь, Вель? Мы справились.       Касаться ее было больно. Даже мыслью ее касаться было больно, и слезы текли, текли и текли, как кровь по ее венам. Вот же она, стояла рядом так близко, живая, здоровая, невредимая. Дана знала, что она жива, чувствовала всеми клочками своей души, хоть и не видела. Она была где-то далеко, очень далеко, но она была.       Можно было отбиваться от нее и пытаться уйти от нее, чтобы она не погибла, когда Дана выбрала погибнуть от руки Инди’Агона, чтобы завершить Танец.       Можно было прогонять ее, отворачиваться и не пускать ее, пытаясь сберечь ее от себя самой.       Можно было отнимать у себя самой и у нее возможность быть счастливыми, когда счастья не предполагалось, когда смерть была так близко, а ноша так тяжела, что на счастье просто не оставалось никаких сил. Лишь бы выжить.       А можно было по-другому.       Теперь, когда она взглянула иначе на Танец, на свое место в нем, на его окончание, на все, теперь можно было иначе посмотреть и на нее. Теперь все выглядело совершенно иначе. И она тоже.       Дана запрокинула голову, всхлипывая, подставляя лицо мелким снежинкам, падающим с неба, сыплющим вниз. Они тихонько целовали щеки, будто пытались умерить ее боль, и у них это получалось. Я прогнала ее по тысяче причин. И по всего одной хочу вернуть сейчас. Хочу вернуть.              Дни шли. Солнца уже давным-давно не было на небе, так давно, что Дана и забыла его почти. И когда оно впервые проглянуло среди громоздящихся на небе серых туч, потряслась ему. Хлынули золотые лучи в мир, вызванивая победную песню на искрах сугробов. Засветились изнутри сосульки по краю крыши. Синие тени легли на снег. Море замерло подо льдом, впервые за долгие-долгие недели расслышав первый тихий шепот о весне. Она придет. Что бы ни случилось в мире, весна придет.       Дана шла по берегу моря, робко подставляющего замерзшую спину под ласковую солнечную руку. Шла с легкостью, позволив себе вспомнить свою эльфийскую кровь, ставить стопы прямо на поверхность ледяного наста, не проваливаясь в сугробы по колено. Так было куда легче.       В груди ее мягко переливались солнечные лучи. Ночь все равно полнилась болью, она все равно плакала, она стенала и выла, но теперь – не так, как раньше. Потому что теперь был еще и день, и в этот день было что-то кроме боли. Оно начало существовать. Оно начало приходить и задерживаться на дольше, чем на пару минут. Вот как сейчас, когда солнце дышало и стучало в ней, когда в мир вернулась радость. Солнце ее радости возвращалось к ней, ее жизнь возвращалась к ней.       Танец закончился, и она приняла это. Приняла тот факт, что сделала все, что могла в тех обстоятельствах, в которых оказалась. Ей не за что было себя винить больше. Просто потому, что она действительно отдала все, что у нее было, не жертвуя и не пряча ничего, а значит, иначе не могла. Она сделала все, на что была способна, что-то у нее получилось, что-то нет, но все это – она отпустила. Потому что перестала нести за это ответственность, когда Танец закончился.       Мир выжил и жил прямо сейчас без нее. Он справлялся. В нем много всего происходило. Часть была ужасной, часть воодушевляющей, часть нежной, часть полной ненависти, часть грустной, часть счастливой. В нем было все. Теперь в нем было все, не только один Танец, не только одна задача, а много-много разных задач и свобода выбора между ними. В нем была Дана, определяющая собственное направление, отвечающая за себя саму, выбирающая собственную жизнь. В нем была Дана, у которой больше не было особой судьбы или особой задачи. Только она сама и только ее собственная жизнь. А за границей этой жизни начинались границы жизней других людей.       Задумчивость теперь стала ее спутницей вместо ярости, отчаянья и вины, которые ушли, стоило провести с ними достаточное для них количество времени. Задумчивость шагала с ней в ногу, обнимала за плечи, молча смотрела в глаза. Шептала тихо на ухо, называя вещи своими именами, когда Дана делала что-то, казалось бы неосознанно.       Например, приходила в сны Вель по ночам. Знала, что не должна была, знала, что это мучает ее, что это ее терзает, но ничего не могла с собой поделать. Скучала по ней. Скучала по ней – шептали губы Задумчивости в ее голове, шептали снова и снова. И можно было делать вид, что это не так, можно было отрицать, отворачиваться, уходить, бежать от этой правды. Но Дана не хотела этого делать, а Задумчивость соглашалась с ней в этом и поддерживала весьма. Дана хотела ее видеть. Потому что вещи в мире менялись, все время менялись, хоть немного, но трансформируя собственное бытие каждый миг. Люди менялись. И менялись обстоятельства. И вот теперь, теперь эти обстоятельства тянули ее к Вель, и поделать с этим она ничего не могла.       Снег похрустывал, поскрипывал под сапогом, пока она бродила по льдинам. Перетирались сухие на морозе снежинки, кололись друг о друга, крохотными щитами отражая свет огромного Роксаниного щита. Дана шла, шла вперед, сегодня – куда дальше, чем обычно, на горизонт, туда, где небо делилось с морем ровной полосой, туда, в синь, в которой купалось упитанной рыбой зимнее солнце. И вдруг – пришла.       Льдина обрывалась перед ней, а дальше, за ее краем качалась на волнах белая ледяная каша. Дана охнула, как вкопанная остановившись на краю ледяного щита. Она так глубоко ушла в свои размышления, что даже не заметила, как пришла сюда, вышла к этому обрыву мира. Она обернулась, обвела глазами огромный мир, охватывающий ее со всех сторон. Позади, далеко-далеко, белая полоска суши с маленькими домишками по краю. Вправо и влево однообразно белый ледяной щит сомкнутых челюстей замерзшего моря, а впереди, насколько хватает глаз, белая каша. И по горизонту тонкая ниточка сини. Будто поясок на платье хохочущей девчонки, тонкий поясок глубокой лазури между небом и морем.       -Скоро придет весна, - прошептала Дана морю и улыбнулась. И море в ответ зашелестело ей мутной кашей льда, закачало его из ладони в ладонь. Мол, смотри, как я могу, смотри, как я таю, смотри, как я теплею. Скоро мы снова будем петь в полный голос с тобой, а не шептать.       Она уселась на край льдины и сидела так еще долго, подставляя лицо солнечным лучам и позволяя им греть свои щеки, впитывая его впервые за столь долгое время.       А потом, когда ноги все-таки закоченели в давно прохудившихся ботинках, поднялась и направилась обратно, в сторону своего домишки на берегу.       Чудно отсюда было смотреть на береговую линию, непривычно. Будто грибы или валуны по ней разместились крохотные сарайчики, в каких местные рыбаки хранили в зиму свой скарб, а кое-кто даже и рыбацкие легкие лодчонки. Далеко-далеко за ними виднелась тонкая полоска леса, а где-то еще дальше по словам местных вставали горы.       И по ту сторону гор Ликард Тан’Тамаранид отчаянно сражался за свою родину, пытаясь противостоять армии Инди’Агона. По ту сторону была Файиль с огненными глазами. По ту сторону были дермаки. И еще Авьен, Авьен была где-то с ними. Интересно, Мефнут вернулась к ней, нашла ее?       Под сердцем затянуло, Дана поморщилась, потерла его кулаком. Не до конца она отпустила все же, эта вина, все еще была здесь, все еще тянула ее туда, но теперь иначе, теперь по-другому. Не потому, что она не справилась, не потому, что все это было ее ответственностью, с которой она понятия не имела, как быть, приводящей ее в ужас. А потому, что там, посреди всего этого, остались люди, которых она любила. Люди, за которых болело ее сердце, по которым это сердце тосковало.       Глаза бегали по прибрежной линии, почти и не видя ничего.       Торговки на рынке говорили, что Ликард потерпел поражение под Ронтисом и отступает в Дер. Это означало, что скоро он будет здесь, в нескольких днях пути от взморья на юг. И с ним, скорее всего, будет и Авьен. Она ведь примкнула к его войску, она должна была оставаться в безопасности подле него, если можно было назвать безопасностью разгар войны.       Ну и что ты изменишь, если вернешься к ним? Силы у тебя больше нет, ты бывшая Аватара закончившегося Танца. Толку им от тебя? Аватарой ты не помогла, так как можешь помочь просто самой собой? И что это будет? Скорее всего, твои Спутники уже примкнули к войскам Ликарда. Кем ты вернешься туда? Сейчас, небось, считают тебя мертвой или плененной Сетом, и как-то справились без тебя. Скорее всего, примкнули к Ликарду, поверили ему. И если ты окажешься живой, они снова встанут перед выбором, за кем идти. Зачем это нужно?       Она поморщилась, растирая кулаком грудь. Там ныло, снова заныло, стоило только вспомнить о старых друзьях, прикоснуться кончиками пальцев памяти к их лицам. Она бы так хотела им помочь. Так хотела бы быть рядом с ними сейчас. Но не смела.       Какое-то движение впереди отвлекло ее от сумрачных размышлений. Дана прищурилась: на берегу кто-то сидел, раскачиваясь взад-вперед. Левее ее домика, на выброшенном морем бревне, обросшем снегом за долгую зиму. Кто-то в темном плаще, и ветер доносил от него к ней стон боли.       Ноги сами свернули в ту сторону, она пошла по снегу туда, на голос, на плач. Голос был женским, и пока она приближалась, сумела разглядеть в деталях согнувшуюся пополам фигуру. Женщина средних лет причитала, обхватив колени руками, сотрясаясь от рыданий. Дана чувствовала ее горе даже отсюда, огромное, подлинное человеческое горе.       Она подошла ближе. Женщина вздрогнула, завидев ее, всхлипнула еще раз, стыдливо вытирая ладонью залитые слезами щеки.       -Я как-то могу вам помочь? – тихо спросила она, чувствуя, как чужое страдание соприкасается с ее душой, как что-то внутри нее распознает его, узнает, называет своим именем еще до того, как женщина произнесла его вслух. Она потеряла кого-то очень дорогого и не знала, как жить дальше. Сердце в груди Даны сжалось. Теперь она знала, как это больно на самом деле.       Женщина вскинула на нее измученный взгляд покрасневших, опухших глаз. Попыталась было что-то отрицать, уже мотнула головой, как вдруг слова вырвались из нее, будто речная вода из плотины, хлынули вместе со слезами наружу.       -Маген погиб! Дурак упрямый, полез удить под лед, поскользнулся и свернул себе шею! А я говорила ему, говорила ему, подожди! Скоро уже весна, совсем еще немного осталось, и пойдешь ты ловить на своей лодке! Но нет, упрямый, все твердил, что Гиде на свадьбу надо справить новое платье, а для того деньги нужны, и полез в полынью, окаянный! Бедный мой, любимый мой дурак, как же я без тебя теперь?!..       Вот это горе было перед нем, прямо перед ней, такое большое, такое искреннее, такое страшное. Дана знала его – бессилие, стоящее за ним, бессилие изменить, опускающее руки, отнимающее силы, лишающее разума. Дана знала, как тяжело быть в этом бессилии одному, как невыносимо оставаться в нем, чувствуя свои собственные руки-плети, не способные подняться со льда.       Ноги сами понесли ее вперед. Тело наклонилось, уселось на бревно рядом с женщиной. Руки обняли ее, согревая контактом. Она плакала, и Дана просто сидела рядом с ней. Просто сидела рядом и слушала ее слезы, и проживала ее боль вместе с ней. И это было легко. И это было правильно. Не потому, что ей самой не хватило страдания, но потому, что она его уже прошла. И она знала, что делать.       А потом женщина успокоилась немного и сказала, что ее зовут Вияда, что у нее осталось две дочери и сын, и что она торгует пирогами на местном рынке. Дана пригласила ее к себе в домик, и они пошли пить чай и перекусили вчерашней рыбной похлебкой. И просидели до самого вечера, просто разговаривая друг с другом. О жизни, о море, о рыбе, о людской любви, о детях и том, как тяжело нынче, когда война, и о том, как хорошо было, когда этой самой войны не было.       В конце вечера женщина поцеловала Дану в обе щеки, заглянула ей в глаза с теплом и проговорила:       -Дай Мать-Мегара тебе счастья, любви и детишек побольше, Дана! У тебя золотое сердце. Спасибо, что была со мной сегодня, девочка, ты так мне помогла! Спасибо тебе!       И ушла. А Дана осталась одна в своем домике, вытянувшись всем телом на топчане и ощущая, как постепенно рассасывается чужое присутствие, как уходит ощущение другого человека из поля, что окружало ее.       Почему она помогла? Потому что могла. Она долго трогала это место так, эдак. И когда натрогала, вдруг рассмеялась, усмехнулась, чувствуя, как горечь в груди мешается с удивительным облегчением.       Она ведь и впрямь не могла иначе. Как-то так само получалось, что она умела вот это – слушать, быть рядом, помогать проходить через сложное, потому что сама уже прошла через это. Как-то так получалось, что как только появились силы, как только ее собственная боль самую чуточку ослабла, она сразу же сумела принять и помочь прожить другому – чужую.       Не можешь ты взять и перестать помогать. Даже когда громче всех кричишь, что не хочешь этого всего, что устала от этого. Даже тогда первым делом что ты сделала?       Впрочем, это ведь тоже было неправдой. Она лежала, лежала и смотрела на танцующее пламя по ту сторону печной заслонки.       Теперь то, что она делала, отличалось. Теперь оно было другим, не таким, как раньше. Раньше она пыталась решить все проблемы других сама, взваливая их на саму себя. Раньше она несла ответственность за других людей и решала за них, надеясь, что спасет их так. Сегодня она просто была рядом с этой женщиной, просто слушала о ее боли, не пытаясь изменить, не советуя ей что-либо делать, не пытаясь решать за нее. Она просто была рядом, и это оказалось куда нужнее и куда честнее. Это не опустошило ее. И это действительно помогло кому-то. Не изменило мир, не остановило войну, одним мановением руки не совершило чудо. А по-настоящему помогло, позволив кому-то на мгновение ощутить себя чуточку лучше.       Как когда она ощутила себя лучше в первый раз в тот самый миг, когда поняла, что Мефнут и остальные спасают ее от смерти. Что им не плевать. Что они нашли ее и не позволили тем жутким существам увести ее в Остол Горгот. Что кому-то было до нее дело в тот момент.       Наверное, тогда она впервые позволила себе принять помощь от других по-настоящему. Не кляня себя за это, не обвиняя себя в собственной ничтожности, некомпетентности, слабости. Тогда она нуждалась в помощи, и ей помогли, и это исцелило часть ее. И сейчас она в каком-то смысле вернула долг, когда помогла этой женщине пройти через ее личную бездну мхира. И все это было наконец-то по-настоящему. Все это было реально, несложно и принесло облегчение всем.       А на утро в дверь ее дома кто-то поскребся, что донельзя ее удивило: раньше к ней никто не приходил. Когда она распахнула дверь, по ту сторону обнаружила вихрастого мальчонку лет десяти без одного переднего зуба, который держал в руках что-то, завернутое в тряпицу.       -Меня мама послала к вам, - сообщил он ей, доверчиво и открыто глядя в глаза. – Сказала отнести вам пирог. Он вкусный, с капустой и луком.       -Спасибо большое тебе, - мягко ответила ему Дана, принимая из его рук тряпицу с пирогом, - и маме тоже передай большое спасибо от меня.       -Ага, - кивнул мальчонка. – Еще она сказала, будет рада видеть вас у нас в гостях. Мы живем у пристани, в доме, где флюгер в виде кренделя. Приходите, когда сможете.       -Спасибо за приглашение, я с радостью, - кивнула ему Дана.       -Хорошего вам дня! – мальчишка важно ей кивнул и побежал прочь.       Дана проводила его взглядом, а затем развернула тряпицу. Пирог был надкусан с одной стороны.              В тот день она долго бродила у кромки моря, жуя пирог и думая о том, что люди, наверное, просто не могли жить в отдалении от других людей. Невозможно было существовать в полной изоляции, коли ты даже этого и хотел. Все равно как-то так получалось, что даже когда ты сам уходил от мира, мир приходил к тебе в ответ. И в этом тоже было тепло.       В этом было про равенство, про равновесие и гармонию, про то, что одно не могло существовать без другого, про обмен. И в этом обмене, в этом равновесии крылось то самое, что она так долго искала, чего так долго была лишена. В нем проходила граница между небом и морем, в котором небо и море переставали переливаться друг в друга. И как только они переставали это делать, они становились. Становились самими собой.       Так и я. Пока я была Аватарой и сливались с другими, я убивала себя. А вот сейчас, когда я перестала это делать, я чувствую себя такой живой. Такой сильной, настоящей, такой опорной. Как бы это парадоксально ни было, но только сейчас я по-настоящему могу кому-то помочь, потому что теперь я стала собой. Я стала самой собой.       В эту ночь впервые она больше не плакала, а просто грезила, и вместо белоснежного щита внизу под ней тихо переливалось голубое, напитанное цветом море. А она лежала на его волнах, покачивалась тихо и подставляла лицо солнечному свету, целующему ее щеки.       А на утро она собралась, причесалась, прихватила с собой запеченную рыбу в тряпице и пошла в гости к Вияде и ее детям.       И море улыбалось ей искрящимся снегом. И шептало о том, что пришло время возвращаться в мир.